Зарисовки для семейного альбома. Мемуары

ДЕТСТВО (1939—1946)

Ораниенбаум

Семья отца – Соколова Александра Михайловича.

Прадед – выходец из Костромской губернии, села-родины Ивана Сусанина.

Дед – Соколов Михаил работал в Кронштадтской парусной мастерской, потом шил картузы.

Бабка – Александра Петровна с сестрой Лидией Петровной – местные, питерские.

Александра Петровна с дочерьми

Муж Лидии Петровны – Рудзянко Семен Михайлович – флагманский медик Балтийского флота. Рассказывал о службе на линкоре «Октябрьская революция», о ежедневной мензурке спирта перед обедом и необходимости периодического отказа от нее. Порекомендовал послать меня в Гатчинское радиотехническое училище вместо Севастопольского подводного. Подарил при моем выпуске из училища белые рубашки с накладными манжетами и черный галстук, научив его завязывать с закрытыми глазами. Его дочь Галина вышла замуж за моряка Гурия и до сих пор живет в Ломоносове.

Отец родился 22 апреля 1911 года в Кронштадте. Здания города и, особенно, купол главного собора на острове Котлин хорошо видны из Ораниенбаума. Во время стажировки на Мариинской системе (Волго-Балтийский канал) познакомился с мамой, женился, привез в родительский дом, где кроме него еще были два брата и три сестры. Дом стоял на краю Верхнего парка и был самым близким к Китайскому дворцу (минут 10 ходьбы). Из-за рождения сына (в 11:00) отец не участвовал в Первомайском параде вместе с колонной Военно-морской академии им. Крылова, где он в это время учился. Очень гордился, что родился сын. У сестер были только дочери, а старший брат Григорий еще к тому времени не женился. Вечером, когда бывал дома, укладывая спать, носил сына на руках и пел любимые колыбельные: «Тучи над городом встали…» и «Спи, соя радость, усни…».

Александр Михайлович Соколов

ТАЛЛИН

После окончания Академии отец служил на кораблях Балтийского флота с базированием в базе на полуострове Ханко. Там и застала его война. Мы с мамой жили в Таллине, в доме по соседству с другими семьями моряков. Гуляли в городском парке «Кадриорг» и кормили с рук белочек. Мама выучила пару десятков слов на эстонском языке и могла объясниться в магазине, в бане, на рынке. Часто вспоминала приветствие «Тэри, тэри» и другие выражения. По тревогам собирались с детьми в одной из квартир, чтобы не так страшно было без мужей. Одна из тревог оказалась настоящей. День на сборы. Вечером пришел краснофлотец, чтобы помочь донести вещи. Мать сидит у раскрытого чемодана и держит в руках моих плюшевых зайцев… Вечером поездом отправили в Ленинград. Потом несколько дней провели в Ораниенбауме, у бабы Саши. А потом в «эвакуацию».

При выводе из Финской базы в Таллин наши корабли подверглись нападению немецких самолетов. Гидрографическое судно отца перевозило морскую пехоту с тонущих транспортов на берег. Ранение в грудь. Лечение в госпитале на Урале. Новое назначение в гидрографический отдел Белого моря в Архангельск.

Пороги

Дед – Иван Григорьевич Васильев до войны был председателем колхоза в селе Константиновские Пороги. Село с церковью на берегу реки Ковжи и шлюзом. По берегу бечевник – дорога для бурлаков. За домом пожня – место сенокоса для своей коровы, дальше кусты голубики у болота. Еще дальше – морошка. В лесу – черника, грузди и рыжики.

Бабушка – Екатерина Константиновна. Любила слушать песни и подпевать. Готовила очень вкусное толокно из пророщенного, высушенного в русской печке и смолотого овса. Парила репу, сушила чернику. Речь ее пересыпана была перлами типа: «Полоротой», «Твоя лень раньше тебя родилась», «Эх, Воводька, бувки нет, так говод», «Не малина, Ванька, не обвалишься!». Из ее рассказов помню смешную историю о соседке, которая зашла в пустую избу и сунула в рот целую столовую ложку горчицы, замешенной перед праздником на тарелке. Долго не могла ни вздохнуть, ни вымолвить. Наконец простонала: «Ой, Константиновна! Прости, ради бога, думала мед!»

Мама родилась 31 мая 1918 года.

Александра Ивановна

В эвакуацию в Пороги мама привезла кроме меня папиных сестер с детьми. Пошла работать, чтобы прокормить всю ораву. Когда узнала место лечения отца, поехала его искать. И добралась, и нашла. После выздоровления отца мы с мамой уехали к нему в Архангельск.

Братья мамы жили мало. Петя заболел и умер юношей. Вася погиб на фронте при форсировании Днепра.

Таня – младшая мамина сестра – вместе с бабушкой приехала к нам в Трудкоммуну, окончила школу и сельскохозяйственный техникум, после замужества жила в совхозе под Подольском. Муж – Иван Дмитриевич Усов, дочери Наташа и Галя.

Екатерина Константиновна с детьми

Архангельск

Папин гидрографический отдел находился на берегу Северной Двины, на окраине Архангельска, в Соломбале. Сам город еле виден на далеком правом берегу, сообщение с ним на пассажирском пароходике, называемом «мокоронка». На берегу свежевыкрашенные буи. У причала два корабля: «Ост» и «Девиатор» Мы же, мальчишки, звали его «дивятор». Командиром одного из кораблей был Пушкин Борис Сергеевич. Они вместе на катере попали на банку при посещении Мудьюгского маяка холодным октябрем. Простояли несколько часов в холодной воде. Борис Сергеевич умер в госпитале от плеврита, у отца начался туберкулез легких. С семьей Пушкиных: Раисой Сергеевной, дочерью Людмилой и внучкой Ириной мама переписывалась до последних дней.

Раиса Сергеевна в гостях у мамы

Жили на квартире у смотрителя Мудьюгского маяка Зыкова Семена Михайловича. Я играл с его маленькой дочерью Светой, лазил по заборам, однажды висел на гвозде. Как-то раз, доставая льдинки из бочки, оказался в стойке на руках под водой. Вовремя достал меня за ноги случайный прохожий, заглянувший во двор. Из неприятных кулинарных воспоминаний – постоянный запах рыбьего жира, на котором соседи жарили рыбу. Из приятных – большая соленая семга, привезенная с маяка, от которой иногда ритуально отец отрезал по кусочку на бутерброды. Запомнилось половодье в начале мая 1944 г., когда из-за ледяного затора в низовье Двины вода прибывала так быстро, что мальчишки с восторгом шли быстрым шагом рядом с бегущей по улице водой. А утром дома стояли среди воды, плавали кое-где мостки деревянных тротуаров. Через год репродуктор в виде черной бумажной тарелки объявит голосом Юрия Левитана об окончании войны. И улица вдруг заполнится выбежавшими людьми без шапок и верхней одежды, кричащими и машущими руками под легкими белыми снежинками. Но мы в это время жили уже в отдельной квартире на улице Левашова, т. к. в ноябре 1944-го родилась сестренка Лариса. С балкона третьего этажа я стрелял горохом из игрушечной пушки на резиновом ходу. А соседка со второго этажа – Ревекка Израилевна – учила маму делать фаршированную щуку. К шести годам 1 мая рядом с кроватью на табуретке я получил подарки: «Родную речь» с «Золотой осенью» Левитана на обложке и набор открыток с баснями Крылова. К этому времени я умел читать и выучил стихотворение из газеты «Красный флот»: «Коли ты служил в Кронштадте и ходил в морском бушлате, то наверно этот город не забудешь никогда. Город племени морского, он глядит слегка сурово, и красив и не похож он на другие города!» И так далее 12 куплетов.

Юре – год

ШКОЛА (1946—1956)

Школа для меня началась 1-го сентября 1946 г. Анна Тимофеевна с румяными пухлыми щеками была моим кумиром до того дня, пока не посмеялась над моим объяснением причины пропуска школы: «У меня была температура». На ее реплику: «У всех живых и здоровых есть температура», – я не нашел, что ответить. Заплакал от обиды: «Разве она не поняла смысла моих слов? Разве она не знает, что у всего мертвого тоже есть температура?» На следующий день я получил кол за невыполненное задание по любимой арифметике. Не помню теперь, как улегся конфликт, но весь пыл любви был отдан нашим вожатым – ученицам старшего класса. Горе в том, что одну из них нам пришлось хоронить уже следующей весной. Они купались на канале возле нашего шлюза. На кладбище я выступал от учеников. Кому могло такое прийти в голову?! Все присутствующие рыдали, меня после этого долго трясло в истерике. С тех пор боюсь произнести слово на кладбище. Так закончился первый школьный год. Папу из-за ухудшения здоровья переводят южнее на сто километров по реке. Шлюз «Северка» – последний шлюз на Москве-реке перед самой Коломной.

«Северка»

Шлюз «Северка» – это место на Земле, которое точнее всего совпадает с понятием «малая родина». Здесь более пятидесяти лет находится родительский дом. Это чувствуешь спиной, выйдя из электрички на станции Хорошово или Конев бор. Из этих точек домой я могу прийти с закрытыми глазами. И действительно были случаи, когда при возвращении из школы темным вечером я тропинку нащупывал буквально ногами. Однажды мама пошла мне навстречу и подвернула ногу, не заметив канаву, пересекающую тропу. На ее вопрос: «Да как же ты ходишь по такой дороге?» – я ответил: «Первые сто раз тяжело, а потом привыкаешь».

Шлюз – это малая автономная колония, где три поколения десяти семей прожили две трети века. Фамилии их звенят в мозгу, как старая знакомая мелодия: Шарашкины, Пофьяновы, Петрушины, Ананьевы, Семиковы, Староверовы, Прокудины, Дроздовы, Козлачковы. Были еще два десятка приходящих из села Северского рабочих, часто тоже династии: Мазины, Найденовы, Финагеновы.

Школа тоже в этом селе, в полутора километрах от шлюза. Там же почта, магазин, клуб в полуразрушенной церкви. В этом клубе в третьем или четвертом классе исполняли всем классом песню «…о великом друге и вожде». А запевали мы с Надей Корочкиной. Две учительницы вели занятия сразу во всех четырех классах. У нашей, Ольги Федоровны два левых ряда – второй, два правых ряда – четвертый класс. Чему учили, не помню, но в конце каждого года помню грамоту с вождями за успехи и примерное поведение. Правда, в четвертом классе нужно было идти сдавать экзамены в село Черкизово за шесть километров. С тех пор на экзамены всегда ходил, как на праздник. В белой выглаженной рубашке, с пионерским галстуком, дрожа от утренней прохлады и предвкушения счастья.

Пески

В 5-й класс я пошел в Песковскую среднюю школу. Подъем в 5:45. Стакан молока с хлебом. Дорога до школы 6:15—7:40 (7 км). Начало занятий в 8:00. Любимое занятие по дороге: учить и читать стихи. Видно, по дороге сочинил первые свои вирши. Половина пути – поля вдоль Москвы-реки, вторая – от Конева бора лесом мимо дач художников и артистов. Тамара Макарова как-то просила нас поискать по дороге ее потерянную сережку. На большой перемене в школьном буфете покупал сайку за 6 коп. После занятий домой приходил в третьем часу, это если не задержался в школе и погода хорошая. А такое бывало редко. Поэтому с октября по апрель школа снимала для ребят из дальних деревень жилье у какой-нибудь бабули. Готовили себе сами: картошку или вермишель, иногда с салом или сыром. Пили горячий кипяток с хлебом и сахаром, чаще вприглядку. Зато времени хватало и на уроки, и все кружки: математический, литературный, химический, драматический. Ставили «Аттестат зрелости» и «Воробьевы горы», перед репетицией получасовой урок танцев и этикета. Вовка Глазков, красавец-брюнет, играл Листовского, и многие девчонки, в том числе Нина Зенкина из параллельного класса, вздыхали украдкой и мечтали потанцевать именно с ним. На праздники и выборы в клубе играли инсценировки по рассказам А. П. Чехова: «Забыл», «Сельские эскулапы», «Злоумышленник». Володя Космачев играл продавца нотного магазина, а я «забыл», должен был вспомнить и напеть мелодию рапсодии Листа, чтобы купить ноты для дочери. В «Эскулапах» я играл больную животом бабулю, а Боря Филиппов – баса из церковного хора.

Математический кружок

На Новогодний бал-маскарад я надел отцов китель, брюки, фуражку и читал «Если ты служил в Кронштадте…». Толя Буканов на школьных соревнованиях по лыжам, пробежав дистанцию, упал в голодный обморок. Не ел с утра. На первое мая 1955 г. (в 9-м классе) все они пришли на шлюз поздравить меня, подарили настоящие деревянные шахматы. А Глазков еще и «Витязя в тигровой шкуре» с восхитительными литографиями под полупрозрачными листочками. Тогда он мне сказал, что летом они с родителями переезжают в Калинин. Ловил себя на мысли, что не очень грущу о предстоящей разлуке. Да и Нина была рядом, вокруг разлив сверкающей под ярким солнцем воды. Душа пела. В десятом осенью я объяснился Нине в письме. Никаких надежд. На выпускном вечере и перед отъездом в Ленинград надежды появились вновь. Обещала писать и написала письмо. Потом еще одно. Даже прислала фотографию. Столько смысла читалось в каждом слове, во взгляде, в улыбке, которая была настолько спрятана, что не каждый раз угадывалась. Ведь в нашем классе были замечательные девчонки: умницы, как Нина Фомина, красавицы, как Наташа Зиновьева, веселые и общительные, как Лида Малахова. Но сердцу не прикажешь. В зимние каникулы мы встречались в Москве: ходили в театр и на каток в Парк культуры. Летом виделись мельком из-за фестиваля: студентки Тимирязевки, как и многих других вузов, помогали ублажать многочисленных гостей. А в следующие зимние каникулы я узнал, что Нина вышла замуж за однокурсника.