Операция «Вуду»

Настоящий текст представляет собой художественное произведение. Персонажи, сюжетные линии, организации, события и описанные обстоятельства являются вымышленными либо переосмыслены автором в художественной форме. Возможные совпадения с реальными людьми, организациями, компаниями или историческими событиями не являются умышленными.

Пролог

Москва, отделение реанимации Первой градской больницы, февраль 1976 года.

Аппарат ИВЛ выдыхал ровно, механически, как будто ему было всё равно. Виктор Гаврилович Панкратов — инженер шестидесяти трёх лет лежал под простынёй с обнажённым плечом, и в это плечо санитар Саша Дворкин только что ввёл содержимое шприца, которое не значилось ни в одном листе назначений.

Ночная медсестра Тамара Игнатьевна дремала за стойкой в конце коридора — за это её потом уволят, но не сейчас. Сейчас в палате было тихо, только капало из системы да шелестела бумага, которую Саша аккуратно подложил обратно в папку.

Панкратов открыл глаза. Не сразу — сначала дёрнулось веко, потом второе. Взгляд у него был мутный со сна и морфия, но когда он остановился на лице склонившегося санитара, что-то в этом взгляде изменилось. Не страх ещё. Удивление.

— Пить, — прохрипел Панкратов.

— Сейчас, — сказал Саша и не пошевелился.

Он смотрел, как меняется дыхание — сначала чаще, потом рвано, потом с паузами, которые становились длиннее одна другой. Он держал руку на запястье старика, не считая пульс, а просто ощущая, как тот уходит, будто вода в сливе, которую можно было бы придержать ладонью, но незачем.

— Ты не представляешь, — сказал Саша тихо, почти нежно, наклонившись к самому уху умирающего, — как меняется взгляд человека, когда он понимает, что я вливаю в него его собственную смерть.

Панкратов не мог ответить. Его глаза, всё ещё открытые, смотрели куда-то мимо санитара — в потолок, выкрашенный в больничный зелёный, туда, где раньше, наверное, представлялось небо. Саша проследил за этим взглядом и тоже посмотрел вверх. Потолок как потолок. Трещина у вентиляционной решётки, пятно от протечки, лампа дневного света, одна из трёх не горит уже вторую неделю.

Пусто.

Он досчитал до сорока — про себя, не по секундной стрелке, а просто считая удары в запястье старика, всё реже, реже, — и когда досчитал до конца, положил руку Панкратова обратно на простыню, аккуратно, как раскладывают вещь, которой больше не будут пользоваться.

Утром дежурный врач Ким Борисович подпишет: «Острая сердечно-сосудистая недостаточность на фоне основного заболевания». Восьмая смерть, пришедшаяся на его дежурства за последние три месяца. Санитары в столовой уже шутили за его спиной — «лёгкая рука у Сашки, кто под его дежурство попадает, тот не жилец», — но шутили без злобы, потому что в реанимации умирают, это не тайна, это работа такая.

Саша вымыл руки в раковине у входа в ординаторскую, тщательно, между пальцами, и посмотрел в маленькое зеркало над краном. Оттуда на него смотрел двадцатилетний парень с бледным лицом и внимательными, будто фотографирующими глазами. Он не улыбался. Он просто смотрел, как смотрят на редкий экземпляр под увеличительным стеклом — с интересом, без сочувствия.

Через два месяца он уволится «по собственному желанию» — в трудовой книжке так и запишут, — и уедет из Москвы автостопом, без денег, без вещей, по трассе на юг, будто в отделении случилось что-то, из-за чего оставаться в городе стало невозможно. Никто не спросит его, почему. Никто не сопоставит восемь смертей, пришедшихся на его дежурства за три месяца, с почерком восемнадцатого века — «слишком тихо, слишком легко, слишком вовремя».

Он будет идти по трассам полгода. Где-то в Ставрополье, ночуя в кузове грузовика с арбузами, он впервые запишет в тетради фразу, которую потом повторит десятки раз, десяткам людей, в разных городах и на разных языках: «Бога нет. Есть только абсолютно пустое небо».

Он проверял это каждую ночь, глядя вверх с очередной обочины. Никто не приходил. Никто не спасал тех, кто верил, что их спасут. И раз так — решил он где-то между Ростовом и Тбилиси, — то место спасителя вакантно. А вакансии, как известно, не терпят пустоты дольше положенного срока.

Через тридцать пять лет в другом городе, в другой стране, женщина по имени Анна Бойко выйдет утром во двор дома на улице Львовской в Киеве и увидит своего пса лежащим на боку у мусорных баков — неподвижно, с розовой пеной у пасти. Она ещё не будет знать, что вакансия, объявленная где-то на ставропольской трассе в 1976 году, к тому моменту уже давно занята, и что след от неё тянется через её собственный двор.

Глава 1. Розовый снег на Львовской

Декабрьский утренний воздух обжигал гортань колючим холодом. Двор дома по Львовской улице еще тонул в сизых сумерках, когда скрипнула металлическая дверь подъезда. Брезентовый поводок с потертым карабином привычно холодил ладонь. Обычно Гром, крупный метис овчарки с нелепым белым пятном на левом ухе, выбегал на улицу первым, натягивая стропу так, что звенели кольца ошейника. Этим утром поводок болтался без дела — собака выскочила во двор еще десять минут назад, пока хозяйка искала ключи.

Тишина стояла абсолютная, глухая, нарушаемая лишь отдаленным гулом уборочной машины с проспекта. У мусорных баков, где вечно крутились местные коты, виднелось темное пятно.

Сначала показалось, что Гром просто нашел выброшенную кем-то кость и теперь увлеченно грызет ее, припав к мерзлому асфальту. Шаги по хрустящему насту гулко разносились в стылом воздухе. Подойдя ближе, можно было разглядеть неестественно вывернутую заднюю лапу пса. Шерсть на загривке стояла дыбом, но сам он не шевелился.

Карабин выскользнул из онемевших пальцев и звякнул о лед.

Гром лежал на боку. Глаза были открыты, остекленевший взгляд упирался в кирпичную стену бойлерной. Вокруг приоткрытой пасти, на примятом снегу, застыла густая розовая пена. Она резко контрастировала с грязновато-белым покровом двора, выглядела химической, чужеродной, словно кто-то пролил здесь дешевый фруктовый сироп. Но запаха сиропа не было. Пахло сыростью, псиной и чем-то резким, медикаментозным.

Колени сами подогнулись. Пальцы в тонких перчатках коснулись жесткой шерсти на боку пса — тело еще хранило остатки тепла, но грудная клетка уже не вздымалась. Никаких следов крови, никаких ран. Только эта едкая розовая слюна, вмерзшая в лед.

Спустя два часа кабинет участкового встретил посетительницу запахом застарелого табака. Капитан милиции Гнатюк, тучный мужчина с серым от недосыпа лицом, методично перекладывал бумаги на столе, стараясь не смотреть на сидящую напротив женщину.

— Поймите меня правильно, Бойко, — голос Гнатюка звучал монотонно, как заезженная пластинка. — Я вам сочувствую. Хорошая была собака, крупная. Но вы от меня чего хотите? Чтобы я опергруппу вызывал? План-перехват объявлял?

— Я хочу, чтобы вы зафиксировали факт отравления, — голос дрогнул, но фраза прозвучала твердо. — Там на снегу остались следы. Это яд. Кто-то намеренно разбросал отраву в жилом дворе, где гуляют дети.

Ручка в пальцах участкового раздражающе щелкнула. Он придвинул к себе бланк и начал заполнять шапку, тяжело опираясь локтем о столешницу.

— Собака — не человек. Состава преступления здесь нет. Ущерб имуществу? У вас на нее чеки есть, родословная за тысячу долларов? Нет. Дворняга. Жестокое обращение? Так никто ее не бил при свидетелях. Съела что-то на помойке, бывает. Крысиный яд дворники рассыпали, или бомжи какую-то дрянь выкинули.

— Дворники не сыплют крысиный яд прямо на снег у детской площадки. Это были розовые пятна. Я сфотографировала на телефон.

Экран старенького смартфона лег поверх стопки отказных материалов. Гнатюк мазнул по нему равнодушным взглядом.

— Розовый снег. Очень поэтично. Анна Сергеевна, вы же вроде журналистка? Вот и напишите статью о том, как опасно выгуливать животных без намордника. А я дело заводить не буду, прокуратура мне этот материал в тот же день завернет с пометкой «отсутствие состава преступления». Забирайте труп, везите в клинику на утилизацию. И подпишите вот здесь, что претензий не имеете.

Спорить с этой стеной ведомственного безразличия было бесполезно. Кабинет давил теснотой, гудение старого системного блока под столом ввинчивалось в виски. Поставив неровную подпись внизу бланка, Анна молча вышла в коридор.

Возвращение во двор далось тяжело. Тело Грома уже забрал вызванный знакомый ветеринар, оставив после себя лишь выскобленный до асфальта участок снега. У соседнего подъезда, ритмично взмахивая метлой, работала дворничиха. Чуть поодаль, кутаясь в пуховую шаль, топталась на месте Людмила Тарасовна — пенсионерка со второго этажа, чья крошечная болонка сейчас суетливо обнюхивала заледенелый куст.

— Анечка, деточка, — старушка первой бросилась навстречу, прижимая варежку к губам. — Мне Степановна сказала уже. Горе-то какое! Громик, умница такой был, никогда не лаял попусту…

— Людмила Тарасовна, вы вчера вечером с Жужей когда гуляли? — перебивать было невежливо, но времени на долгие соболезнования не оставалось. Внутри зрела холодная, острая злость.

Пенсионерка заморгала, переключаясь с причитаний на конкретный вопрос.

— Так после вечерних новостей и вышли. Часов в десять. Темно уже было, фонарь у нас, сама знаешь, через раз горит.

— Никого чужого у баков не видели? Или, может, кто-то из своих крутился?

Болонка натянула тонкий поводок-рулетку, пытаясь подобраться к тому самому месту у стены бойлерной. Людмила Тарасовна резко дернула собачку на себя.

— Чужих не видела. А вот Кольку видела. Соколовского, из третьего подъезда.

Метла дворничихи на секунду замерла в воздухе и снова зашуршала по асфальту.

— Что он делал?

— Да странный он был какой-то. В куртке своей этой черной дутой. Стоял у баков, курил. А потом из пакета полиэтиленового что-то сыпанул прямо в сугроб. Я еще подумала — мусор, что ли, донести не может, прям на снег бросает? Сделала ему замечание, а он зыркнул так недобро, капюшон натянул и в подъезд юркнул. Жужа еще рычала на него, она Кольку этого терпеть не может.

Слова соседки зацепились за сознание, как репейник. Николай Соколовский. Тридцать с небольшим, нигде толком не работает, часто скандалит с соседями из-за парковочных мест. Неделю назад Гром облаял его у подъезда, когда тот пнул бездомного кота.

Оставив пенсионерку, Анна подошла к нетронутому участку снега чуть в стороне от того места, где лежал пес. Присев на корточки, она присмотрелась. На белом фоне четко выделялись несколько гранул. Бледно-розовые, размером с горошину, они слегка подтаяли по краям, впитавшись в ледяную корку. Это не было похоже ни на крысиную отраву из хозмага, ни на удобрения. Осторожно, чтобы не касаться голыми руками, она подцепила одну гранулу ключом и сбросила в пустой спичечный коробок, найденный в кармане куртки.

Квартира встретила звенящей пустотой. В прихожей по-прежнему лежал потрепанный коврик, на кухне стояла миска с недоеденным вчерашним кормом. Стараясь не смотреть на эти вещи, Анна прошла в комнату и открыла ноутбук.

До сегодняшнего дня ее журналистская работа сводилась к написанию колонок для городской рубрики. Она писала о вырубке старых каштанов, о затянувшейся реконструкции теплотрасс, о новых лавочках в скверах. Криминал, расследования, кровь — все это оставалось по ту сторону экрана, в разделах происшествий, куда она старалась не заглядывать.

Поисковая строка браузера мигнула курсором. Пальцы быстро набрали: «розовый снег отравление собак».

На странице поиска мелькнула ссылка на одесский новостной портал. Статья была датирована концом ноября 2011 года, всего три недели назад. Заголовок гласил: «Массовая гибель животных в спальных районах Одессы: милиция бездействует».

Кликнув по ссылке, Анна впилась глазами в экран. Текст описывал точно такую же картину: утренние прогулки, судороги, розовая пена у пасти. Но главное было в другом. К статье прилагалась фотография, сделанная кем-то из местных жителей. На снимке крупным планом лежали похожие гранулы — бледно-розовые, с характерной неровной текстурой. Подпись гласила: «По предварительной версии ветеринаров, в приманке мог находиться противотуберкулезный препарат, который связывали с отравлениями собак. Сам препарат относится к рецептурным, хотя владельцы животных жалуются, что на практике его удается купить и без рецепта».

Одесса. Ноябрь. Десятки случаев. Киев. Декабрь. Ее собственный двор.

Это не было случайностью. Бомжи не покупают специфические лекарства в аптеках, чтобы смешивать их в правильных пропорциях. Это была технология. Инструкция, передаваемая из рук в руки, от города к городу. И кто-то в ее дворе этой инструкцией воспользовался.

Открыв админку своего блога на платформе городского издания, она начала печатать. Текст ложился на виртуальную бумагу рвано, жестко. Она не подбирала метафор, не пыталась сделать абзацы красивыми. Она писала о том, как полиция отказывается выезжать на вызовы. О розовых пятнах на снегу. О том, что препарат, убивающий собак в муках, продается без рецепта.

Вставив фотографию гранул, сделанную утром на телефон, она на мгновение замерла. Журналистская этика требовала проверки фактов. Правило двух источников, презумпция невиновности. Но перед глазами стоял остекленевший взгляд Грома.

В последнем абзаце она напечатала: «Соседи видели, как накануне вечером отраву у мусорных баков разбрасывал жилец третьего подъезда Николай Соколовский. Пока милиция отказывается заводить дела из-за “отсутствия состава”, убийцы спокойно ходят рядом с нами».

Кнопка «Опубликовать» щелкнула под пальцем. Статья ушла в сеть.

Остаток дня прошел как в тумане. Нужно было отвечать на звонки редактора, который сначала ругался за самоуправство, а потом, увидев растущие просмотры, сменил гнев на милость. Нужно было вынести из прихожей поводок и спрятать его в дальний ящик шкафа.

Ближе к полуночи Анна обновила страницу блога. Под постом уже скопилось около сотни комментариев. Большинство выражало сочувствие, кто-то делился похожими историями из других районов Киева. Но один комментарий, появившийся всего десять минут назад, заставил внутренности сжаться от неприятного холодка.

Пользователь без аватарки, зарегистрированный под ником Doghunter_Odessa, оставил короткое сообщение:

«Зря ты имя написала. Собака — это просто мусор, а вот за клевету придется ответить. Занимайся своими делами, писательница. Пока есть чем писать».

Курсор мыши завис над кнопкой «Удалить комментарий». Угроза из интернета — обычное дело для любого популярного текста. Тролли питаются вниманием. Но никнейм с упоминанием Одессы бил точно в цель. Они мониторили публикации. Они отслеживали реакции.

Экран ноутбука погас, погрузив комнату во тьму, но сон так и не пришел. Каждая проезжающая за окном машина заставляла прислушиваться.

Утро началось не с будильника, а с резкой трели мобильного телефона. На часах было половина восьмого. На экране высветился незнакомый городской номер.

— Да? — голос спросонья прозвучал хрипло.

— Анна Сергеевна Бойко? — мужской голос на том конце провода был поставленным, гладким и абсолютно безэмоциональным. Так говорят дикторы новостей или автоответчики в банках.

— Кто это?

— Меня зовут Алексей. Я представляю интересы Николая Соколовского. Вчера вы опубликовали материал, в котором прямо обвинили моего клиента в совершении преступления, опираясь на показания пожилой женщины, страдающей катарактой.

Сон слетел мгновенно. Анна села на кровати, натягивая одеяло на плечи.

— Ваш клиент разбрасывал отраву…

— Мой клиент вчера вечером выносил строительный мусор, — мягко, но с нажимом перебил адвокат. — И у нас есть свидетели. А вот у вас, Анна Сергеевна, есть статья за клевету в публичном пространстве. И иск о защите чести и достоинства, который ляжет на стол судьи ровно в полдень, если пост не исчезнет.

— Вы адвокат? — она попыталась перехватить инициативу. — Откуда у Соколовского деньги на адвоката? Он за коммуналку полгода не платит.

Короткий смешок в трубке прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки.

— Юридическая помощь бывает и на общественных началах. Для тех, кто страдает от травли некомпетентных журналистов. У вас есть два часа, чтобы удалить публикацию и написать опровержение. Иначе вам придется оплачивать из своего кармана не только судебные издержки, но и моральный ущерб. А суды у нас, как вы знаете, работают куда эффективнее участковых, когда дело касается правильных людей.

Связь оборвалась. Короткие гудки отдавались в ухе ровным, механическим ритмом.

Анна опустила телефон на колени. За окном занимался бледный зимний рассвет. Дворник снова скреб лопатой по асфальту, счищая свежий снег, выпавший за ночь. Вчерашние розовые пятна наверняка уже скрылись под белым слоем, исчезли, как будто их никогда не было. Но механизм, запущенный вчера на Львовской улице, уже начал вращаться, и его шестеренки оказались куда крупнее, чем мог вообразить равнодушный участковый в своем прокуренном кабинете. Убийство собаки было лишь первым, самым тихим аккордом в партитуре, которая только начинала звучать. И кто-то уже написал для нее ноты.

Глава 2. Совпадения, которые нельзя доказать

Таблица состояла из сорока семи строк. Распечатанный на старом лазерном принтере лист формата А4 лежал на деревянном столе шумной кофейни у Контрактовой площади, придавленный тяжелой керамической чашкой остывшего американо. Первая колонка содержала точные даты. Вторая — улицы, дворы и парки Киева. Третья, самая узкая, фиксировала тип использованного вещества, если ветеринарам удавалось его установить после вскрытия.

Анна провела колпачком шариковой ручки по трем последним строкам, датированным концом января. За панорамным окном кофейни валил густой, мокрый снег, превращая спешащих прохожих в сгорбленные темные силуэты. Кофемашина за барной стойкой ритмично шипела, выпуская облака пара. Дверь заведения с лязгом открылась, впуская ледяной уличный сквозняк и мужчину в потертой зеленой штормовке.

Вошедший остановился у входа и оглядел зал цепким, сканирующим взглядом. Заметив лежащую на столе распечатку, он уверенно направился к угловому столику. Пётр Гнатюк оказался полной противоположностью своему однофамильцу-участковому, с которым Анне довелось общаться в прокуренном кабинете месяц назад. Худой, жилистый, с глубокими залысинами и аккуратно подстриженной бородкой, он двигался резко, но без лишней суеты.

— Бойко? — спросил он, придвигая стул с металлическим скрипом.

— Да, — кивнула она. — Садитесь. Кофе?

— Чай. Черный, без сахара.

Пока официантка принимала заказ, Пётр расстегнул куртку и выложил на стол толстую пластиковую папку. По образованию инженер-системотехник, он не был похож на типичного зоозащитника, какими их обычно рисовала пресса — никаких эмоций, надрыва или причитаний. Только сухая методичность человека, привыкшего работать с массивами данных.

— Я читал вашу статью, — начал он, едва официантка отошла к соседнему столику. Голос у него был тихий, но плотный, без интонационных скачков. — Вы сделали тактическую ошибку, назвав имя этого соседа.

— Он разбрасывал приманки у детской площадки.

— Возможно. Но вы дали им повод перевести дело в плоскость гражданского иска о защите чести и достоинства. Теперь милиция вообще не будет искать реальные улики на месте, они просто подошьют это к материалам как бытовой соседский конфликт.

Анна сцепила пальцы в замок, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.

— Адвокат звонил мне в тот же день. Угрожал судом и колоссальными штрафами.

— И вы удалили текст?

— Нет. Я скрыла его из общего доступа до выяснения обстоятельств. Редактор настоял, чтобы мы не лезли на рожон без железной доказательной базы.

Пётр усмехнулся, пододвигая к себе распечатку Анны.

— Сорок семь случаев, — он постучал сухим пальцем по бумаге. — Это только те, что я смог достоверно подтвердить через закрытые форумы владельцев и выписки из ветеринарных клиник с июля прошлого года. Реальная цифра по городу втрое больше. Вы пытаетесь поймать одного исполнителя в своем дворе. А смотреть нужно на систему целиком.

Он открыл свою папку. Внутри аккуратными стопками лежали листы с графиками, распечатки с региональных новостных сайтов и подробные карты города с нанесенными маркером точками.

— Давайте поиграем в совпадения, Анна Сергеевна.

Инженер достал из внутреннего кармана сложенный вдвое лист плотной бумаги и развернул его поверх карты районов. Это был обычный настенный календарь за прошедшие полгода, но некоторые даты были обведены синим маркером, а другие — красным.

— Синие кружки — это пики массовых отравлений. Дни, когда в дежурные клиники поступало по пять-семь животных за один вечер. Троещина, Оболонь, Дарница. Густонаселенные спальные районы.

Анна наклонилась ближе, изучая цветовую разметку.

— А красные?

— А красные — это политическая жизнь столицы и страны в целом.

Пётр достал шариковую ручку и начал соединять разноцветные кружки прямыми линиями.

— Девятое сентября. Массовый падеж собак на Борщаговке. В этот же день в центре Киева проходит крупный митинг независимых профсоюзов, протестующие перекрывают Крещатик. Третье ноября. Отрава разбросана на Русановке. В центре — жесткие столкновения возле здания Верховной Рады, толпа ломает металлическое ограждение. Пятнадцатое декабря. Снова Оболонь, паника в местных пабликах, люди боятся выходить на улицу. А на Майдане Независимости в это время спешно стягивают внутренние войска из-за несанкционированной акции оппозиции.

Ручка замерла над плотной бумагой.

— Одиннадцать точных совпадений, — тихо сказал Пётр, глядя Анне прямо в глаза. — В нашей выборке из сорока семи зафиксированных нами крупных инцидентов одиннадцать произошли день в день с массовыми акциями протеста в центре города.

Анна перевела взгляд с исполосованного линиями календаря на спокойное лицо инженера.

— Вы хотите сказать, что кто-то намеренно убивает дворняг, чтобы отвлечь внимание от митингов? Это звучит как классическая теория заговора. Кому какое дело до собак на окраинах, когда в правительственном квартале политический кризис?

— Дело не во внимании прессы, — Пётр отпил принесенный чай, поморщившись от крепости заварки. — Дело в физических ресурсах правоохранительных органов. Когда на Троещине за один вечер бьются в конвульсиях десять животных на глазах у гуляющих детей, местные жители впадают в истерику. Они начинают обрывать телефоны дежурных частей. Начинаются стихийные сходы дворами, люди требуют немедленного приезда нарядов милиции, угрожают устроить самосуд над подозрительными прохожими. Районные отделы вынуждены реагировать на угрозу нарушения общественного порядка.

Он выдержал долгую паузу, давая тяжелой информации осесть в сознании собеседницы.

— А теперь представьте ситуацию с другой стороны. Именно в этот день, по экстренному приказу городского управления, усиленные наряды патрульно-постовой службы сняты со своих обычных маршрутов в спальных районах и переброшены в центр для оцепления правительственных зданий. На местах в огромных районах остаются только дежурные следователи и пара сонных участковых.

Анна почувствовала, как по спине пробежал неприятный, колючий холодок.

— Районы остаются абсолютно голыми, — произнесла она, складывая пазл.

— Именно. Идеальное время для любых силовых провокаций. Идеальное время для обкатки логистики и тренировки личного состава.

— Кто они? У них есть какое-то название, структура?

— Они называют себя «догхантеры».

Слово резануло слух. Англицизм звучал стерильно, почти профессионально, как название IT-стартапа.

— Я видела это слово на форумах собаководов, — сказала Анна, не отрываясь от записей. — Думала, это просто хлесткий ярлык, который придумали мои коллеги-журналисты для красного словца.

— Нет. Это их собственное самоназвание. Они гордятся им. Считают себя санитарами города, элитой, очищающей улицы от мусора.

Пётр достал из внутреннего кармана куртки смартфон, разблокировал экран и открыл скрытую галерею.

— Я пытался отследить их координацию в сети. В открытом доступе они общаются туманными намеками, используют специфический сленг, понятный только своим. Но есть закрытые площадки, где они сбрасывают маски.

Он повернул экран телефона к Анне. На цифровой фотографии был запечатлен монитор стационарного компьютера. Темный, почти черный фон страницы, агрессивный красно-белый дизайн блоков. В левом верхнем углу готическим, ломаным шрифтом значилось название ресурса: «Вреди».

— Закрытый форум, — сухо пояснил Пётр. — Регистрация возможна только по прямым приглашениям от действующих участников с высоким рейтингом доверия. Никаких случайных прохожих. Я пытался пробиться туда под видом сочувствующего живодера, создал правдоподобную легенду, но на этапе технической проверки IP-адреса и истории социальных сетей меня мгновенно заблокировали.