Записки из "Ночного ларька"

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, В КОТОРОЙ АЛЕ НЮХАЕТ АПЕЛЬСИНЫ И СТРАНСТВУЕТ ПО СТРАННЫМ БЕРЕГАМ

Перед работой выдалась пара свободных часов, и после вечерних пар я пришла и заснула.

Мне приснился Йоркшир и башня с часами.

Не помню, когда башня с часами стала для меня символом мечты; я учила английский с детства, но всегда знала, что Англия для меня недоступна, как горизонт. Попасть туда всегда хотелось; с нею были связаны мои самые любимые книги, самые любимые песни, самые любимые сказки. А ещё я постоянно читала тесты и топики, сначала как ученица, потом как преподаватель, и увидеть воочию «Ландан из зе кэпитал оф Грейт Британ» с годами казалось всё желаннее, иногда просто чтобы убедиться, что он существует. Но сколько я ни пробовала, получить визу не удавалось, а ещё всегда находились цели, на которые деньги требовались более срочно. Переехать в Аргентину было целью и планом на будущее, а полететь в Англию была просто мечта. Особенно с тех пор, как не стало мамы, потому что оказаться там одной казалось таким же провалом, как не оказаться там вообще. Когда-нибудь бы обязательно хотелось – но между переездом в Аргентину и туристической неделькой в Англии выбора даже не стояло.

Но не во сне. Во сне я стояла у окна, отодвинув массивную бархатную занавеску. За окном была главная площадь маленького городка в дальнем северном графстве, о которой я столько читала в книгах и учебных текстах, и каждая клеточка моего тела была счастлива, что мы наконец-то здесь.

Площадь была выложена неровной брусчаткой, огорожена скамейками, которые поставили к платиновому юбилею королевы. На углу виделся паб, переделанный из постоялого двора 16 века, за черепичными крышами высились тёмные силуэты холмов, а прямо передо мною была башня с часами. Витражи в ней были сделаны из остатков окон разрушенного аббатства, а циферблат – из корпуса самолёта, который ни разу не был подбит во время второй мировой войны. Солнца на небе не было. Было ли утро или вечер, я понять не могла. В прохладных сумерках облачность казалась жемчужной.

Но витражи были освещены изнутри волшебным сиянием, часы отражали небо, и по легенде, это значило, что всё получилось.

- Всё же получилось, да? - зарываясь в мягкий ворс занавесок, я всё сжимала и разжимала ладонь, потому что во сне думала, что сплю, и радовалась, потому что была уверена, что нет. В комнате со мной кто-то был; я не знала, кто. Обернуться означало отвлечься от вида на площадь и башню, а мне хотелось всё смотреть на витражи и на циферблат. – Мы всё смогли.

- Это ты всё смогла, - ответили мне из глубины, и занавеска в моей руке дрогнула. Кто-то включил лампу, и в стекле отразилась комната; я с удивлением поняла, что мы не в гостинице, а дома. Стало ещё радостнее; ощущения дома у меня не было уже так долго, а здесь как будто всё было наполнено им. Оно было в отражении удобной лампы в большом окне, в привычной тени нагруженных книжных полок, в уютных сгустках, в которых темнота прятала углы комнаты, даже в мягкости шторы у меня в руке. И главное, в том, что кто-то был рядом. Не в прямом смысле; даже если бы я обернулась, не сразу бы увидела человека, который сидел за моей спиной. Но кто-то там был, и мы были вместе; в этом тоже был дом и исполнение желаний.

Я снова посмотрела на башню.

- Она ведь совсем не такая красивая, как кажется, - за спиной хмыкнули, и я тоже, потому что мне было приятно, что нам кажутся смешными одни и те же вещи. – Мне казалась, она будет вся сделана из витражей. И на фото она как будто выше, тебе не кажется? Такая вся прекрасная, высокая недосягаемая башня.

- Главное, что она у тебя перед глазами, - произнёс из сумерек мой собеседник, и голос у него был добрым. – Когда впервые видишь то, о чём долго мечтаешь, оно часто кажется совсем не таким большим и вообще совсем другим, чем ожидалось. Правда же?

Я с удивлением поняла, что правда. Буэнос-Айрес, когда я впервые в него попала, тоже показался мне не таким большим и вовсе не таким величественным, как издалека. И я тоже смотрела на него из окна, охваченная радостью, и думала, как хорошо, что у меня получилось. Когда мечты сбываются, часто кажется, что всё очень просто – вот же она, цель, к которой ты шла, желание, которое сбылось. Как будто не пришлось потратить десятки лет жизни, как будто не было ни одной жертвы и ни одного препятствия. Как будто всё получилось само собой.

- Скоро часы пробьют, надо собираться, - так и не отпустив мягкую штору, я поторопила своего спутника. – По легенде надо посмотреть на часы, пока они бьют, и если на них посветит солнце…

Мне внезапно стало страшно, что я не успею. Не только выйти из комнаты – вообще ничего не успею. Часы бьют слишком регулярно, и время бежит куда быстрее, чем я; возможно, я всё делаю неправильно, и даже если у меня получится что-то, может быть слишком поздно, и у меня не будет ни дома, ни человека в нём, а будут только борьба, суета, жертвы и обрывки желаний, сбывшихся слишком поздно…

Где-то в глубине башни начали звучать колокольчики. Площадь оказалась гораздо дальше, чем мне казалось; подул сильный ветер. Он был холодным, и мягкость шторы исчезла из моей руки. Я в испуге обернулась и проснулась.

Звонил будильник, а вовсе не башня с часами. До смены в гостинице «Ночной ларёк» оставалось полтора часа; я всегда просыпалась так, чтобы времени было только на собраться и доехать. Холодный ветер дул на меня сквозь ставни; пора была осенняя, а окна у меня были старенькие. Я сморгнула в темноту и вспомнила, что с самого начала ещё собиралась купить себе шторы – мне очень хотелось, но всегда находились какие-то более необходимые траты, и так случалось со всем, что я собиралась купить себе для уюта. Время шло к ночи, и комната была холодной и неприбранной; заняться ею я никак не успевала, и всё приходилось делать одной. В этом была большая разница между нынешней явью и сном, в котором у меня всё получилось.

Будильник прозвонил ещё раз. Я включила свет и пару секунд смотрела на своё отражение в окне. Пора было на работу, а работа всегда отвлекала от мыслей, страхов и снов.

Особенно от снов, потому что спать в гостинице «Ночной ларёк» точно не приходилось.

Ночная смена начиналась в одиннадцать, и первые десять минут мы передавали друг другу дежурство. Совсем как медсёстры, которые передают друг другу каждого пациента, мы описывали туристов из каждой комнаты со всеми деталями. Очень важно было, что они делали днём, брали ли у нас экскурсии, куда они ходили ужинать, заказали ли ранний завтрак. «Ночной ларёк» очень гордился персонализированным подходом ко всем постояльцам – начальница с цветочным именем говорила, что так как у нас нет ни бассейна, ни спа, ни особой инфраструктуры, кроме интерьеров и винного бара, главным (после вина) козырем для нас оставалась душевность в общении с гостями.

Смен в ларьке было три – утренняя передавала дежурство вечерней, вечерняя – ночной, и так мы ходили по кругу. В целом каждая смена была похожа на другую; передача дежурства, бумажная отчётность, открывание двери припозднившимся гостям, бар, кухня и подготовка завтрака. Но люди каждый раз были разные, нужно им было всегда разное, поэтому дежурства в «Ночном ларьке» никогда не ощущались обычной рутиной.

- А седьмая комната будет завтракать в пять тридцать, и они страшнее атомной войны, - сообщила мне Алиса, которая чаще всего работала вечером до меня. Алиса приехала в Буэнос-Айрес из другого города, и «Ночной ларёк» был её первой работой. Я уже знала, что ко всем рабочим делам она относилась крайне серьёзно, и почти всё на свете приводило её в ужас. Но так сильно её обычно пугали начальники и неожиданные задачи, а не постояльцы. – Они друзья хозяина, и я тебе передать не могу, как я их боюсь. Меня спасло только то, что они пришли одновременно с другими комнатами. Не знаю, как ты будешь с ними наедине в ночи.

Испуганно взмахнув на прощание ресницами, Алиса осторожно закрыла за собой входную решётку «Ночного ларька». Она единственная обладала умением закрывать её так, что та совсем не гремела.

Сказать по правде, я уже привыкла не очень пугаться от Алисиных комментариев; ей казался страшным каждый первый постоялец. Меня больше напрягло сообщение от начальницы, где значилось, что седьмая комната – друзья хозяина, и им полагается вип-обслуживание. «Они были очень недовольны другими отелями, потому что на них слишком много смотрели, - написали в рабочем чате. – Поэтому всему ресепшену обязательно обратить внимание! Ни в коем случае на этих гостей не смотреть!»

Всю ночь я отрабатывала технику подачи завтрака без поднимания головы. Гостиница по прозвищу «Ночной ларёк» в целом любила ставить задачи, для решения которых требовалась креативность. Мы научились делать лёд сердечком в форме для цветочка, умели готовить тосты без тостера, отмывать противни без горячей воды или без воды вообще. К тому же тем вечером в ларьке была дегустация вина, так что меня ждали тридцать бокалов на полировку. Я даже задания для университета не успела сесть поделать, потому что утро наступило удивительно быстро.

Ровно в пять тридцать я вышла из кухни, и на кухне меня ждал пират Карибского моря.

Если бы я не проспала накануне целых три часа, я бы подумала, что мозг сыграл со мною злую шутку и выдал галлюцинацию. На кухне «Ночного ларька» стоял Джек Воробей – высокий, с дредами, одетый в кожаные штаны и рубаху свободного покроя. На пальцах у него были большие кольца, на голове – красная бандана. Он внимательно оглядывал полутёмный холл «Ночного ларька» и нетерпеливо играл подвесками одной из своих косичек.

- Доброе утро! – ответил он мне, когда я смогла закрыть рот и выдать более-менее членораздельное приветствие. – А мы завтракать пришли. Можно же, да?

- Конечно, - быстро спрятав глаза в пол, согласно воззванию начальников, я показала на накрытые столы. – Всё уже готово. Я подам горячее, когда скажете.

- Отлично, - пират повернулся и придирчиво осмотрел сервировку. Я провела последний час за полировкой приборов, и, видимо, то, что он увидел, удовлетворило его. Он провёл рукой по сложенной пирамидкой салфетке, на миллиметр подвинул нож и кивнул. – А у вас есть апельсиновый сок?

- Да, конечно.

- Свежевыжатый? Моя жена пьёт только свежевыжатый. Если у вас нет, то не проблема – я сам могу приготовить.

- Сок выжат меньше часа назад, - повторила я тем же тоном, не поднимая взгляда. Джек Воробей выглядел так, будто он может взять апельсиновое дерево и выжать все его плоды одной рукой, и я порадовалась, что капризная соковыжималка сегодня позволила мне наполнить все кувшины без осложнений. – И если пожелаете, у нас ещё есть грейпфруты.

- А молоко без лактозы у вас есть? Мы в семье пьём только молоко без лактозы. Но если нет, то не проблема, я сам выбегу куплю.

- Выбор молока тоже готов, - сообщила его носам его сапог – длинных, с острыми носами, несомненно пиратских. Мне было интересно, сколько ещё я могу так говорить, не поднимая головы. – У нас есть безлактозное молоко. Миндальное. Овсяное. И арахисовое на соевой основе.

- Замечательно! «Тогда я сейчас позову жену», —сказал пират одобрительно. – Вас как зовут? Меня Муке. Очень приятно.

Он протянул мне руку и улыбнулся. Я успела увидеть его улыбку до того, как снова спрятала глаза, и я с трудом заставила себя не поднять голову от удивления.

Улыбка у него была добрая-добрая - как будто он не выглядел, как корсиканский головорез – и совершенно преображала его лицо. Всякое сходство с киногероем сразу исчезло; наоборот, стало видно, что этому Джеку Воробью лет совсем не мало, наверное, в районе шестидесяти, и кроме одежды, сходства с Джонни Деппом не было ни в его коренастой, совсем неспортивной фигуре, ни в испещрённом морщинами лице, которое так преображалось от его улыбки. Просто он одевался, как пират – а сам был на него совершенно непохож.

- Сейчас она спустится, - сообщил мне Муке. Аргентинцы и их прозвища часто выдавали комбинации вполне неожиданные, но Муке с пиратской внешностью, пожалуй, пока что получал пальму первенства по несоответствию внешности с именем. – А вы пока откройте мне дверь, пожалуйста. Я заберу машину со стоянки. Мы вчера остановились в пяти квадрах, я не хочу сегодня заставлять жену столько идти по холоду.

Я молча открыла перед ним решётку «Ночного ларька». Осень только началась, и «холод» был в полтора десятка градусов по Цельсию. Но привыкший, видимо, к климату тропических морей Джек Воробей Муке запахнул кожаную куртку, надвинул на уши бандану и смело шагнул в утренний сумрак.

Стоило мне закрыть за ним дверь, как на лестнице послышались шаги, и одновременно открылась дверь лифта.

Из лифта вышла дама в длинном бесформенном платье, сапогах с железными носами и длинной косой, в которую были вплетены те же украшения, что свисали с дредов Джека Воробья. Но в отличие от него, весь наряд у неё был белым – белое платье с белым поясом, белая лента в платиновой косе, белая холщовая сумка – только левый глаз у неё был закрыт наискосок тряпичной повязкой, и повязка эта была чёрной.

- Доброе утро! – улыбнулась она, приветственно подмигнув мне единственным глазом. – Муке сказал мне спускаться. Я его жена, Суки.

- Очень приятно! Прошу вас к накрытому столу, - выдавила я, срочно вспомнив, что смотреть мне нужно только вниз. Но супружеская чета Муке и Суки только начали проверять на прочность мою способность сохранять невозмутимость.

- Это обязательно, но нас сегодня трое! – триумфально улыбнулась дама, поведя юбками, и в ожидании остановилась у подножья лестницы. – Мой малыш не захотел ехать на лифте, он их боится. Поэтому я показала ему лестницу.

Я сообразила, что по ступенькам действительно кто-то всё это время шёл, топая и кряхтя. Но не успела я испугаться, что завтрак заказывали на двоих, а Суки и Муке оказалось больше, как третий член семьи показался на лестнице и деловито принялся покорять последние ступеньки.

- А вот и Вильгельм умница, а вот и Вильгельм молодец! – начала ворковать Суки, наклонившись и раскрыв руки. Прямо в её объятья с довольным тяфканьем с лестницы скатился огромный бультерьер. Он был абсолютно белым, исключая чёрное пятно, которое скрывало тот же самый глаз, который скрывала чёрная повязка на лице его хозяйки. И пятно это было абсолютно той же формы.

Я решила, что буду рассматривать паркет «Ночного ларька» всё ближайшее десятилетие.

Суки оказалась очень разговорчивой. Устроившись за столом, она рассматривала залу «Ночного ларька» и беспрестанно всё хвалила – и интерьер, и сервировку стола, и аромат парфюма из диспенсера, и мою манеру наливать сок. Попросила пододвинуть к их столику ещё один стул, для Вильгельма. Бультерьер не без труда и с громким кряхтением забрался сначала на её колени, а потом за стул, и Суки с гордостью демонстрировала мне его умения. А ещё она всё время рассказывала о них с Муке. Они сами из Сальты, говорила она, но уже десятилетия живут на собственной ферме в провинции Жужуй. Они разводят там апельсины. У них прекрасные урожаи – в этом году они попробовали новый сорт, и он очень сладкий. Она вообще-то выросла при церкви, всю жизнь всегда делала всё одна. Поначалу собирала в церкви пожертвования, потом работала в домах плантаторов, и вот однажды пришла заменить заболевшую подружку к Муке в особняк; прошло уже двадцать лет. А Вильгельму вот скоро пять. Кстати, есть ли у нас безлактозное молоко? Вильгельм не переносит лактозу. А вот овсяное очень любит, можно ему на завтрак мисочку?

Суки заказала завтрак на двоих, но когда я принесла еду, долго не притрагивалась к ней. Начала есть, только когда к ней присоединился Муке. Потирая ладони, как будто пришёл с мороза, он целовал ей руку и долго спрашивал, всё ли в завтраке так, как ей хочется; она смеялась и уверенно намазывала маслом его бутерброд. Я ожидала, что они будут кормить друг друга с ложки; всё вокруг них было полно трепета и надежды, которая в «Ночном ларьке» появлялась обычно вокруг молодожёнов. Но из Муке, и Суки ели каждый из своей тарелки; очень воспитанно, манерно, обязательно говоря мне «спасибо» за каждое принесённое блюдо или солонку. А с ложки они кормили бультерьера Вильгельма. Он внимательно отнёсся к яичнице-болтушке, серьёзно исследовал сырную тарелку и с большой самоотдачей подошёл к тостам с джемом и мёдом. Я с трудом удержалась, чтобы не предложить ему сложенную пирамидкой салфетку.

Когда завтрак завершился, Суки осталась снимать Вильгельма со стула, а Муке подошёл ко мне на ресепшен заняться чек-аутом.

- А у тебя есть карта? – спросил он после того, как сердечно поблагодарил весь ресепшен и попросил передать его слова признательности всем сотрудникам ларька. – Не хочу застрять в пробке, у нас сегодня важное мероприятие. Мы едем в Госпиталь Санта Крус, ты знаешь, как туда доехать быстрее?

По чистому совпадению, я как раз знала – госпиталь Санта Крус располагался недалеко от колониальной больницы, где была моя медсестринская школа. Вытащив из стопки раздаточных материалов карту, я нарисовала им маршрут в обход центра, где обычно концентрировались пробки. Муке и Суки внимательно слушали меня, пока Вильгельм нетерпеливо пыхтел.

- Эх, я бы тоже хотела так здорово ориентироваться в Буэнос-Айресе! – улыбнулась Суки, пока Муке складывал карту так, чтобы видеть мой маршрут. В те времена навигаторы уже появились, но многие водители, особенно из провинции, до сих пор предпочитали бумажные карты. – Я так люблю сюда приезжать. Мне всегда кажется, это мой самый любимый город. Город, который умеет исполнять все желания.

- Для меня это тоже самый любимый город, - кивнула я, открывая перед ними входную решётчатую дверь.

- Возьми, а это тебе, - пока Муке усаживал в машину Вильгельма, Суки выудила из своей белой холщовой сумки большой оранжевый апельсин. – Мы всем по дороге дарим, чтобы наше желание сбылось. Только вчера сняли его с дерева.

Поправив косу, она подала руку Муке, который внимательно помог ей усесться в машину. Небо уже светлело, и осенний день в Буэнос-Айресе начинался мягкостью и прохладой. Ветер неторопливо нёс по тротуарам сухие листья, которые только начали опадать.

Я вернулась на рабочее место и принялась мыть посуду после завтрака. Апельсин из провинции Жужуй был ароматным, как никакой другой.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, В КОТОРОЙ УТРО ДОБРЫМ НЕ БЫВАЕТ

Все с ужасом спрашивали меня, как, наверное, тяжело работать ночами.

Но ночами было трудно только иногда. Спать мне в принципе хотелось всегда с пятнадцати лет, и смены в гостинице по прозвищу «Ночной ларёк» не только постоянно держали в тонусе, но и давали возможность иногда заниматься чем-то интересным, моим, чем я и так всю жизнь занималась по ночам. Иногда в тишине усталость совсем одолевала, и я минут на двадцать отключалась, положив голову на сложенные на тетрадках руки. Но так я делала класса с девятого, как только дела разделились на «необходимые» и «мои», так что работа в ларьке не сильно всё усложняла. Наоборот, мне нравилось, когда после смены я могла прийти домой и поспать до учёбы, а если дежурство выпадало на воскресенье, то и больше четырёх часов подряд. А ещё я впервые в жизни не вставала рано – потому что ночью теперь вообще не ложилась.

Сами ночи не были трудными. Трудными были утра, если приходилось идти с работы на работу. Но даже они в Буэнос-Айресе казались мне легче, чем в Москве.

Когда смена заканчивалась, столы в ларьке были накрыты, бокалы отшлифованы, кубики льда сформированы в безупречные цветочки, а апельсины безжалостно превращены в сок, я выходила за гремящую входную решётку ларька и отправлялась в центр давать уроки. Бессонная ночь давила на плечи не меньше, чем наполненный учебниками рюкзак, но мне нравилось видеть, как просыпается Буэнос-Айрес. Осень только начиналась, солнце было тёплое, хотя ветер приносил с залива обещания влажной прохлады. Улицы раньше восьми утра были полупустыми, и только редкие собаки тянули по тротуарам медлительных сонных хозяев. Активность была ещё в газетных киосках, которых было несколько по пути к метро. Сначала я удивлялась, а потом быстро привыкла, что каждое утро мы с газетчиками уже не только улыбаемся друг другу, но и желаем хорошей недели, обсуждаем погоду и последние футбольные новости. Здоровались мы и с консьержами домов, которые выходили мыть тротуары перед подъездами, и с хозяевами хлебных лавок, которые единственные были открыты и наполняли улицы густым ароматом свежей выпечки.

Потом я ныряла в метро, толкалась немного рюкзаком и выныривала в центре, откуда направлялась в район самых шикарных небоскрёбов в городе.

Буэнос-Айрес – не Нью-Йорк, но небоскрёбы у нас тоже есть. Они кучкуются вокруг пафосного Пуэрто-Мадеро, в них снимают офисы пафосные международные компании, они связываются с пафосными образовательными агентами, чтобы им устроили пафосные языковые курсы Bussiness English in-company для их пафосных сотрудников.

Всю эту пафосную цепочку замыкаю я, в рваных ботинках, с анатомическим атласом в рюкзаке, прямо из «Ночного ларька».

Давать уроки в пафосных офисах мне приходилось уже лет десять; когда-то на втором курсе меня выдвинули на преподавательскую работу, и с тех пор я всё никак не задвинусь обратно. В большие офисы я прихожу, как на экскурсию, и с годами научилась рассматривать там всё и восхищаться, совершенно не подавая виду. Всё такое шикарное! Всё такое современное! Не только опен-спейсы, но и кухни с компьютерными приставками, посудой и бесплатным чаем!! Я работала обычно в местах, где в принципе не предполагалось, что сотрудники едят – в лучшем случае главным удобством был туалет. А здесь были ковры с логотипом компании! Переговорные комнаты! Говорящие вслух лифты!

В одной из таких переговорных комнат по понедельникам и средам у меня были уроки с группой трёх очень_усталых_мужчин.

- Хелло, Тичер! – простанывал ученик Анхель, вползая в комнату. Он приходил первым из группы, где-то в восемь сорок. По дороге он прислонялся к стенке, косяку, спинке стула – всему, где мой найти опору. Мне должностные обязанности предписывали быть к восьми, и к появлению Анхеля я успевала сходить на офисную кухню за пафосным чаем, съесть припасённую из ларька вафлю, списаться с Баклажаном и предпринять попытку что-то почитать для учёбы. А иногда я просто любовалась видом на утренний залив полностью расфокусированным взглядом, потому что вид из небоскрёбов на Рио де ла Плата по-прежнему не оставлял меня равнодушной. – Тичер! Ты себе не представляешь, как я устал. Моя работал бесчеловечна, тичер. Я делал презентацию с прошлой среды и всё время вношу правки, тичер, это кошмар, правда же? Я так устал, что на выходных даже до гольф-клуба не доехал.

Не успевали мы с Анхелем обсудить его бесчеловечное расписание, ближе к девяти – опоздав всего на час – появлялся Марио. Анхель был худощавый, бледный, с жидкими пепельными кудрями, а Марио – коренастый, смуглый и краснощёкий. Он бы выглядел полным сил, если бы всё время не зевал.

- Тичер! Ты не представляешь, через что я прошёл! Ещё вчера я был на горнолыжном склоне в Барилоче, тичер, а теперь пришёл на работу. Жизнь так невыносима! А смысле на прошлой неделе тоже был в отпуске? А, нет, это был мини-отпуск. Который, ну, как отгул. Там же были праздники. Представляешь, я ведь после праздников тоже на работу потом пришёл. И на урок пришёл тоже. Тичер, я же молодец, я же правда ученик года?

- Нет. Ученик года – это я, - возражал Анхель, продолжая потягиваться, но уже в другую сторону. – У нас в воскресенье был корпоративный благотворительный марафон. И всех заставили бежать. Ну, то есть как – всех заставили прийти на банкет, а бежать можно было только пару метров. В воскресенье, тичер! Да я ученик года уже потому, что сегодня просто дошёл сюда! А давай сегодня просто поболтаем по этому случаю, тичер?

Не успевали мы выяснить, кто из них больше заслужил награду за прилежание, как оставалась где-то треть урока, и к нам из последних сил присоединялся Диего.

- Так, что вы тут, опять спорите, кто из вас больше устал? – вопрошал он, устало бросая рядом со стулом офисный рюкзак и сумку для бокса – каждый день после работы он ходил в спортзал и от души бил грушу. – Тут и разговора нет – конечно, я. Знаете, что мне сегодня утром устроила моя бывшая?

Далее следовал пересказ приключений Диего с его бывшей девушкой, а потом – как он искал парковку. Каждый урок – и каждый, думается, будний день – Диего подвозил бывшую девушку на работу, а потом ужасался трафику в центре Буэнос-Айреса и искал парковку. Процесс ужасно его нервировал, и он раз за разом рассказывал, как он кружил и кружил по улицам, пытаясь найти, где оставить машину.

- И главное, я езжу, езжу, а она меня пилит, пилит! И так каждый раз, когда я её подвожу – и я ведь знаю, что так будет, и всё равно соглашаюсь! – жаловался Диего, измученно припадая к массивной фляге с полным электролитами напитком. – Меня это выматывает ужасно, кошмар, я уже неделю до бара после офиса не дохожу.