НЕПРОЩЕНИЕ. Анатомия одной частной семейной драмы

Легка на помине!

Не открою. Ни за что не открою!

Пусть стучит! Постучит и уйдёт.

Вот бы так же легко запереть на замок беспощадные воспоминания, укрыться за крепкой дверью от своей бесталанной судьбы!..

Не помню, как доплелась до кровати.

Господи, я-то думала: всё в прошлом. Сколько лет, сколько горьких беспросветных лет я этим прошлым жила, словно путами повязанная… Сколько сил душевных, моральных положила, пытаясь от этого прошлого избавиться… И всё одна, от всех тайком, никому не жалуясь, никому не открываясь… И вот, поди ж ты, догнало меня-таки это прошлое, догнало! Мало, что ли, мне горя Николай мой принёс?! Вся моя жизнь кувырком полетела из-за такого же байстрюка… Столько лет страданий, чтобы всё снова повторилось?!

Хлынули слёзы, и я ничего не могла с ними поделать. Захлёбываясь, задыхаясь, я вжималась лицом в подушку, кусала её, только бы никто не услышал, как я вою.

Всю жизнь, всю свою долгую нескладную жизнь я не давала себе ни малейшей слабины, скрывала слёзы от посторонних глаз. Не имела права, иначе, наверное, не выдержала бы, давно бы сломалась. Мы, бабы, пережившие войну, в большинстве своём, не просто закалённые, мы ― из кремня, из стали ― двужильные, несгибаемые. Ничто не смогло нас сломить. Ни война, будь она проклята! Ни похоронки… Ни голод ― когда вымениваешь на рынке оставшиеся вещи на картофельные очистки, чтоб накормить пять душ, потому что продуктовые карточки на целый месяц украли… И репрессии пережили, искромсавшие не одну семью, в том числе, нашу. И пашешь изо дня в день на износ, хватаешься за каждую возможность «подхалтурить» после работы, потому что вечная угнетающая нужда, когда над каждой копейкой трясёшься, когда отказываешь себе во всём, чтобы как-то выжить… И годы одиночества ― щемящего безнадёжного бабьего одиночества…

И тут вдруг заявляется эта крашеная. И не одна ― с детьми…

И что-то там внутри надорвалось…

Я давным-давно смирилась с тем, что счастья женского мне не видать. Смирилась, что молодость уходит, красота увядает, а ты так и не узнала простых бабьих радостей! Каково это нарядиться в обновку и закружиться в вальсе ― не «шерочка с машерочкой»2, а опираясь на мужское плечо? Каково это ― засыпать, прижимаясь к крепкой мужниной груди? Наконец, просто вдохнуть, стирая, запах мужского белья ― не отцовского, сыновнего или зятева, а своего собственного мужика?..

Сколько лет я гнала от себя эти мысли. Гнала, потому что знала: нужно быть сильной, чтобы выжить, поставить детей на ноги, выучить. Мы многие тогда так жили. Не сегодняшним ― завтрашним днём. Надеждой на то, что, если уж не мы, так хоть дети наши получат свою толику счастья. Потому что наше счастье сожрала война, потому что доля наша такая ― женщин, принёсших в жертву войне свою юность, женскость, своих мужиков…

И я терпела. Столько лет терпела! Жилы из себя тянула, но терпела… Разве ж могла я позволить себе разнюниться, когда на руках у тебя пять душ: двое детей, старики родители, ну, и ты сама? И все толкутся в одной комнате в коммуналке, где вся твоя жизнь, вся ты ― как на ладони. Нет, не на ладони, ― на лобном месте!!! Ничего личного, ничего для себя! Где уж тут плакать?!

Вот и прорвалось…

Или надорвалось…

Я выла, вцепившись зубами в подушку, натянув на голову одеяло…

* * * * *

…Почему в квартире так тихо?

Ну, разумеется, уже глубокая ночь…

С трудом сползла с постели. Голова тяжёлая, тело ― будто не моё, ломит так, словно катком по нему прошлись. Ох-хо-хо, годы мои, годы скрипучие! Вот в такие-то минуты и вспоминаешь, что тебе уже шестьдесят шесть(!), что ты, по сути, уже глубокая старуха…

Осторожно, чтобы не разбудить спящих, потащилась на кухню. Попила воды, умыла распухшее лицо. На это ушли все силы ― будто тяжёлую работу проделала.

Присела.

Вот и эта табуретка, и этот раскладной стол, да и всё в этом доме ― каждая полочка, каждая деревяшечка, железка ― сделаны, собраны, прибиты умелыми Володиными руками…

Нам было так хорошо всем вместе! Пусть иногда шумно и беспокойно ― шутка ли, четыре поколения в одной квартире! Но нам-то не привыкать ― давно ли в одной комнате теснились?! А тут ― хоромы, у каждого своя комната, отдельная…

И вправду, хорошо было!

Так больше уже не будет. Никогда. Потому что самое обидное, самое горькое в моей жизни снова повторяется с жестокой, беспощадной точностью. Мне ли забыть, как с того злосчастного дня, когда ОНИ заявились в мой дом, жизнь моя полетела под откос?!

И вот всё снова повторяется…

А всё эта крашеная!

Чего, спрашивается, притащилась? Вот так и вторгаются в чужую семью… Как змея вползает…

А она, змея эта, спросила, нужны ли они здесь?..

НАТАЛЬЯ:

Фу ты, не верится даже, что всё уже позади!

Ну, теперь-то уж можно дух перевести.

Мальчики, вырвавшись на волю, помчались по лестнице вниз. Топот подняли такой ― ну, чисто, стадо слонят! Я шикнула было на них, чтоб не шумели, да, куда там! Засиделись на одном месте (Бориска уже даже носом клевать начал), разве ж их теперь утихомиришь?

А я, наоборот, ― ну, чисто выжатый лимон.

Вышло, правда, совсем не так, как хотелось. И всё равно я не жалею, что всё это затеяла. Главное, первый шаг сделан. Так-то вот!

Ну, а что до этих людей…

Алевтина Николаевна мне, в общем-то, понравилась. Примерно такой Виталик её и описывал, хотя, сколько там раз он её видел? Не знаю, конечно, насколько она искренна, но приняла нас, вроде бы, нормально. О Витальке всё расспрашивала.

И, главное, мы ж договорились встретиться, когда Владимир Иванович поправится. Правда, будет это уже после Нового Года.

Но, может, оно и к лучшему, что мы сначала с ней познакомились. В таком-то деле от женщины многое, если не всё, зависит. Это уж я точно знаю, по себе знаю. Так-то вот…

Нужно будет накануне Нового Года позвонить, поздравить. Заодно и напомнить о себе.

Ну, хорошо, а если вдруг Владимир Иванович не захочет видеться, снова откажется?

Нет, не надо о таком думать, а то, не дай боже, накличу! Будем надеяться, что всё получится. Должно получиться!

А вот что до Вероники, так для меня эта сестрёнка Виталькина пока что загадка.

Интересно, что она сейчас чувствует, узнав, что у неё есть брат? Ну, а что бы я чувствовала на её месте? Даже не знаю… Ну-у-у, обрадовалась бы, наверное… Только я не удивлюсь, если она не захочет делить отца, ревновать станет ― привыкла же, что всё внимание ей одной.

Что ж, пусть знает, что она у своего отца ― не единственная. И у её брата и наших детей не меньше прав, чем у неё и её сына! Так-то вот!

И всё равно непонятно, как же так вышло, что она только сейчас от меня о Виталике узнала?! Нескладно как-то получилось. Только, разве ж могла я предположить такое?! Я ведь хорошо помню, что Виталик рассказывал, как они общались. Правда, она ещё совсем дитём была. Почему же родители скрыли от неё, что у неё есть брат?

Может, и не нужно было миндальничать, и так вот прямо взять и спросить у Алевтины Николаевны: почему, собственно?! Интересно, как бы она мне в глаза посмотрела, а?

Ей богу, не успокоюсь, пока не докопаюсь до правды! Такие вот дела!

Впрочем, у меня тут сейчас вторая серия предстоит ― нужно ж теперь обо всём Виталику сообщить. Как-то так поаккуратней…

Я взглянула на часы. Божечки! Это сколько ж мы там пробыли? Почти три часа?! Совсем потерялась во времени! Виталька-то мой, небось, давно подъехал. И сейчас точно рвёт и мечет.

Только у меня отмазка железная ― я ж его отговаривала: не надо, мол, за нами приезжать, сами бы прекрасно на автобусе добрались. А он: заберу, да заберу! Так что нечего…

А вон и он ― наш красный «жигулёнок» (Виталька его «лялечкой» зовёт), стоит, как и условились, неподалёку от автобусной остановки.

Заметив машину, дети рванули вперёд. Где уж за ними угнаться по укатанному-то снегу, ещё и на каблуках! Пока добралась до машины, мальчики уже привычно толклись на заднем сиденье.

– Ты зачем, ёлки, это затеяла?

Ох уж, эти деточки, уже успели доложить!

Виталик произнёс это тихо и как-то бесцветно. Ни тебе возмущения по поводу долгого ожидания, ни тебе хоть каких-то эмоций по поводу услышанной новости.

– А ты что хотел? Давно надо было это сделать! ― парировала я. ― Ты сам прекрасно знаешь: я хочу, чтобы у Ромашки и Бориски был дедушка. Мы оба этого хотим. Так-то вот!

Этот свой ответ я отрепетировала заранее. В конце концов, я что, пошла на всё это ради себя? Нет, ради него и наших детей. Потому-то никто не смеет упрекать меня или уверять, что не нужно было этого делать!

– Знаешь, пап, ― неожиданно подоспела поддержка с заднего сиденья, ― мы хотим, чтобы у тебя тоже был свой папа! Правда, Бориска?

Младшенький, хоть и плохо понимал происходящее, с готовностью угукнул.

Виталик откинулся назад на подголовник и закрыл глаза. Так и сидел, молча, не двигаясь.

Дети тоже притихли.

Вот что прикажете делать в такой ситуации?

Так и не дождавшись мужниных расспросов, я принялась делиться своими впечатлениями о людях, которые, так уж вышло, ― его самая что ни на есть кровная родня. Рассказала ему про то, как приняла нас жена Владимира Ивановича. И о том, что отец его в больнице. И о сестре его сводной Веронике…

Наконец я выдохлась.

А Виталик так и не проронил ни слова.

Потом выпрямился, завёл машину и тронулся с места.

Что ж, понимаю: нужно время, чтобы переварить всё услышанное.

Как бы то ни было, дело сделано! И, кто знает, может так статься, что наша с Виталькой жизнь, и впрямь, повернула на новую колею? Такие вот дела!..

ВИТАЛИЙ:

Приехал я за своими чуток раньше, чем договаривались. Ещё не меньше четверти часа ждать!

Та ладно, ёлки, подождём.

Если честно, когда мои ушли, и я остался один, поначалу обрадовался даже. Обычно я только мечтать могу о покое в доме. Пристроишься, бывало, на диване отдохнуть с часик, телек посмотреть, а пацаны тут как тут ― толкутся чуть ли не на голове. А тут вдруг, ёлки, такая возможность ― спокойненько себе, без помех, хоккей посмотреть ― отборочный матч чемпионата СССР. Кайф!

Но потом ловлю себя на мысли, что что-то не то ― как-то не по себе мне в пустой квартире.

Смотрю хоккей, а на душе неспокойно: и куда это их понесло? А тут ещё и матч оказался фуфлыжным ― не игра, ёлки, одно расстройство!

Короче, как только матч кончился, я подорвался из дома.

Дороги почти пустые ― народ к телекам прилип. Еду себе не спеша ― скользковато, ёлки, да и куда спешить, собственно? ― времени навалом. Еду, а сам гадаю: интересно, куда это, всё-таки, Натаха намылилась с детьми на ночь глядя?! И, главное, молчат, как партизаны на допросе. Нужно было таки прижать её, допытаться. Теперь вот ломай голову!

Говорила: к знакомой какой-то. Та ладно, что это за знакомая такая, что мужу сказать нельзя?! Ну, точно хотела перед кем-то детьми похвастать. Они ж, бабы, это любят! То-то нарядила пацанов, как на именины. Ну, так скажи, чего тут секреты разводить?!

Нет, ёлки, что-то тут не сходится!

Если пораскинуть мозгами, может, речь идёт о покупке «с рук» подарков к Новому Году. Задолбал, ёлки, этот дефицит! Чтоб достать что-нибудь стоящее, нужно с высунутым языком хорошенько побегать. Ну, это точно не для меня. А вот для Натахи моей это уже давно стало делом привычным. Нынче развелась тьма-тьмущая фарцовщиков всяких там, спекулянтов! Вот у этих можно купить и шмотки импортные, и разные вкусности.

Что до шмоток ― этим добром мы себя в Германии обеспечили ― шкаф вон, ёлки, трещит, не закрывается, а вот с дефицитными продуктами посложней будет ― ладно там, консервы, а колбасой, мясом наперёд не запасёшься.

Только, опять же, к чему весь этот режим суперсекретности?!

Та ладно, может Наташка просто лично мне какой-то сюрприз на Новый Год затевает? Потому и не сказала. Только зачем, ёлки, пацанов на край света тащить? Оставила бы дома. Что, я бы с ними не посидел?

Да-а-а, выглядит не слишком убедительно! Но ничего более вразумительного в голову почему-то не приходило.

Та, ладно, ёлки, занятие безнадёжное!

Короче, припарковался я на видном месте рядом с остановкой.

Придётся подождать.

Сижу, ёлки, жду…

Пока ждал своё загулявшее семейство, я прошёл все стадии этого не слишком приятного занятия (вот не зря же умные люди говорят: нет ничего хуже, чем ждать и догонять!). Вначале музыку слушал (магнитофон-кассетник был первой «игрушкой», которую я в свою «лялечку» установил). Вроде, даже подремал чуток. Потом стал потихоньку заводиться: и чего это они там валандаются? Чем это, ёлки, можно заниматься, зная, что я их тут жду?!

Раздражение понемногу переросло в беспокойство: может, случилось чего?

Вот тягомотина!!!

Посмотрел на часы ― та ладно, всего-то минут на десять запаздывают. Просто жду я их тут уже почти полчаса, а кажется, ёлки, целую вечность! Так что паниковать ещё рано.

Выйти, что ли, пройтись? Снег, вроде, не идёт.

Прогуливаюсь себе вдоль пятиэтажки, вытянувшейся вдоль дороги, разглядываю горящие окна ― а вдруг увижу их в окне? Вот баран, ёлки! Ну, что мешало узнать адрес?! И с чего это я взял, что они ― именно в этом доме? Рядом, вон, другой, такой же. Одинаковые. Рядочками стоят. Черёмушки, ёлки!

Та, ладно! Ну, узнал бы я этот адрес, и что? Не вламываться же к чужим людям!

Примечания