Ермак. По следам легенды. Историческое расследование

Глава 1. Покои владык сибирских

Вряд ли вы встретите на карте мира название этого города. Меж тем в прошлые века, во времена существования Российской империи, город этот был удостоен чести значиться на всех европейских картах наряду с Парижем, Римом, Берлином, Веной, Петербургом и Москвой. И говорили о нём уважительно, иногда даже шёпотом, с боязнью и трепетом, потому как оказаться в нём хотел далеко не каждый. А кто и ехал туда, то обычно не по своей воле, а по царскому указу, с добавлением к тому: «…направляется имя рек такой-то… на жительство в места, не столь отдалённые».

Служил тот город не только местом ссылки тех, кто с законом не в ладу, но и прочие заезжие люди никак не могли миновать его, не получив разрешения на проезд от главного сибирского воеводы. Пришло время, и тех воевод сменили губернаторы, оставаясь все так же полновластными сибирскими властелинами.

Природа сама подсказала для главного сибирского города одно из лучших и красивейших мест во всём неохватном крае тайги, своенравных рек, озёр и болотных топей, поместив его на вершине холма при слиянии двух водных стихий: Иртыша и Тобола.

И на том мысу царским указом заложили град под названием Тоболеск, а все земли вокруг подчинили власти наместников самодержавных правителей.

Год за годом тянулись, текли, как речные воды, века, отстукивали часовым боем дни, годы, менялась власть и её ставленники… После того как город покинула изгнанная из столицы семья последнего Российского императора, пришла власть иная, оказался Тобольск, как и многие старинные русские города, не в почёте, а в самой что ни на есть опале. Хорошо хоть на прежнем месте позволили остаться, не обнесли колючей проволокой, желая искоренить былые заслуги.

А что осталось? Память народная отживших свое старожилов о прежнем величии города да покосившиеся домишки от прежних крепких хозяев, а еще музейные экспонаты под стеклом в пыльных витринах. И тишина по ночам, пронзаемая тревожными гудками пароходов, подающих сигнал о своём прибытии. Да реки ещё текли всё так же неумолимо в сторону северных морей, неизменно затапливая город по весне и надолго отрезая его от внешнего мира.

Но жизнь внутри городка по-прежнему теплилась, пусть не столь активно, как в былые времена, но горожане были и тем довольны, занятые кто домом, кто работой, поездками по гостям или пустыми соседскими разговорами.

В городе остались от прежних времен две школы, две больницы, две тюрьмы, один институт, полдюжины техникумов и полтора десятка магазинов. Но главной гордостью служил местный музей, основанный когда-то в императорскую годину и с тех самых пор существовавший за счёт государства без особых перемен и треволнений. Не сразу, но со временем музей разместили в палатах изгнанного, а точнее убитого революционным матросом владыки, чьи мощи теперь покоились также рядом на архиерейском дворе в древнем и почитаемом соборе. А именем революционного матроса власти без лишней скромности нарекли одну из городских улиц.

После безвременной гибели сибирского владыки его покои недолго пребывали без хозяина. Вскоре там разместили отловленных и свезённых отовсюду беспризорников. Злые и обиженные на весь белый свет, лишивший их непонятно за какие грехи родителей, голодные оборванцы в короткий срок привели роскошные владыческие покои в состояние, близкое к скотскому: выломали старинные иконы из резных иконостасов, украшавших две домовые церкви, и топили ими нещадно дымивший камин. Шторы из парчи, висевшие на огромных в рост человека окнах, сгодились оборванцам на плащи и накидки, из-за обладания которыми они вели непрестанные потасовки. Портреты с изображениями предшествующих митрополитов и архиереев они порезали на игральные карты и часть из них удачно обменяли на картошку и прочую снедь на местном рынке.

Но больше всего их притягивали дубовые перила, обрамляющие мраморные лестничные переходы меж этажами. К ним с раннего утра выстраивалась очередь из чумазых оборванцев, мечтающих получить право хоть разок скатиться вниз по широченным перилам под несмолкаемый визг соплеменников.

Наконец новая власть, не выдержав буйства и неукротимого разгула голоштанной братии, больше напоминавшей несовершеннолетних разбойников, тем более что в самом городе и вокруг и без того хватало заправских бандитов и выпущенных на волю арестантов, решилась прекратить архиерейский бедлам и освободить стоящие у них под носом владыческие покои от озорников. Были предложения привести всех поголовно прямиком в простаивающие без дела тюремные казематы, но побоялись бунта малолетних арестантов.

Тогда встал вопрос о переселении их в Знаменский монастырь, находящийся в подгорной части города. Вот только в братском корпусе монастыря уже ранее разместился армейский лазарет для доблестных красноармейцев, участвовавших в классовых боях местного масштаба. Потому выбор свой и без того измотанные неразрешимостью свалившихся на них бед и насущных бытовых вопросов опять-таки направили на владения церкви христовой, вспомнив про загородный девичий монастырь.

В короткий срок собранный комитет из борцов за светлое будущее всего прогрессивного человечества единодушно проголосовал за вторичное освобождение ставших для власти немыслимой обузой архиерейских покоев от беспризорной вольницы.

Наряженная в лохмотья толпа оборванцев под неусыпной охраной бывших тюремных надзирателей, заскучавших без привычного дела, с заряженными наганами в руках, а некоторым после недолгих колебаний доверили даже трёхлинейные винтовки с примкнутыми для большей острастки штыками, выступила из Софийского двора под недовольный гул и нелицеприятные выкрики из толпы местных обывателей и сбежавшихся по этому случаю истово верующих граждан.

Кто-то тут же пустил слух, что будто ждут приезда нового владыки, успевшего принять новую антихристову веру, и по такому случаю освобождают прежние владыческие покои. Народ, и без того вздыбленный предшествующими событиями, ни в какую не желал принимать новую власть, но приученные подчиняться присланному кем-то сверху начальнику плевался, но терпел комиссаров в кожанках, перепоясанных отнюдь не Андреевскими, а пулеметными лентами со зловеще поблескивающими в них боевыми патронами.

Никого уже не удивляли, а тем более не волновали расстрелы, случавшиеся всякий раз со сменой власти. Больше настораживал надвигающийся на город голодный год и полная бесперспективность дальнейшего существования. Может, потому любой маломальский митинг, возникший по самому никудышному поводу, а повод всегда находился, перерастал в обычную бузу и столпотворение. Народ сбивался в толпу обычно подле Базарной площади и вскоре мигом обрастал зеваками, испытывавшими неукротимый, вполне понятный каждому смертному животный голод, каковой собравшиеся пытались утолить на тех митингах пищей для организма вредной, участвуя в общем галдеже и улюлюканье. Они с надеждой вслушивались в очередного пылкого оратора, предлагавшего то отменить комендантский час, то всем мужикам отрастить бороды и ходить при них до полной смены власти.

Вот только выступающие там горлопаны-ораторы ничего путного предложить не могли и каких-то новых способов, как добыть всем и каждому пропитание, не ведали. Чего уж там говорить о судьбе архиерейского дома, до которого не было дела не только властям, но даже самым что ни на есть квасным патриотам, ратующим за сохранение сибирской веры и самобытности.

Так или иначе, архиерейские покои вновь опустели, не дождавшись очередного хозяина… Ветер беспрепятственно гулял по его просторным залам, топорща не до конца сорванные обрывки некогда изящных, расписанных старательными мастерами своего дела обоев, со следами цветущих райских кущ, палестинских храмов и оазисов с ангелами, взирающими сверху с немым удивлением на деяния детей божьих. И сами горожане не могли до конца осознать, кто они теперь есть: страждущие путники, ведомые своим новоявленным Моисеем, или сыновья Каиновы, убивающие без разбора своих и чужих братьев, а может даже свежеиспеченные варвары, верующие лишь в золотого тельца, давно ими утерянного.

Если и была меж ними какая-то вера, то только в свою природную силу, дарованную им предками, дедами и прадедами, вскормившими сибирскую землю своим потом, слезами, вставшими грудью навстречу былым невзгодам и через это твердое стояние на родной земле уверовавшими в Божье покровительство и заступничество.

Потому рано или поздно вспомнилось им о былых делах, совершенных едва ли не былинными богатырями, пришедшими на эту землю когда-то первыми, смирившими воинственные народы, заложившими города и остроги и поплывшими на стругах по сибирским рекам всё дальше и дальше на Восток, до самого конца земной тверди.

Да и власть смекнула, что не скоро рай земной в их пределах наступит. А потому покамест не лучше ли вспомнить о тех былых делах и заслугах. Главное, есть на что кивнуть, кому без оглядки можно поклон отвесить. Как кому? Тому самому человеку, чей лик висел едва ли ни в каждом обустроенном по-хозяйски жилище на видном месте рядом со святыми образами. Коль иконы ныне, как сказывают, под запретом, то насчет героев народных пока что молчок. А в городе Тобольске тот герой слыл самым что ни на есть богатырем, ничуть не ниже, чем Илья Муромец или Добрыня Никитич.

Александр Невский с Дмитрием Донским, как выяснилось, происходили из княжеского рода, зато наш атаман числится то ли разбойником с большой дороги, то ли воинским начальником. Кто его разберет… В народе о нем и песни слагают, и рассказы разные услышать можно. Даже татары сибирские, с коими он хоть и не один год воевал, и то тайно к нему на могилу приезжают поклониться. Одно слово, героем он был и героем остался. И никто тому перечить не станет. А имя его Ермак Тимофеевич. О нем всяк человек в Сибири знает и уважительно имя его произносит…

Глава 2. Музейные раритеты

…Остался в Тобольске с царских времен музей, некогда опекаемый самим императором. Теперь же, решили местные властители дум и судеб, о том не столь давнем прошлом в наступившие лихие времена вспоминать не следовало и даже в мыслях лучше не держать. Хотя, если разобраться, вроде бы ничего в тех музейных коллекциях особо противозаконного или, сохрани Господь, противного к свершившейся революции в музейных сокровищах многочисленные комиссии не обнаружили, а что и было, спешно предали огню или на свалку свезли от лишних пересудов. Главное, отыскали проверяющие среди многих вещей и предметов статую того самого Ермака и портреты его, маслом написанные. Никто и спорить не стал, когда постановили разместить в бывших архиерейских покоях те портреты, а саму статую водрузить у самого входа, а в залах оружие былых времен разложить, чтоб народ иных мыслей в пустых головах не держал и, глядючи на те древние изделия, о тех диких народах дурно не думал.

Сказано – сделано. Мигом всё перевезли, каждой вещице свое место определили, штат для охраны завели из числа людей знающих, плату за вход определили. И потекла жизнь музейная, мало отличная от прежней. И народ вслед за тем успокоился, перестал ждать владыку нового, поскольку палаты его иным делом заняты. А для пущей острастки поставили перед музейным домом осадные орудия дулами, направленными в сторону городских строений. Понимай как хочешь. Кто не совсем глуп, с тех самых пор всё правильно и понял, деткам своим завещал: живите в ладу с новой властью, какой бы она ни была, и об иных порядках сроду не помышляйте.

Так древний Тобольск медленно и неуверенно вписывался в новую жизнь. Он словно огромная груженая баржа, лишившаяся привычного буксира, уже по инерции входит в порт для швартовки, поворачиваясь то одним, то другим боком, подгоняемая течением и, наконец, со скрипом и скрежетом, ударившись о причальную стенку, замирает в ожидании своей дальнейшей участи.

Серая масса бывших губернских служащих спешно пыталась устроиться в новоявленные губ- и райотделы; кто простым бухгалтером в какую-нибудь артель или мастерскую; кто билетерами на речную пристань, стараясь изо всех сил продемонстрировать свою преданность и лояльность и тем самым обеспечить себя и семью хоть каким-то маломальским пропитанием.

Бывшие купчики не стали сидеть и ждать начавшихся чисток и проверок, а потому первыми умыкнули из города, осели в близлежащих деревнях и поселках, мечтая уехать куда подальше, лишь бы не столкнуться нос к носу со своими бывшими земляками. Проще было тем, кто служил на флоте. На них при новой власти оказался изрядный спрос, будь ты хоть матрос, хоть механик иль там кочегар. Нужны были и дрова для пароходов, а потому самые бойкие и шустрые мужички сколачивали свои артели по заготовке и вывозу пригодных к топке дровишек с отдаленных и близлежащих делянок, к тому же никем теперь не охраняемых и легко доступных каждому.

Начал потихоньку заполняться короткий срок пустующий централ тюремного острога, куда, опять же, понадобились охранники, которых в городе оказалось более чем в избытке. Многие пожелали быть нужными новой власти и жить на всем готовом и без особых хлопот вселяться в казенное жилье. За тюремную службу платили, да еще и обмундирование ссуживали из старорежимных запасов, правда, прежние погоны и кокарды с шапок предусмотрительно поснимали во избежание разных толков.

Потихоньку втянулись в свою новую службу и вновь набранные музейные работники из числа учителей, библиотекарей, а то и просто людей грамотных. С доставшимся им богатством, сваленным куда и как попало на нижнем этаже огромного архиерейского дома, следовало как-то разобраться, изучить, привести хоть в какой-то порядок.

Начала выходить единственная городская газета, и знание истории в новом свете происходящего оказалось как никогда нужным. Вот тут-то и возникли первые разногласия вокруг личности сибирского атамана. Секрет состоял в том, что едва ли не любому и каждому из живущих в Сибири нынешних советских граждан был он симпатичен и дорог. Но вот ведь какая закавыка выходила: как быть с местным населением, которому теперь стало позволено открыто и всенародно выражать свою волю?! Пусть не до конца, но в определенных пределах дозволенного. А ну как они пожелают объявить себя независимыми от всей страны, названной СССР? Как тогда быть?

Опять же, закавыка: на самом видном месте возвышался в городе возведенный в царские времена гранитный обелиск с хвалебной надписью: «Покорителю Сибири». Не сносить же его, право дело. И сад на том холме вокруг обелиска его имя носит. Есть над чем задуматься не только городским управителям, но и тем, кто на самом верху сидит. Стоит ли народ волновать ради памяти об одном человеке, к тому же много веков назад, по слухам, утонувшего, а может и убиенного. Пора бы и забыть о тех временах, о светлом будущем начать думать, кто ж мешает? Одним словом, история с Ермаком Тимофеичем темная, а у новой власти и без него забот хватало. Тем более все дела, случившиеся до революционного переворота, свершались не русским народом, а царями-кровопийцами. Вот и все ответы на те непростые вопросы…

Вняли тобольские начальники тем доводам и наиболее рьяных восхвалителей подвигов ермаковых казаков приструнили. Памятник пока что оставили как есть, до тех пор, пока сверху какое иное решение не спустят. А сад вот, во избежание лишних пересудов и неправильного понимания, переименовали в Пионерский. Тем более пионеры, как и ермаковы казаки, всегда и во всем первые. Чем худо? Кто не дурак, опять же, поймёт, а нет – так ему подскажут.

Не успели со своими домашними делами разобраться, как страшная война нагрянула. Тут и в самом деле не до самоопределения отдельных народов и наций, живу бы остаться. Все мужики в короткий срок на фронт ушли, а у тех, кто остался, старики да бабы, головы совсем другим оказались заняты. Долго после войны раны зарубцовывались. В Сибири хоть фронта и не было, а всё одно разруха едва ли не полная. Опять же, не до героизма, детей бы вырастить, хозяйство обустроить, пожить в тишине и спокойствии.

Впервые народ головы от земли поднял, когда первый спутник в космос запустили, а вслед за ним и Гагарина. Поняли, жизнь налаживается.

…Учился в те годы Пашка Хворостов в школе в начальных классах, когда услышал по радио объявление о первом в мире космонавте голосом самого Левитана. Впечатлился, побежал отца с работы встречать. И всё ему о том выпалил. Отец в ответ лишь улыбнулся, но ничегошеньки не ответил. Может, потому, что на работе о том узнал или в газете прочёл. Вот как-то так каждый из них эту новость по-своему принял. Но потом отец расщедрился и, отправившись на прогулку со своим спаниелем Марсиком, захватил с собой и Павлика.

Рядом с их домом через небольшой овражек находился засаженный когда-то хвойными деревьями сад Ермака, оставшийся в памяти старожилов именно под таким названием, хотя табличка при входе гласила: «Сад пионеров». Когда-то там была эстрадная площадка для танцев и даже кинотеатр, но со временем строения обветшали не столько за давностью лет, сколько от небрежности содержания. Эпоха всеобщего самовозгорания ветхого жилья была ещё впереди, но во избежание поджога или по иной причине эстраду и кинотеатр разобрали. А неподвластный огненной стихии шпиль монумента покорителю Сибири продолжал рассекать налетавшие на него ветра и с востока, и с запада в окружении вкопанных в землю пушечных орудий, окованных гроздьями цепей, служивших как бы предостережением всякому желающему переиначить прошлое.

Паша не помнил, о чем они тогда говорили с отцом во время их редкой совместной прогулки, но один свой вопрос он запомнил точно:

– Папа, а кто был этот Ермак?

Отец ответил в своей обычной манере:

– Вырастешь – узнаешь…

Может, не хотел отвлекаться от своих мыслей о чем-то более важном, а может и впрямь решил, рано сыну постигать вопросы истории, тогда как далеко не каждый взрослый может в них разобраться.

Но Пашка это запомнил и нет-нет повторял про себя:

– Ермак-ак-ак. Ер-мак-мак-мак…

Было в этом имени что-то притягательное и одновременно грозное, пугающее, видать, не зря его так прозвали. И не важно, кто он был на самом деле. Главное другое: имя само по себе многое говорило о том человеке.

Было оно весомо. Строго. Жестко. И для русского уха непривычно. Так и веяло чем-то древним, потаенно-заповедным, таинственным.

Может, уже потому Павел стал частенько повторять имя или прозвание человека, о котором ему самому было ничегошеньки не известно. Тогда он еще не знал, что можно в любой библиотеке взять энциклопедический словарь, найти имя сибирского атамана и прочесть о нем всё, что собрали ученые. Нет, он шел своей тропой, как странник, не доверяющий компасу, а веривший собственному чутью, интуиции, особым приметам, рассказам встреченных им таких же путешественников, знающих обо всем на свете.

Глава третья. Обелиск памяти

Спустя несколько месяцев после того, как декабристы пошли по этапу в Сибирь, государь император Николай I озаботился строительством памятника покорителю Сибири Ермаку в Тобольске. Заказ разместили на уральском Горнощитском заводе, а вот проектирование велось в столице. И история эта весьма интересна.

В 60-х гг. XVIII века одной из экспедиций на Урале «был найден 15—16-аршинный кусок мрамора, из которого решили сделать обелиск. С этой целью в 1768 г. в Петербург направили модель “древней пропорции”. Рисунки обелиска, отправленные в Петербург, сопровождались описанием, по которому можно составить некоторое представление о характере этого сооружения».

Но рисунки не получили одобрения. Обелиск казался «туповат», его предлагали увеличить за счёт приставной части. В конце концов, после долгих мытарств, в 1815 г. было приказано оставить все работы по изготовлению пирамиды, а части её хранить до другого употребления. Это «другое употребление» нашлось в марте 1827 г., когда возникло предложение поставить памятник Ермаку, использовав для этой цели имеющуюся на Горнощитском заводе почти готовую пирамиду. Предварительно было решено дать рисунок пирамиды архитектору К. И. Росси для исправления. К. И. Росси был перегружен работой и постоянно откладывал проектирование памятника Ермаку. Рисунок пирамиды пролежал у него до тех пор, пока, наконец, составление проекта памятника не поручили И. И. Гальбергу, В. А. Глинке, К. А. Тону. Затем к ним присоединился А. П. Брюллов. Каждый из архитекторов представил свой проект, стремясь в создании нового произведения использовать уже готовые части.

Чего только не предлагали именитые архитекторы! Здесь были вазоны и колонны; доспехи и пушки; рога изобилия; надгробные урны (в память сподвижников Ермака: Кольца, Пана, Михайлова, Мещерека); гербы Тобольской, Тюменской, Енисейской и Иркутской губерний. В нижней части памятника предлагалось поместить небольшую часовню, а в ней разместить хоругви, шлемы, кольчуги, оставшиеся от похода Ермака.

К исполнению был принят один из проектов А. П. Брюллова, существенно доработанный уже в процессе изготовления. Обелиск поставлен на высокий прямоугольный постамент. На двух противоположных сторонах постамента высечены надписи «Покорителю Сибири Ермаку» и «Воздвигнут в 1835 г.».

В декабре 1834 г. памятник был окончен. Он состоял из 54 мраморных и 40 гранитных деталей. Для выполнения цифр на обелиске в Тобольск отправили опытного мастера Николая Комарова, а в 1835 г. архитектором А. А. Монферраном были составлены три рисунка чугунных решёток для памятника, представляющих собою вариации одного мотива – ряда копий или алебард.