Печать суверена

Глава 1. Маскировка для памяти

Плотный слой тонального крема ложился на кожу послушно, но Элена знала: это лишь иллюзия контроля. Она аккуратно вбила подушечкой указательного пальца густой бежевый пигмент прямо по центру лба, чуть выше переносицы. Там, где под кожей отчётливо проступало багрово-сизое пятно неровной формы, напоминающее очертания расколотого материка — печать суверена.

Элена вздохнула, её плечи чуть опустились. Из зеркала в ванной на неё смотрело лицо, которое упорно отказывалось подчиняться времени. В свои тридцать шесть летона выглядела от силы на двадцать пять— худенькая, подтянутая, со спортивной фигурой, которую она ежедневно поддерживала домашними силовыми тренировками, до изнеможения поднимая чугунные гантели. Настоящая точёная статуэтка с пронзительными зелёными глазамии аккуратными, небольшими губами бантиком. Профессиональный каштановый татуаж бровей идеально гармонировал с её гордостью — длинными каштановыми волосами, которые сейчас мягкими волнами спускались по спине. Из макияжа она признавала лишь необходимый тон, лёгкие румяна на скулах и тонкую, едва заметную стрелку-каплю на глазах. Никакой туши — природа и так наградила её невероятно густыми, длинными, угольно-чёрными ресницами.

Она привычным, до автоматизма отточенным движением перекинула густую прямую чёлку вперёд, окончательно пряча от чужих глаз отметину на лбу. Когда они с дочерью выходили на улицу, окружающие неизменно принимали их за старшую и младшую сестёр, что всегда вызывало у Элены лишь грустную, мимолётную улыбку. Никто в этом городе — да и во всём мире — не должен был знать, что скрывается под её макияжем.

По суровым законам Информационного Поля, женщины рождались пустыми. Сила, дар исцеления, предвидения и архивы вселенских знаний веками текли только по мужским венам. Мужчины правили, мужчины строили, мужчины черпали мощь из самого эфира вселенной. До тех пор, пока её муж, последний выживший из некогда великого, но жестоко истребленного рода, не погиб в том проклятом пограничном бою.

Поле не нашло другого наследника-мужчины этого корня. Но мир любил эту семью. И Поле, словно ласковый родитель, бережно пришло к его жене.

Элена прижала ладонь к правому боку. Под домашней хлопковой футболкой мгновенно отозвалось ощутимым, глубоким и очень живым теплом. Там, прямо на рёбрах, кожа была испещрена тонкими черными символами, проявившимися в ночь, когда сердце её мужа перестало биться. Рисунок представлял собой величественную голову орла, смотрящую вправо, ниже которой раскинулось мощное крыло, сжимающее массивный посох; и вся эта композиция покоилась на плывущей ладье. Настоящая родовая печать суверена. Её тайное наследие.

— Мам, ты скоро? Я опаздываю, мне чашку помыть надо! — раздался из коридора звонкий, слегка раздражённый голос Киры.

Элена вздрогнула, отпуская край футболки.

— Да, милая, уже выхожу, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно.

Она открыла дверь. Девятнадцатилетняя Кира стояла, прислонившись к косяку, с пустой кружкой из-под чая. Дочь росла такой же ослепительной красавицей, унаследовав от матери густые тёмные волосы и те же невероятные ресницы, но её прямой, упрямый носик и волевой подбородок были точной копией семьи погибшего отца. В её карих глазах сейчас читалась смесь подросткового скепсиса и глухой, затаённой тревоги. Кира мазнула взглядом по лбу матери, оценивая плотность макияжа, и едва заметно нахмурилась. Она знала о пятне. Она видела татуировку-печать. Но для девятнадцатилетней девушки, воспитанной в мире строгих патриархальных правил, это было не божественным даром, а симптомом сумасшествия или страшной болезни, которую нужно скрывать от санитарных патрулей Совета.

— Опять маскируешься? — тихо спросила Кира, проходя к раковине и включая воду. Её пальцы крепко сжали фарфоровую ручку. — Мам, может, всё-таки к врачу? Ну бывают же гормональные сбои. Ну какие символы? Какая ладья с орлом? Какой дар? Ты ведь знаешь, что бывает с женщинами, которые... ну, заговариваются?

Элена мягко улыбнулась, хотя внутри всё сжалось от боли. Дочь не верила ей. Боялась за неё, любила, но не верила ни единому слову.

— Кира, мы говорили об этом. Мой организм в полной норме.

— Ага, в норме, — Кира резко выключила воду и повернулась, вытирая руки полотенцем. На её юном лице проступило упрямство. — А то, что ты замираешь посреди комнаты и начинаешь шептать на непонятном языке — это тоже норма? Мам, мне страшно. Если кто-то увидит, нас запрут. Отца больше нет, нас некому защитить.

Элена подошла ближе и попыталась коснуться плеча дочери, но Кира мягко отстранилась, подхватила свой рюкзак и направилась к выходу.

— Ладно, я в университет. Буду поздно, у нас отработка по химии.

Когда за дочерью захлопнулась входная дверь, в квартире воцарилась звенящая, давящая тишина. И именно в этот момент Поле решило заговорить.

Это всегда начиналось одинаково. Сначала рёбра под футболкой окутало плотным, очень приятным и осязаемым теплом, словно к телу приложили согретую на южном солнце морскую гальку. Никакой боли, никакого жжения. Элена мягко выдохнула, чувствуя, как крыло орла и ладья на её коже ласково пульсируют, транслируя эту энергию вверх, к самой голове. Пигментное пятно на лбу под слоем тонального крема отозвалось слабым, удивительно приятным покалыванием крошечных иголочек — это было похоже на щекотку, от которой хотелось зажмуриться и счастливо улыбнуться. Косметика не могла сдержать этот свет — сквозь бежевый крем начало проступать едва заметное, призрачное серебряное сияние.

Элена почувствовала, как комната вокруг неё начинает растворяться. Стены кухни побледнели, звуки с улицы — шум проезжающих машин, крики птиц — резко смолкли, будто кто-то повернул регулятор громкости до нуля. Мир вокруг неё словно выстраивал невидимый, тёплый кокон, защитный барьер. Пространство ласково прятало её, оберегая от чужих глаз. Если бы прямо сейчас в квартиру вошел посторонний человек, он бы просто не заметил стоящую посреди комнаты женщину — его взгляд скользнул бы мимо, а ум нашел бы сотню логичных причин отвернуться. Поле неистово любило свой единственный, драгоценный и неправильный сосуд.

Элена закрыла глаза. Её тело обмякло, плечи расслабились, а голова чуть откинулась назад. Губы бантиком зашевелились сами собой, выталкивая хриплые, гортанные звуки старого языка, которому её никто никогда не учил.

Перед её внутренним взором развернулась картина: грязный, сырой подвал на окраине города. Старик, зажатый между старыми трубами отопления. Его нога сломана, он не может позвать на помощь, а вода медленно прибывает из лопнувшей магистрали. Элена «видела» цифры — номера домов, название улицы. Информационное Поле не просто давало картинку, оно бережно вкладывало в её сознание точные координаты чужой беды, зная, что именно она сможет помочь.

— Улица Речников, дом двенадцать, — с трудом прошептала Элена, приходя в себя.

Кокон рассеялся. Звуки города лавиной обрушились на слух. Элена глубоко дышала, на лбу выступили капли пота, частично размыв тональный крем. Она знала, что должна идти.

Уже два года она жила так. Поле приводило её в места, где мужчины с даром были бессильны — потому что они искали славы, денег и великих свершений, а Поле часто нуждалось в тихом, незаметном спасении простых людей. Она приходила туда, где её ждали. Помогала выбраться, приносила лекарства, подсказывала правильные решения. И люди запоминали её. Денег она почти никогда не брала, но мир платил иначе: продуктами, услугами, верными знакомствами. У Элены появились друзья в самых разных слоях общества — от портовых грузчиков до главных врачей больниц, которые закрывали глаза на её странности и всегда были готовы помочь в ответ. Она потихоньку становилась на ноги, обретая невидимую, но прочную сеть поддержки. Мир любил её и оберегал.

Элена быстро подошла к зеркалу, подправила чёлку, стёрла пот и накинула простое серое пальто. Ей нужно было спешить на улицу Речников. Она ещё не знала, что пока она будет спасать чужую жизнь, привычный мир её собственной любимой дочери начнет рушиться под натиском их общего великого наследия.

Глава 2. Белизна грядущего

Утро девятнадцатилетней Киры всегда начиналось по одному и тому же сценарию: упрямый будильник, чашка обжигающего чая, от которого немел язык, и тяжелое, липкое чувство тревоги за мать. Поведение Элены в последнее время все больше настораживало её. «Информационное Поле», «наследие отца», «татуировка на рёбрах» — Кира, выросшая в эпоху, где мужчинам с пелёнок внушали их избранность, просто не могла принять эту реальность. Для неё мамины «приступы» были опасной, прогрессирующей болезнью. В этом мире женщин за подобные «чудеса» отправляли в закрытые изоляторы. Без права на возвращение.

Всю дорогу до университета Кира смотрела в окно автобуса, бездумно считая пролетающие мимо серые многоэтажки. В голове крутился утренний разговор. Ей было стыдно за то, что она оттолкнула маму, но этот напряжение… оно буквально выжигало всё изнутри.

Первые пары тянулись невыносимо долго. На перерыве перед лекцией по высшей математике Кира сидела на подоконнике в шумном коридоре. Вокруг смеялись студенты, кто-то обсуждал вчерашний футбольный матч, а Кира, покрутив в руках тюбик с гигиенической помадой, вдруг повернулась к своей однокурснице Маше.

— Слушай, Маш… — Кира постаралась, чтобы её голос звучал как можно более небрежно. Она поправила выбившуюся из хвоста прядь тёмных волос. — У тебя у мамы… ну, на лице есть какие-нибудь пигментные пятна? Ну, знаешь, такие возрастные, которые приходится сильно замазывать? На лбу, например?

Маша оторвалась от экрана телефона, удивленно вскинув идеально выщипанные брови.

— Пятна? — она хмыкнула и даже слегка поморщилась. — Нет, моя раз в месяц ходит на лазерный пилинг. Кожа как у младенца. А что? У твоей вылезло что-то? Слушай, сейчас куча клиник, пусть сходит, это же неэстетично. Женщина должна выглядеть ухоженно, а то твой отец… Ой, прости, Кир.

Маша осеклась, вспомнив, что отец Киры погиб. Кира лишь выдавила фальшивую улыбку и качнула головой.

— Да нет, ничего, просто спросила. Читала статью про генетику.

Она спрыгнула с подоконника и пошла в аудиторию. Сердце колотилось где-то в горле. Двенадцатый ответ и все они одинаковые. Пигментного пятна нет. Ни у кого. Никаких пятен без косметики. Никаких странных символов на рёбрах. Случай мамы был уникальным. И от этого становилось только страшнее.

Следующее утро началось странно. Кира проснулась за пять минут до будильника от давящего ощущения тепла в ладонях. Ей показалось, что она держит в руках чашку с горячим бульоном, но руки были пусты.

Она сонно поплелась в ванную, шлёпая босыми ногами по прохладному линолеуму. В квартире было тихо — мама, скорее всего, ушла ещё на рассвете, оставив на кухонном столе привычную записку: «Буду к обеду, суп в холодильнике».

Кираоткрыла кран, набрала в пригоршни прохладную воду и плеснула себе в лицо. Сонливость немного отступила. Она потянулась за махровым полотенцем, и в этот момент правый бок пронзило странное, непривычное ощущение. Это не было тепло, как у мамы. Скорее, под кожей пронеслось лёгкое, деликатное покалывание, похожее на прикосновение прохладного шёлка или на пробежавшую волну мурашек.

Кира удивлённо замерла и опустила полотенце. Нахмурившись, она медленно задрала край своей домашней футболки перед зеркалом.

Её сердце пропустило удар. На бледной коже её правого бока, прямо над рёбрами, чёткими и тонкими угольно-чёрными штрихами проступала точно такая же вязь символов, как у мамы. Рисунок выстраивался идеально и безошибочно: гордая голова орла, смотрящая вправо, раскинутое широкое крыло, сжимающее массивный посох, и контуры плывущей ладьи под ними. Родовая печать суверена. Знаки замерли на её коже, оставаясь прохладными и безмятежными, словно они всегда были там.

— Этого не может быть... — прошептала Кира, касаясь пальцами рисунка. Кожа под ним не горела, символы не пульсировали жаром, но стоило ей убрать руку, как покалывание на рёбрах мгновенно перекинулось на её кисти.

Вот теперь её ладони действительно обожгло. Это не была боль от ожога, скорее резкий, покалывающий прилив электрического тока. Вся накопленная энергия устремилась прямо в её руки.

— Что за… — пробормотала Кира, глядя на свои ладони.

Вода на коже мгновенно высохла, превратившись в едва заметный пар. Из её ладоней, прямо сквозь поры, начал сочиться мягкий, идеально белый свет. Он не слепил, но был плотным, как утренний туман. Кира замерла, её глаза округлились от ужаса, дыхание перехватило. Она хотела закричать, но горло сковал спазм.

Свет между её нагревающимися ладонями начал сгущаться, обретая форму. Пальцы сами собой согнулись, подстраиваясь под этот свет, словно они точно знали, что делать. Секунда — и сияние погасло, оставив в руках Киры плотную, увесистую прямоугольную стопку.

Это были карты.

Кира ахнула, едва не выронив их в раковину. Она судорожно вцепилась в колоду и поднесла её ближе к глазам. Карты были сделаны из непонятного материала — на ощупь как плотный шелк, смешанный с тончайшим пластиком, но при этом абсолютно, звеняще белые. Ни рубашки, ни картинок, ни цифр. Просто идеальная, пустая белизна.

— Я сошла с ума, — вслух произнесла Кира, и её голос эхом разнёсся по кафельной ванной. — Мамин психоз передался мне. Это галлюцинация. Этого не может быть.

Её пальцы задрожали. Чтобы доказать себе, что это морок, она попробовала выбросить колоду, но руки не послушались. Напротив, горящие ладони словно обрели собственную волю. Кира с изумлением наблюдала, как её пальцы начали ловко, профессионально тасовать пустые карты. Хруст пластика и шорох шёлка были абсолютно реальными. Colony скользила между ладоней, карты веером перелетали из одной руки в другую с такой скоростью, словно Кира всю жизнь провела за игорным столом в подпольном казино, хотя она никогда в жизни не держала в руках даже обычного дурака.

— Хватит! Остановись! — приказала она собственному телу, но пальцы сделали финальный щелчок, выравнивая колоду.

Руки сами потянулись вверх. Кира, подчиняясь какому-то внутреннему, непреодолимому импульсу, сняла верхнюю карту и перевернула её. В ту же секунду ещё две карты сами выскользнули из середины и упали прямо на стиральную машину перед ней.

Кира затаила дыхание.

На идеально белой поверхности первой карты, прямо на глазах, начал проступать рисунок. Это выглядело так, будто под кожу бумаги впрыснули чёрную тушь. Тонкие, изящные линии сплетались в узор.

Сначала появились очертания старой пожарной лестницы — ржавые перекладины, облупившаяся краска. Кира узнала этот силуэт. Это была лестница на торце старого заброшенного дома в переулке, через который она каждый день срезала дорогу к главному корпусу университета.

Затем на второй карте проступили мощные, когтистые лапы. А на третьей — оскаленная морда огромного, дикого барса с горящими, яростными глазами. Зверь на рисунке выглядел настолько живым, что Кире показалось, будто она слышит его глухое, утробное рычание сквозь глянец карты.

Внизу, под рисунком барса, вспыхнули и тут же погасли три слова, написанные чётким, угловатым шрифтом: «НЕ ПОВОРАЧИВАЙ СЕГОДНЯ».

Кира зажмурилась, со всей силы затрясла головой, а когда открыла глаза — карты в её руках начали стремительно бледнеть. Рисунки растаяли, превратившись в серую дымку, а затем и сама колода растворилась в воздухе, оставив на ладонях лишь легкий запах озона и едва уловимое тепло.

Её руки снова были пусты. Вода в раковине тихо капала из неплотно закрытого крана. Рисунок на рёбрах оставался холодным и неподвижным, словно обычная татуировка, сделанная мастером, но само его присутствие заставило Киру содрогнуться.

Кира тяжело опёрлась о край раковины, глядя на своё бледное отражение в зеркале. Зрачки были расширены, сердце колотилось в бешеном ритме.

— Это просто дурной сон, — прошептала она, включао холодную воду и судорожно умываясь во второй раз. — Просто переутомление из-за сессии. Какой барс? В центре города? На пожарной лестнице? Чушь.

Она быстро оделась, стараясь не думать о символах, скрытых под тканью одежды, схватила рюкзак и выскочила из квартиры, стараясь не смотреть на стиральную машину, где только что лежали пустые карты, которые знали её маршрут до университета.

Глава 3. Зверь на пожарной лестнице

Прохладный утренний воздух немного привёл Киру в чувство. Шагая по тротуару, она изо всех сил вжимала пальцы в лямки рюкзака — ладони до сих пор покалывало, словно от слабого разряда статического электричества. Вокруг суетился привычный ритм осенней Москвы: сонные люди спешили к метро, пахло свежей выпечкой из угловой пекарни, дворник лениво смётал жёлтые листья с асфальта. Всё было настолько обыденным, что недавнее происшествие в ванной казалось глупым сном. Наваждением.

«Барс на пожарной лестнице? В черте города? Ну и бред, — уговаривала себя Кира, ускоряя шаг. — Наверное, я просто пересмотрела маминых странностей. Психика не выдержала».

Но чем ближе она подходила к перекрестку, за которым начинался тот самый опасный переулок, тем сильнее сжимался желудок. Этот узкий проход между двумя глухими стенами старых кирпичных зданий экономил ей добрых пятнадцать минут пути. Кира ходила здесь каждый день.

Вот и этот поворот. Знакомая кованая арка, за которой светлая городская улица резко уступала место глубокой, сырой тени. Кира остановилась у самого края. Сердце вдруг сделало тяжелый, болезненный толчок и замерло где-то в районе горла. Перед глазами на долю секунды вспыхнул утренний рисунок на белой карте: ржавые перекладины, когтистые лапы.

— Да брось ты, — зло прошептала она самой себе. — Если я сейчас поверну назад, значит, я официально сошла с ума.

Вместо того чтобы слепо завернуть за угол, Кира заставила себя сделать то, чего никогда не делала раньше: она осторожно, на полшага, подалась вперед и заглянула в переулок, спрятавшись за выступом кирпичной стены.

В переулке было пусто и тихо. Лишь ветер гонял по замусоренному асфальту обрывок старой газеты. Кира облегченно выдохнула и уже собиралась выйти из своего укрытия, как вдруг её взгляд скользнул выше. По торцу пятиэтажного здания тянулась ржавая металлическая конструкция. Пожарная лестница. Точь-в-точь как на карте.

На уровне третьего этажа, прямо на узкой железной площадке, что-то шевельнулось.

Кира замерла, перестав дышать. Из тени кирпичного выступа медленно, бесшумно вытекло массивное, гибкое тело. Это был барс. Но не обычный дикий зверь из зоопарка. Он был огромным, размером с хорошего коня, а его густая пепельно-серая шерсть, покрытая темными кольцами, словно подергивалась легкой дымкой, как будто животное состояло не только из плоти, но и из самой ночной прохлады.

Зверь стоял на железных прутьях, низко опустив тяжелую голову. Его длинный хвост нервно ходил из стороны в сторону, с тихим металлическим стуком ударяя по перилам. Из его полуоткрытой пасти вырывалось тяжелое, ровное дыхание, превращающееся на холодном воздухе в облачка густого пара. Кира отчетливо видела его длинные, желтоватые клыки.

В этот момент барс, словно почувствовав чужой взгляд, резко повернул голову вниз. Прямо на неё.

Его глаза вспыхнули потусторонним, пронзительным янтарным светом. Это был взгляд разумного, опасного существа, которое не просто голодно, а выслеживает конкретную добычу. Кира почувствовала, как по позвоночнику разлился ледяной ужас. Её ноги буквально приросли к асфальту. Барс издал короткое, утробное рычание — этот звук завибрировал у Киры в груди, заставив зубы застучать. Зверь подобрался, его мощные лопатки заходили под шкурой, готовясь к прыжку вниз, прямо на неё.

В то же мгновение пространство вокруг Киры соткалось в призрачный, едва мерцающий купол, надёжно укрывший её от хищных глаз барса.Дикий, яростный взгляд зверя внезапно остекленел, потеряв фокус. Он смотрел прямо туда, где стояла девушка, но его зрачки скользили мимо, словно перед ним была пустота. Мир, любивший девушку так же сильно, как и её мать, закрыл её своим невидимым щитом.

Страх наконец-то отпустил её мышцы. Кира резко отпрянула назад, за угол, едва не упав на спину. В ушах звенело. Не помня себя от ужаса, она развернулась и бросилась бежать прочь по людной, залитой солнцем улице, не разбирая дороги. Она бежала так, словно этот призрачный хищник уже дышал ей в затылок.

В университет Кира ворвалась бледная, запыхавшаяся, с растрепанными волосами. На лекциях она не услышала ни единого слова профессора. В её тетради вместо формул по высшей математике красовались нервные, хаотичные наброски пустых прямоугольников. Карты не соврали. Магия Поля, которую она всю жизнь считала исключительно мужским делом, и которую её мать принимала в виде пугающих трансов, только что спасла ей жизнь. И проявилась эта магия в её собственных руках.

После занятий Кира не пошла на отработку по химии. Наплевав на всё, она практически бегом вернулась домой. Она ворвалась в квартиру, громко хлопнув дверью.

— Мама! — крикнула она прямо с порога, сбрасывая рюкзак на пол. — Мама, ты дома?!

Элена вышла из кухни. Она была в домашнем фартуке, на щеке остался след от муки — видимо, пыталась что-то приготовить. Но её чёлка была сдвинута набок, и под ней отчетливо виднелось багровое пятно, которое она даже не подумала замазать после утреннего возвращения. Она выглядела изможденной, под глазами залегли темные тени.

— Кира? Что случилось? На тебе лица нет, — Элена сделала шаг навстречу, всплеснув руками.

Кира подошла к ней вплотную. Её всю трясло, нижняя губа подрагивала.

— Они появились, мам, — выдохнула она, хватая мать за рукава кофты. — Карты. Белые пустые карты. Мои руки… они светились утром в ванной. Я тасовала их, как сумасшедшая фокусница, хотя никогда не умела. На них проступил рисунок. Пожарная лестница в переулке и… и огромный барс. Настоящий, живой. С горящими глазами.

Элена замерла. Цвет лица матери мгновенно изменился — она стала бледной, как стена. Её рука медленно поднялась к груди, туда, где под одеждой пряталась татуировка на рёбрах.

— Ты… ты пошла туда? — тихо, с ужасом спросила Элена.

— Я заглянула, — быстро заговорила Кира, глотая слезы. — Мам, он был там! Он сидел на лестнице и смотрел на меня! Если бы я не посмотрела на эти проклятые карты, я бы просто повернула за угол, и он бы… он бы прыгнул на меня! Мама, что это такое?! Ты ведь говорила, что сила только у мужчин! Что происходит с нашей семьей?!

Элена закрыла глаза, глубоко и тяжело вздохнув. Когда она снова посмотрела на дочь, в её взгляде уже не было утренней усталости — там была бесконечная, вековая скорбь и понимание того, что от судьбы спрятаться не удалось. Она мягко взяла Киру за дрожащие ладони.

— Пойдём в комнату, дочка, — негромко, но твердо сказала Элена. — Пора рассказать тебе всё. До последнего слова. О твоём отце, о его роде и о том, почему Поле выбрало нас обеих.

Глава 4. Законы Поля

Они сидели на кухне. Большие настенные часы в углу громко, раздражающе отсчитывали секунды, но этот звук казался Кире далеким, словно доносился со дна колодца. Элена поставила на стол две кружки с мятным чаем. Сама она к своей даже не прикоснулась — её тонкие пальцы крепко сжимали край стола, костяшки побелели.

— Ты должна понять главное, Кира, — тихо начала Элена, глядя куда-то сквозь дочь. — То, чему нас учат с детства, что вбивают в головы в школах и показывают по телевизору — это лишь половина правды. Информационное Поле действительно веками выбирало мужчин. Их разум устроен иначе, они воспринимают Поле как инструмент власти, как оружие или калькулятор для расчетов. Мужчины берут из него силу, чтобы созидать масштабно… или разрушать.

Кира шумно выдохнула, обхватив руками колени. На её бледных щеках до сих пор горел лихорадочный румянец.

— Но почему мы? Отец ведь никогда не говорил, что его дар может… мутировать?

— Твой отец принадлежал к древнейшей династии Хранителей Ключей, — Элена подняла глаза, и в них блеснули слезы. — Их род вырезали почти полностью именно потому, что их связь с Полем была слишком чистой, слишком глубокой. Твой отец чудом спасся и всегда скрывал суть своего дара. Он был последним мужчиной этого корня, когда погиб в том бою. По законам природы, энергия такой мощности не может просто испариться. Она должна была перейти к его сыну. Но у него родилась ты. Девочка. Дочка. Не сын. Единственная наследница силы отца.