Ежедневник. Блог А

***

С недавних пор ко мне по вечерам, примерно в одно и то же время, словно педантичная гостья, стала наведываться беспричинная тоска. Начинается она после ужина, словно приступ лихорадки, держится несколько часов, как высокая температура, а к ночи пропадает без следа. Чтобы как-то перетерпеть эту муку, я начинаю думать о чужих и неизвестных мне людях, лучше всего о тех, кто жил далеко отсюда и в другое время, – например, о пирате Дрейке. Я стараюсь представить, как ранним утром он выходил на палубу своего корабля, садился на свернутый канат и зевал во весь рот, жмурясь на большие волны, и за поясом у него торчал двуствольный пистолет с серебряной насечкой. Мысль, что когда-то все это было на самом деле, доставляет мне глубокое наслаждение. Хорошо помогает и перечитывание «Тома Сойера» – потому что это детство, и к тому же не мое, а значит, вдвойне счастливое: в конечном счете, все, что не касается меня, кажется мне прекрасным.

***

Нет ничего унылей и скучней, чем просыпаться в оттепель по воскресеньям. За окном по-осеннему капает вода – тупой удар по жести, долгая пауза и сразу тройной дробный перестук. На улице кто-то волочит санки, мучительно скрежеща железом об асфальт, и потом, перейдя на снег, мягко и сыро шелестит полозьями. Ветер в ярости трясет оконную раму, как будто дал клятву вырвать ее с корнем, а грубые яблоневые ветки скребутся и елозят по стеклу. Услышав это, лучше всего снова накрыться одеялом и погрузиться в сон, а если спать уже не хочется, просто проваляться до обеда в постели, посасывая мятную пастилку от кашля и читая что-нибудь легкое и неутомительное под флейтовый свист в оконных щелях. Ну, а если все-таки решился встать – сразу же включить люстру и ни в коем случае не выглядывать за штору. Все равно не увидишь там ничего хорошего, кроме раскисшего снега, провалившихся в сугроб следов и огромной лужи, похожей на пролитый клей, у которой, как на берегу пруда, в оцепенении застыли дети; в лучшем случае – домашней кошки, которая брезгливо просеменит по грязному насту и, пробежав по своему отражению в мокром тротуаре, нырнет в подвальное окно.

***

Я собираюсь жениться, поэтому мне нужно купить халат. По утрам я буду выходить из супружеской спальни в гостиную и, поглаживая бакенбарды, пить ванильный кофе с коньяком. Благодушно улыбаясь, я закурю сигару и сквозь табачный дым, взлетающий к лепному потолку, прочту страницу из утренней газеты. Потом из спальни послышится теплый и немного сиплый со сна голосок жены:

– Алекси-ис!

Докурив сигару, я неторопливо войду в комнату, где в темном алькове, зарывшись в подушки и одеяла, нежится только что проснувшаяся жена. Я потреплю ее за щечку и поцелую в родинку на шее, слегка раздвинув надушенные вербеной кружева.

– Ах, Алексис, – скажет жена, зевая и вытягивая ноги, – какие глупые сны снятся под утро!

– Ничего, моя дорогая, сейчас я принесу кофе.

Сдвинув в сторону пудреницы и одеколоны, я поставлю на трюмо поднос, где среди фарфоровых чашек дымится голубой кофейник и на розовом блюдце лежит мягкая булочка с марципаном. Жена протянет пухлую руку к чашке, а я подойду к окну и подниму темно-вишневые гардины, чтобы в спальню вдруг хлынул весь солнечный июньский день.

***

Освобождение приходит неожиданно, в неподходящем месте, в самые скучные и скверные часы, когда меньше всего этого ждешь. Это происходит глубокой осенью в тесном салоне переполненной маршрутки, где почти так же холодно и грязно, как на улице, и пассажиры согреваются только собственным дыханием и теснотой в проходах. Это бывает в вагоне подмосковной электрички, когда поезд уже давно оставил город позади и мчится, ускоряя ход, по промышленным и заводским предместьям, а за мокрыми от дождя стеклами, затянутыми паром, стоит кромешный мрак, мигающий шоссейными огнями. Это случается на исходе дня в душном офисе, когда в спертом воздухе стоит нестройный гул и на столе уже лежат чьи-то собранные вещи, а зимние окна доверху налиты черно-синими чернилами. Это появляется в автомобильных пробках и больничных очередях, на поздних лекциях и затянувшихся собраниях, когда от утомления в голове стоит туман, а в навернувшихся от зевка слезах расплывается актовый зал и красная трибуна с лысой головой докладчика. Существует какой-то удивительный закон, по которому как раз в самые мертвые и безнадежные минуты, когда тупость и скука жизни достигают предельной силы и иссохший мозг мечтает только отдохнуть, происходит этот переворот: от гнета усталости, от никчемной траты времени, от бессмысленной убогости существования, которая давит на тебя тяжким грузом, где-то в глубине души вдруг срабатывает клапан перегрузки: слишком туго затянутая гайка срывается с резьбы, и внезапная, блаженная, ничем не объяснимая свобода захлестывает с головы до ног.

***

Вечером на улице вместо мороза – подмороженная пустота. Холод уже не сжимает, как зимой, а наоборот, освобождает тело. Когда проезжает автомобиль, слышен характерный для марта звук – хруст подтаявшего и опять замерзшего на дороге снега.

***

В начале марта, в скучное послеобеденное время, когда мелкие снежинки прочерчивают воздух и задувает неизвестно откуда северный студеный ветерок, на безымянной станции среди леса стоит одинокий пассажир – молодой солдат в гороховой шинели, мохнатой ушанке с рубиновой звездой и неожиданно щегольским черным «дипломатом», зажатым между кирзовых сапог. Все пристанционные строения: деревянная касса, дощатые сараи, склады – выглядят заброшенными и нежилыми, и хотя где-то рядом посвистывает невидимый тепловоз, маневрирующий на запасных путях, сама станция пустынна, если не считать стоящего у платформы короткого состава из четырех черных, припорошенных снежком цистерн. Нахлобучив на нос шапку и уткнув подбородок в воротник, пассажир исподлобья поглядывает по сторонам, ничего в особенности не замечая и терпеливо, как полагается солдату, перемогая ожидание и скуку. Но потом, случайно взглянув наверх, он видит в облаках просвет ясного неба – «февральскую лазурь», – и вдруг ему становится понятно, что на самом деле зима давно закончилась, и в лесу стоит какая-то новая легкая сушь, а тело холодит уже не мороз, а бодрая спартанская свежесть, обдающая мурашками стыдливой наготы. Сообразив все это, солдат улыбается про себя, пока косноязычный репродуктор объявляет о прибытии поезда, потом берется за ручку своего портфеля, садится в вагон и едет куда-то по своим делам – может быть, домой, в отпуск на три дня.

***

Был уже третий час дня, но в трапезной явно не хватало света. В глубине большого зала, где стояли столы и стулья для почетных гостей, ради особой торжественности поднятые на возвышение (слугам, подносившим блюда, приходилось подниматься к ним по ступенькам), сотрапезники почти не различали лиц соседей. Прислуга давно заметила это неудобство, но в отсутствие хозяйки никто не решался принести свечей. К тому же недостаток солнца не мешал гостям опустошать подносы с дичью, прикладываться к фруктам и наливать вино из кувшинов, только что принесенных из подвала и покрытых каплями росы.

На этот раз, в нарушение всех обычаев, за хозяйским столом отсутствовали сеньор и его супруга: все знали, что сеньор серьезно болен, а жена его по каким-то причинам задерживалась. По правую руку от пустых кресел, расправив плечи и опустив на стол тяжелые кулаки, сидел сенешаль замка. Несмотря на преклонный возраст, он держался твердо и прямо, хранил угрюмый вид и хмуро поглядывал на пирующих гостей, не притрагиваясь к еде в ожидании хозяйки. Его одежда состояла из простого серого камзола, черной наплечной накидки и охотничьих сапог. В честь праздничного дня он надел только пурпурный берет, украшенный пером хохлатой цапли.

Слева от хозяйских мест на маленьком стуле, принесенном в последнюю минуту, притулился, скромно опустив ресницы, миловидный мальчик, которого в замке никто не знал: отрок лет пятнадцати с бледным девичьим лицом и длинными вьющимися волосами цвета спелой ржи. Он был облачен в богатый костюм гранатового бархата, на его плечах в три ряда лежали кружева плоеного воротника, а на груди, как у знатного дворянина, блестела золотая цепочка с крупными звеньями.

Но вот наконец у входа послышались голоса и в трапезной появилась хозяйка в сопровождении небольшой свиты. Она прошествовала через зал в жестком платье из зеленой парчи, ступая мелкими шажками и держа голову подчеркнуто высоко и прямо, словно боялась нарушить равновесие двух тяжелых кос, закрученных в рога муфлона. Мочки ее ушей оттягивали крупные малахитовые серьги, а обрамленный кружевами вырез на груди открывал целомудренно ровную часть тела, где только в самом низу начинала подниматься и раздваиваться непорочная белизна.

Как только она опустилась на свое место, один из жонглеров, которые стояли в толпе слуг и подкручивали колки на своих лютнях, вышел на середину зала и поклонился даме.

– Госпожа! – произнес он профессионально громким голосом, стараясь привлечь к себе общее внимание и тронув струны на своем инструменте. – Дозволь мне приступить к своим обязанностям и развлечь гостей веселой музыкой и пением, которым благосклонно внимали благородные дамы и господа при дворе Арраса.

Жена сеньора в это время уже о чем-то говорила с сенешалем: тот слушал ее молча, склонив голову и еще сильней нахмурившись. В ответ он только утвердительно кивнул и взялся за тяжелый кубок, а хозяйка, дав жонглерам знак начинать, с ласковой улыбкой повернулась к мальчику.

***

Утром было пасмурно и моросил крест-накрест мелкий снежок, почти не заметный в воздухе и ясно различимый только на фоне черно-бобровых елей, которые он косо штриховал своими перепутанными стежками. В середине дня снег стал крупней и повалил уже неряшливой лохматой массой, назойливо мельтеша перед глазами, а к обеду и вовсе перешел в изморось. В помещении институтской столовой стало сумеречно и уютно, как бывает в дождливый день, когда уличный холод и ненастье только обостряют чувство голода. Вечером по дороге домой утоптанные дорожки розовели влажным льдом – твердые и выпукло-блестящие, как женский ноготь. На обочинах лежал нездоровый снег, весь разбухший и в розовых оспинах: присев на корточки, я воткнул руку в сугроб и поднял на ладони стоячий мокрый столбик снега.

***

Равноденствие мороза и весны. Когда выходишь утром из подъезда, дутый лед на тротуаре уже лопается и трещит под ногой, как ореховая скорлупа, и нагретые солнцем сосульки с грохотом обрушиваются с карнизов, разлетаясь на куски и обдавая прохожих брызгами, но вечером их осколки снова примерзают к тротуару. Ручьев нет, снега еще слишком много, воде некуда течь, и она стоит на дороге, как квашня, чавкая и хлюпая под ногами. Перед булочной разлилось уже целое море – прохожим приходится идти в обход по голому газону, продираясь через кусты по вязкой сырой земле, всасывающей каблуки сапог, и потом отмывать обувь в той же луже, вытирая подошвы о бордюр и старую траву и резко – сейчас все звучит резко – шаркая ботинками о тротуар. Воздух при каждом вдохе холодит нёбо и кислит язык, как чистое железо.

***

В нашем парке после захода солнца еще долго стоят сумерки. На автобусной остановке молча темнеют фигуры людей и огромные черные дубы, опутанные снежными змеями, где-то рядом пересвистываются две синицы, и когда они умолкают, слышно, как из глубины рощи им отвечает третья. Розовая вода в колеях дороги отражает чистое и холодное небо с осадком карминовой зари.

Но вот на шоссе с шумом пролетел самосвал, ошпарив тишину кипятком выплеснутой лужи, и в воде долго с шуршанием перебалтывается ледяное крошево. Потом издалека к станции приближается электричка, ее гул постепенно растет, охватывая весь горизонт, собирается в пучок и тонкой фистулой пронизывает рощу. Наконец, по ледяным торосам на шоссе хрустят шины автобуса: я отворачиваюсь от выхлопной трубы и напоследок делаю глубокий вдох, чтобы захватить с собой побольше мартовского снега, свежего воздуха и дубовой рощи.

***

Несмотря на широкие плечи и высокий рост, я совсем не чувствую себя сильным человеком. Наоборот, я тот, кого обычно называют «лопухом», «салагой», «слабаком», «растяпой», «рохлей» или «размазней»: человек, не уверенный в себе и лишенный всякой мужественности, ни к чему не приспособленный, практически беспомощный, который на каждом шагу спотыкается, краснеет и бормочет извинения, поправляя сбившиеся на носу очки, у кого всегда потные от волнения ладони и бегающие глаза, чьи робкие вопросы в транспорте и в магазине можно спокойно пропускать мимо ушей. В электричке я стараюсь не показывать обложки своей книги, чтобы не вызвать легкий шок у соседей: я не только «лох», но еще и «умник», «очкарик», угнетающий своей плохо скрытой эрудицией. Для этого мне даже не надо открывать рта, достаточно с холодным видом взять газету и безмолвно просидеть весь вечер в шумной компании, образуя невидимый центр излучаемой на три шага неловкости. Я и сам чувствую, как в такие минуты у меня делается каменное, высокомерное лицо, готовое при первом же нажиме передернуться нервной судорогой. И хотя эта вторая маска вызывает у окружающих еще большую неприязнь, чем первая, она, по крайней мере, помогает лучше скрыть мой страх: вечный страх, что в один прекрасный день я не выдержу очередного испытания жизнью и опозорюсь, к своему ужасу и стыду, уже окончательно и навеки.