- -
- 100%
- +
- Даже когда твои заветные желания реально исполняются, тебе всё равно приходится биться в кровь и приносить жертвы, - задумчиво произнёс Баклажан, дожёвывая бутерброд с красной рыбой. – С достижением целей борьба не заканчивается, а только начинается. Об этом тебя не предупреждают все эти лозунги про «ляг и лежи в направлении мечты».
В печальном согласии я развернула примерно десятую шоколадную конфету. Ребята принесли столько всего, что мы с Баклажаном на остатках могли бы продержаться в осаде примерно месяц. Ну, или пару часов. Оба мы скоро уезжали и знали, что гастрономическая ностальгия – самая сильная, и прощались с родными лакомствами, как могли.
- Вот и ищи тонкую грань между «все стоящие вещи в жизни должны получаться сами по себе» и «не можешь грызть – не мучай кактус».
- Поэтому лучше не думать слишком много, а брать и делать.
- Пока что-то делается, по крайней мере. А то потом раз – и перестанет.
- Да. Мы знаем, как это бывает.
Баклажан подвинул к себе торт и деловито отрезал нам два больших куска. Я разложила в тарелки остатки «оливье» из большой салатницы.
С улицы донеслись песни Верки Сердючки, смех и пронзительные голоса гуляющих. Ночь светлела очень неспешно. С наших углов дивана нам были видны салюты и вспышки петард, а после них со всех сторон лаяли собаки.
- Говорят, требуется лет пять-семь, чтобы на новом месте выйти на прежний уровень устроенности и дохода, - глубокомысленно произнёс Баклажан, грустно смотря на заставленный посудой стол.
- Может, в ваших Лондонах и пять-семь. В Буэнос-Айресе, чтобы выйти на уровень зарплаты московской школьной училки, надо стать замначальником корпорации или что-нибудь в этом роде.
- Ну, ты хоть в этом городе уже с кем-то знакома. Я из жителей Лондона по имени знаю только королеву Елизавету.
- Знакомства – дело наживное. Когда я прилетела в Буэнос-Айрес в первый раз, я во всей Латинской Америке знала только Наталию Орейро.
Баклажан вздохнул и внимательно принялся за торт.
- Это знакомство будет покруче, чем с английской королевой.
Все мы любим Баклажана за то, что он называет вещи своими именами.
- Уехать сейчас будет означать на долгое-долгое время лишить себя покоя, - очередной фейерверк придал его словам багровый зловещий оттенок. – Не знаю, смогу ли я к этому как следует подготовиться.
Я закуталась в розовый плед. Он был моим любимым, маминым подарком. Большой и пушистый, он не помещался ни в один чемодан.
- Мне становится легче, когда я думаю, что покоя у меня в целом было немного.
- А теперь не будет совсем.
- Да.
Перспективы своих отъездов мы с Баклажаном обсуждали уже долго. Мы познакомились в танцевальной школе – я танцевала в группе, а он приходил к нам фотографом. Я проводила в школе много времени, пока жила в Москве. После возвращения на нелюбимую работу, после маминой смерти мне было приятно найти там компанию, отвлечение и отдушину. У Баклажана все были живы, но легче от этого не становилось – и мать, и отец присутствовали в его жизни властно и недобро, в основном для того, чтобы требовать повиновения и постоянно напоминать, что он их полное разочарование. Нелюбимая работа его тоже была связана с семейным делом, так что мы с ним быстро нашли общий язык и уже почти три года обсуждали, как нам исправить собственные ошибки.
Мы заранее знали, что в этом году всё изменится. Были готовы отчасти даже к тому, что всё пошло не по плану. Я собиралась возвращаться в Аргентину заканчивать университет, но не предусмотрела мировой финансовый кризис и другие неприятные события, из-за которых я снова могла рассчитывать только на собственные усилия. А Баклажан вовсю готовил путешествие для амбициозного фото-проекта своей мечты – копил деньги, прорабатывал маршруты, связывался со спонсорами. Даже договорился с отцом, что на год оставит пост в семейной фирме, в которой начал руководить отделом сразу после диплома. Работать в ней он не хотел никогда, но желанная профессия доход приносить начала лишь недавно, и он возлагал на путешествие большие надежды.
И был слегка обескуражен, когда посольство Великобритании одобрило ему Визу таланта, на которую он подался за компанию с другом, считая, что у него вообще нет шансов на успех.
Оба мы были в шаге от исполнения своих желаний, и благодарность от возможности попробовать упрямо сожительствовала со страхом, что ничего не получится.
Баклажан впервые мог превратить любимое хобби в дело всей жизни. Фотографировал он и правда хорошо – занимал первые места на конкурсах, фрилансил в топовых журналах, и хоть он всячески прибеднялся, но одобрение британцев не стало сюрпризом ни для кого, кроме него.
В ответ нужно было отказаться от проекта, которым он жил последние пару лет, повесить на гвоздь костюм вечно недовольной жертвы обстоятельств и проверить, действительно ли он способен фотографировать и креативить без вдохновения, в любом настроении, каждый рабочий день своей жизни.
Я готовилась во второй раз войти в реку своей аргентинской мечты, отряхнуть прах филфака со своих ног, а ещё вернуться в любимый город, где всегда чувствовала себя на своём месте.
В ответ я уже потеряла единственного человека, кто любил меня без всяких «но», а сейчас предстояло отказаться ещё и от всех небольших достижений прошлого, от подобия собственного гнезда, от чувства принадлежности к месту и к людям, от возможности баловать себя и относиться к себе бережно – и от поездки мечты тоже, пусть и совсем не такой, как у Баклажана.
Даже странно было, что Баклажан мечтал всегда о самых дальних краях и местах как можно более экзотических, но никогда не мечтал об Англии.
А я мечтала об Англии с самого детства, даже дольше, чем об Аргентине – и своим решением снова штурмовать Буэнос-Айрес лишала себя ещё на многие годы возможности в эту самую Англию долететь.
Мы оба радовались, благодарили и очень поздравляли друг друга. И только накануне сейчас поделились почти одинаковыми сомнениями.
«Птичье молоко» обволакивало рот бархатистой сладостью, после которого изысканной симфонией вкуса казались бутерброды с сырокопчёной колбасой.
- В конце концов, вернуться можно всегда, - вернувшись с кухни с миской селёдки под шубой, Баклажан в очередной раз сделал вид, что предусмотрел всё на свете. – Мы взрослые люди, мы не приняли бы решений, не продумав пути отступления.
Мы с Баклажаном посмотрели друг на друга и оба одновременно закатили глаза. Мы оба прекрасно знали, что думаем о «путях отступления». Что он, что я только в кошмарном сне или из-за крайней нужны рассматривали возможность вернуться в учительскую средней школы и в офис в стеклянной башне «Москва-сити».
Окно в прорезе незанавешенных занавесок из тёмно-синего становилось просто синим. Новый год начался уже много часов назад, а мы не были готовы расстаться с иллюзиями ушедшего.
- Ладно, если ничего не получится – буду искать, где мой дом, - сказал Баклажан в мигающие гирляндами сумерки. Жильё было его самой большой, хоть и совсем не оригинальной мечтой. В домах обоих родителей ему были не рады, квартира его детства давно была продана, а все заработки он тратил на второе образование и фонд кругосветного проекта. Последние лет семь жил в съёмной комнате где-то у МКАДА вместе с тремя такими же, как он. – Раз не получится – пойду в рабство и ипотеку. Хоть под какой процент, - он облизал с пальцев шоколад с глазированного сырка. – Но сначала всё равно попробую.
Я уже уезжала однажды, а у Баклажана это было впервые. Несмотря на то, что финансово устроен был лучше, ему иногда было страшнее, чем мне. Но его желание сформулировать утешительный приз на случай, если опять вернуться, мне понравилось.
- А я поеду в Йоркшир, - произнесла я и вздрогнула, потому что впервые призналась вслух в желании, которое всегда задвигала. – К башне с часами, где циферблат сделан из витражного стекла разрушенного аббатства 14 века. Мы с мамой мечтали туда поехать с тех самых пор, как прочитали в учебнике английского в моём первом классе. Мы бы поехали туда этим летом, если бы она не умерла.
Я сжала кулак, и между пальцами попал мех плюшевых ежей, которые всегда сидели на моей кровати. Ёлка мигала огоньками в темноте, и гирлянда отражалась в стекле книжных полок. На полках стояла моя коллекция фигурок, и мои детские книги, и альбомы, которые я собирала подростком. Я ощутила в тот момент с острой ясностью, что у меня ещё очень долго не будет дома. Не будет уюта, не будет комфорта, не будет возможности отдохнуть. Чувству даже зыбкого покоя предстояло быть первой и самой весомой жертвой на алтарь аргентинской мечты.
- Есть легенда, что если посмотреть на эти часы в солнечный полдень – оставшееся время твоей жизни будет очень счастливым, - добавила я, как будто мне нужно было оправдать своё глупое желание, мелочное и необъяснимое по сравнению с тем, что предстояло. – Солнце расцвечивает мозаику витражей и делает часы волшебными.
День светлел, и мы долго молчали, мирно думая каждый о своём. Приятно было говорить с тем, что на сомнения и страхи не говорил тебе – «ну и оставайся тогда, ведь всё у тебя хорошо. Зачем?». Я не знаю, чего боялась больше: что вопросы «зачем» никогда не закончатся, или того, что когда-нибудь я не смогу подобрать правильного ответа и сама решу, что, действительно, незачем.
Баклажан собрал в одну стопочку все пустые салатницы и тарелки, со вздохом встал с нагретого места и разлил по бокалам остатки шампанского. Оно давно выдохлось, и пузырьки уже не бежали вверх тонкими резвыми дорожками. Мне пришло в голову, что я тоже уже как это шампанское – растеряла и резвость, и свежесть. Но Баклажан всё разлил до капли, и значит, я тоже ещё, может быть, сгожусь на свои мечты.
Он подал мне руку и вложил в другую полный бокал. В больше не до конца моей квартире был узкий пустой балкон с грубыми советскими перилами. Мы вышли на него, и зимний рассвет с готовностью обнял нас холодом, леденя и захватывая дух.
Небо, подсвеченное городом, казалось прозрачным и замершим, словно в ожидании чего-то хорошего. С балкона можно было рукой дотянуться до обледенелых голых тополей, окружавших типичный московский двор с газонами, бордюрами и недавно отремонтированной детской площадкой. В середине её стояла большая новогодняя ёлка, и хоть основные толпы гуляющих уже разошлись, вокруг неё тут и там попадались весёлые шумные группы.
Баклажан сжался под холодным ветром, и в полумраке ярко виднелись его улыбка, потемневшие усталые глаза и костяшки пальцев, когда он поднимал свой бокал.
- Угадай, какой я произнесу тост, - сказал он, как будто были какие-то варианты.
- Чтобы нам через год не пришлось оказаться здесь же, потому что мы вернулись?
- Нет, не совсем.
- Чтобы мы через год встретились где-то между Аргентиной и Англией, пресытившиеся собственным успехом?
- Было бы хорошо, но тоже нет.
- Просто за исполнение всех желаний с минимумом борьбы?
- Если бы это было «просто», - он ухмыльнулся, перетаптываясь в тапочках от мороза. Цвет утреннего неба отражался от тусклого снега, снулого после недавней оттепели, и казалось, что всё на свете окрашено светло-синим мерцающим фильтром. – Нет. Но мне пришло в голову, что мы никому на свете больше не нужны, кроме своей мечты. Как бы хотелось, чтобы эта мечта на сей раз не подвела нас.
Замёрзшие руки были неуклюжими, и мы неловко столкнули два бокала без всякого звона. По небу разливался ярко-розовый фейерверк.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ, В КОТОРОЙ ВСЁ ТЕПЕРЬ РЕШЕНО БЕЗВОЗВРАТНО
Каждый чилийский мужчина уверен, что он неотразим.
А когда они видят такую девушку, как я, явную европейку с белой кожей, их уверенность возрастает.
А уж когда они слышат, что когда-то давно я жила в Чили, это окончательно их уверяет в том, что у меня нет ни единого шанса устоять перед их чарами.
Поэтому они стоят рядом со стойкой ресепшена в гостинице по прозвищу «Ночной ларёк» и долго-долго рассказывают о своей жизни, уверенные, что помогают мне спастись от скуки. Например, делятся деталями взаимоотношений со своими девушками. Все девушки у чилийцев, как на подбор, круглые дуры. Возвышенным чилийским натурам просто не везёт на женщин. Подумаешь, на вечеринке он напился и переспал с двумя её подругами подряд. А она, неблагодарная, его не прощает. Более того, она его видеть не хочет, да еще и с подругами поссорилась. Ну совершенная идиотка.
Они могут рассказать о своих поездках по миру. Барселона – отстой, в отеле не поменяли полотенце. Да, а вот ещё он был в Санкт-Петербурге, так там в отеле не было чилийского канала. Где такое видано вообще?!
Но больше всего, конечно, они любят рассказывать о Чили. Что мировой экономике без сдерживающих мер, которые придумал чилиец, давно пришел бы мучительный конец. Что вторая мировая война без помощи чилийской авиабазы длилась бы до сих пор. Что это чилийцы на самом деле написали Библию, и они же перевели её на все языки мира. И если бы им чуть больше повезло с соседями - потому что они окружены врагами, кругом одни перуанцы или эти ужасные, не к ночи будут помянуты, аргентинцы! - чилийцы уже давно установили бы над миром своё господство, и наступила бы всеобщая чилийская гармония.
- Ох, прости, я не подумал. Тебе же, наверное, грустно слышать, что Чили сыграло важную роль в войне с Гитлером. Гитлер же был русский, правильно? Он же ваш? И вы говорите еще так, картавя и каркая?
После этого представители чилийской золотой молодежи крайне обижаются на мой холодный тон, когда я всячески показываю им, что своей компанией им меня осчастливить не удаётся.
- Вы, русские, такие холодные! Ты приезжай снова в Чили. Что тебе в этой Аргентине прозябать. Аргентинцы - они ужасные. Кроме себя, никого вокруг не видят. Будут тебе рассказывать еще, что чилийцы ограниченные и напыщенные. А хочешь, пойдем со мной в комнату? Я покажу тебе настоящего чилийского мужчину, который не сравнится ни с кем на свете! Аргентинцам даже не снилось то, что умею я...
Когда же, уязвленный моим холодным отказом, он одаряет меня снисходительной ухмылкой и уходит наверх, на ресепшн «Ночного ларька» поступают звонки по поводу доставки девушки высшей категории постояльцу такому-то.
Я вспоминаю Сантьяго, залитый солнцем университетский кампус, стеснительного молодого препода, который краснел, когда его спрашивали о невесте, и который пригласил всю группу в бар после сдачи зачета. "С каждым годом мои студенты все младше и младше меня", сокрушался он, цитируя в оригинале английских и французских классиков. Вспоминаю сына чилийского антарктического исследователя, который помогал мне тащить тяжелый обогреватель. Вспоминаю пожилых супругов, которые пожимали друг другу руки при встрече, как молодые влюбленные. Старого лектора, который уступал студенткам стул и сетовал, что ему все сложнее запоминать имена, "потому что Альцгеймер одну за одной забирает у меня клетки мозга".
Чилиец отпускает проститутку под утро. Она торопливо спускается по лестнице ночного ларька, воровато оглядываясь в поисках выхода. Она совсем не молода и даже не очень красива; у нее тёмное, тяжелое лицо.
После душа чилиец снова приходит ко мне и пытается очаровать заново. Я смотрю в монитор и делаю вид, что крайне занята.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ, В КОТОРОЙ АЛЕ ПОЧТИ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В СТЕГОЗАВРА, А БУЭНОС-АЙРЕС ПО-ПРЕЖНЕМУ ПРЕКРАСЕН
За три года, что меня не было в Аргентине, были дни, когда мне удавалось почти полностью сосредоточиться на жизни московской.
Были дни, когда я не грустила по университету, который так мне нравился, и по профессии, которую не смогла получить. Были дни, когда я не думала на языке, который не был мне родным, и не смеялась шуткам, которые не переводились на русский. Были дни, когда я не вспоминала друзей, которые делали мою жизнь красочной, и ни разу не думала о человеке, разлука с которым ощущалась как потеря, невосполнимая навсегда.
Но не было ни дня, когда бы я не скучала по Буэнос-Айресу.
Я не помнила и никогда не могла сформулировать, когда я впервые полюбила Буэнос-Айрес. Иногда мне казалось, что любовь пришла ко мне в разлуке – именно после первых каникул, проведённых в Аргентине, я поняла, что ради возвращения в этот город готова на всё на свете. Была ли это свобода, которую я впервые узнала в этой стороне земли, или простое стечение обстоятельств, или та удивительная энергия, из-за которой этот город ощущают своим и необходимым люди даже из самых благополучных и комфортных регионов мира. То, что моё иррациональное желание вернуться сюда навсегда далеко не оригинально, я узнала уже потом, когда исполнила его. А когда-то казалось, что эта была история, которая касается только Буэнос-Айреса и меня. Наша история любви.
И как все мои истории любви, простой она не была. Я влюбилась по уши и сразу, а ответ был сдержанным и не всегда.
Буэнос-Айрес проверял меня на прочность с самого начала.
Мне приходилось ходить по его улицам в слезах, не зная, что делать дальше. Своё решение обязательно жить в нём мой любимый город заставил меня пересмотреть под всеми возможными углами, просил бороться за него снова и снова, подбрасывал препятствия на каждом шаге пути.
Я никогда не разрешала себе сомневаться.
Не знаю, что за странное волшебство заставляло меня верить, что я нашла своё место. Какая необъяснимая энергия придавала сил бороться, когда я выходила на улицу. Почему в самый сложный день мне удавалось найти утешение просто в том, что я живу в этом городе, бьюсь в одном ритме с ним, просто смешиваюсь с толпой и, как и все его жители, спешу по своим делам.
Чувство, что мой город снова со мной, поддерживает меня, как друг, урезонивает, как наставник, а главное, снова открывает свои объятия, чтобы мы могли быть вместе, само по себе ощущалось как желание, которое осуществилось.
Даже если возвращение моё в основном состояло как раз из того, что я спешила по делам.
К своему удивлению и облегчению, после возвращения я очень быстро нашла работы. Это значило, что мой план кое-как устроиться пока выполняется, но из-за этого, приехав, я совсем не успела посетить заново все свои любимые места – парк с видом на залив, маленькую площадь под рядами балконов, переулок с апельсиновыми деревьями, дворик с испанским фонтаном.
Зато у меня появились и новые любимые места, и одно из них было офисной башней, в которую я приходила по утрам преподавать английский.
Башню эту построили, пока меня не было, и в неё быстро переехали все компании, считающие себя более-менее прогрессивными.
У этого здания есть только одна цель: чтобы посетитель сразу у дверей почувствовал себя в Нью-Йорке.
Если в «Ночном ларьке» мне кажется, что я живу в сериале, то уже только подходя к этой башне я каждый раз чувствую, что попала в декорации голливудского фильма. Здесь двадцать пять этажей, везде окна до пола, всё красиво, удобно, по-современному. Ощущение невероятного комфорта окружает со всех сторон. На этажах удобная планировка, приятный дизайн, удобная мебель, бесплатные напитки, тысячи розеток, всякие рабочие системы, кабинки для переговоров по скайпу, лучший вай-фай в городе и туалеты, не посрамившие бы пятизвездочный отель. Нигде из моих предыдущих мест работы я не видела лучших условий и интерьеров.
Не то чтобы я была так падка на пафос. Но возвращение в жизнь мечты после крупного провала, пусть даже и в любимый город, дело довольно хлопотное, и я очень быстро почувствовала, что запас моих сил уже на исходе – хотя путь только начался. Любая возможность перевести дух ощущалась подарком – а эта офисная башня именно что позволяла мне перевести дух. Я приходила сюда к восьми утра и вела два урока – а после мне выдавалась пара свободных часов до того, чтобы ехать в университет. Уроки были в офисе языковой школы, где я работала – а передышку мне можно было устраивать в общем коворкинге на двадцать пятом этаже.
Этот двадцать пятый этаж и был моим новым любимым местом.
Дело было даже не в том, что здесь были ужасно удобные столы, супер-мягкие кресла и даже гамаки, из которых миллениалы с макбуками могли ворочать свои миллениалские сделки, не отрываясь от свежих смузи. Не в том, что смузи тут можно было взять из холодильника просто так, и они были свежими, вкусными и состояли из ингредиентов типа гуавы и чии, а после них можно было налить себе вкуснейшего бесплатного кофе и взять булочки с корицей – а в до-пандемийные времена это было одно из немногих мест, где можно было достать булочки с корицей. Не в том, что тут все друг другу улыбались, все сосуществовали воспитанно и мирно, а по пятницам устраивали всеобщий просмотр сериала «Офис» на проекторе.
Но вид, который открывался с двадцать пятого этажа на Буэнос-Айрес, был лучше даже смузи, мягких кресел и сериала «Офис». Весь мой любимый город расстилался, как на ладони. Изломанный горизонт его центра с цветными крышами и рекламными растяжками, и прямые, как вены, длинные улицы, зелёные площади, памятники и башни, а за ними – залитый солнцем серебряный залив. В прозрачную погоду вдалеке даже немножко проглядывал Уругвай, и если было где-нибудь идеальное место, чтобы предаваться мечтам о новой жизни в городе мечты, это было несомненно оно.
Мне, правда, предаваться мечтам обычно некогда, поэтому сегодня я поспешила к свободному месту в коворкинге, чтобы доделать домашнее задание для профессора Дамблдора. Мне очень нравится жанр коворкинга, тем более такого роскошного. Приятно, что можно устроиться в любом углу, открыть компьютер - и впечатление возникает, что сейчас ты сразу начнешь ворочать многомиллионные сделки, пока вокруг снуют подтянутые маркетологи и бренд-менеджеры, литрами льётся казённый кофе и звучат примерно все языки мира.
Я очень стараюсь делать вид, что я акклиматизировалась и вовсе не чувствую себя замарашкой из сериала, которая попала в особняк богачей. Быстро научилась стирать с лица любой восторг и воспринимаю эту пятизвёздочную роскошность, как будто в ней нет ничего потрясающего. Сегодня я задержалась у панорамного окна Буэнос-Айреса всего на каких-то полчаса, а потом деловито прошла к свободному столу, дружелюбно поздоровавшись с местными хипстерами. Пристроила на стуле пальтишко (осень в Буэнос-Айресе принялась за дело основательно, и холод такой, что даже уши мёрзнут). Выложила перед собой учебники с тетрадями. Поставила на беззвучный режим телефон. Потянулась за магнитной карточкой, которая активирует удобные настольные лампы на каждом рабочем месте.
Я ужасно дорожила этой магнитной карточкой. Она даёт пропуск на все этажи офисной башни и открывает все двери – лифтов, лестниц, туалетов и холодильников. Такую дают не всем учителям, и мне дали только после испытательного срока, сказав, что я могу пользоваться ею в любое время. Я пришла в восторг. Не только потому, что карточка означала, что мне не нужно просить коллег открыть мне туалет, но и потому, что теперь я в любой момент могла прийти полюбоваться видом в свой любимый коворкинг. Я была тут своя! Я могла пользоваться лестницей, мне открывался турникет, и двери раздвигались по одному моему велению, ничуть не хуже, чем у миллениалов!
И тут лента от карточки со всей силы запуталась у меня в заколках. Чёлка, что я привезла из Москвы, давно отросла, и я закалывала её наверх заколками-невидимками. По принципу "чем больше невидимок, тем крепче будет держаться ". Что означало, что невидимки у меня по всей голове висели одна за одной и почти что образовали гребень стегозавра. И сейчас лента с карточкой застряла в них так, что крепче держаться действительно не могла. Я дёрнула, но она осталась на месте. Я дёрнула в другую сторону, потянула назад и вперёд – но она запуталась ещё крепче. Карточка висела у меня на голове и при особо резких движениях била меня в нос.
Я чувствовала себя, как олень, угодивший рогами в забор; как Винни-Пух, застрявший в норе у Кролика. При любой попытке освободиться лента лишь запутывалась сильнее, и в итоге карточка била меня уже не в нос, а в лоб, потому что на голове из ленты завязался нехилый бант. Миллениалы заметили мою безмолвную борьбу, отвлеклись от макбуков и слегка забеспокоились, поэтому основные мои усилия были направлены на как можно более непроницаемое выражение лица. Сколько бы я ни дёргала, лента не поддавалась. Если я трясла головой слишком сильно, карточка в пластмассовой обложке ощутимо давала мне по уху. Я уже почти что смирилась с мыслью, что никогда больше не смогу распутать эту ленту, и изюминкой моего имиджа навеки останется новый модный тренд «ярко-голубой бант на гребне стегозавра».
Любимый город расстилался за окнами солнечным ковром, и даже Лионель Месси на огромной рекламной растяжке у Обелиска, кажется, едва заметно, воспитанно посмеивался надо мной.
И в этот момент я со всей ясностью почувствовала, что действительно вернулась в Буэнос-Айрес. В мой любимый город, сложный, прекрасный, ни на что не похожий. Который может превосходить мои самые смелые ожидания, укреплять мои самые невероятные надежды, дарить самые желанные подарки. Но никогда не позволяет относиться к себе слишком серьёзно.