Время чудес. Стихи и проза разных лет

О горьком детстве и о красоте

Немножко размышлений, как и полагается

Когда ты некрасив в детстве и думаешь, что никогда не будешь красивым, ты инстинктивно стараешься возместить ущерб, заполнить свою пустоту красотой чужой. Ты тянешься к красивым людям, вещам и мыслям. Красота других становится твоей от того, что ты делаешь её частью своей жизни. Ты стараешься подружиться с самыми интересными и необычными людьми, ты читаешь необычные книги, ты придумываешь себе необычные хобби. Красота нестандартна, а прекрасное уникально и ты стараешься быть, стать уникальным, дабы возместить свою некрасивость, ибо веришь в обратное — уникальность есть свойство прекрасного, а прекрасное всегда красиво. И следуя этому пути, ты можешь стать красивым.

И это работает. Более того, инстинктивно ты, маленький ребёнок, находишь самый верный, самый прямой и самый надёжный путь, потому что только так это и работает. «Скажи мне кто твой кумир, и я скажу кто ты». Чем выше цель, чем прекраснее образ, тем дольше путь к ним и тем точнее и тоньше огранка. Она всегда мучительна. Но итог стоит того.

Отсвет мира красоты ложится на твоё лицо и делает его прекрасным.

Мир, которым ты восхищаешься, всегда преобразует тебя.

И если ты выбрал мир и самом деле достойный восхищения — ты будешь вознаграждён.

«Рано или поздно, так или иначе» — как сказал однажды Макс Фрай.

Особенные знают свою особость с пелёнок. Мало кто принимает это сразу, большинство сначала ненавидит — и себя, и этот излом в себе. Отсюда первичная отстранённость, стадия изгоя, через болезненные попытки стать как все переходящая в привычку одиночества, — и всё это постепенно трансформирует личное пространство, которое заполняется пережитым и прожитым тобой. И тогда излом становится формой тела и отсюда, с этого момента, начинается создание собственной вселенной.

Отныне особенный — не подходит близко сам и не подпускает других к себе. Он бережёт личное пространство, чтобы не оставались в нём следы чужого присутствия и чужих энергий — их потом так сложно вычищать. Внутренняя сила отторгает тех, кто не созвучен, она ждёт или равного себе или того, кто мощнее — как возможного наставника.

Люди вокруг, даже если не понимают что происходит, всё равно это чувствуют. Они чувствуют, что «не допущены». Они видят, что их — тем самым! — контролируют. Управляют ими. Не напрямую, но управляют.

Люди не знают причин, но видят в этом несправедливость. Их сложно за это винить. Когда кто-то талантлив более, чем другие, это и впрямь выглядит нечестно, пока не вспоминаешь о цене. Но люди редко думают о цене. Не потому что им до этого не додуматься, а потому что думать об этом — неприятно. Некомфортно.

Никто не восхищается шипами. Ибо не принято. Но они — неотъемлемая часть розы.

Главное для особенного — терпение. Надо дать время важному найти вас и дойти до вас. На это время шипы — оберег, но в любой миг на них могут повиснуть капли вашей собственной крови, потому что именно из них вырастет роза. И если в вас есть сила и подлинный талант, этот миг придёт, потому что в этом — главное назначение шипов. Боль — точка роста для творца. Боль — оборотная сторона любого волшебства, любого чуда.

Подлинный творец в настоящем слышит одного себя. Он готов предвосхищать и прислушиваться к творцам будущим, с благоговением внимать собратьям из прошлого, но вот тех, кто рядом, в моменте — нет. Не потому что злой, а потому, что мешают. Излишне требовательны — как и он сам.

Те, из прошлого, уже не суетятся, они просто есть. Они величественны, им всё равно, придешь ты на поклон или нет; будущие — ещё в зачатке или просто не существуют. А те, что рядом — требуют внимания. И чем достойнее они — тем сильнее покушаются на личное пространство. Одним своим присутствием.

Подлинные творцы, как правило, это быстро просекают и пресекают. Не от зла или ревности, просто из самосохранения. Или он, или я. Нельзя быть творцом чужого.

Поэтому и одиноки Истинные. Это не вина, не ущерб, не наказание. Это как цвет глаз. Можно замаскировать линзами, но поменять — невозможно.

Единственное спасение — осознать, что так и должно быть. И сделать это как можно раньше. Хотя так никогда не получается. Всё приходит лишь когда вы к этому готовы. Всё приходит вовремя. Или даже не так. Оно приходит либо вовремя, либо не приходит вообще.

В этой мысли спасение для особенного и истинная красота.

Красота Истины.

«Философия —

просто осколок разбитого зеркала

универсальной гармонии,

попавший в глаз или в душу».

(М.К.Мамардашвили)

Монолог писателя (обращённый к читателю)

Позволь мне ещё немного поговорить с тобой, друг мой, открывший эти страницы. Я не знаю, стоит ли, но знаю, что должна попробовать. Здесь, перед тобой — нечто розное и разрозненное, но оно сковано в одну цепь — мной самой, моим сердцем.

Теперь так не принято, но иногда только так и нужно, только так и можно.

Возможно — это тот самый излом, возможно — та самая особость, возможно это неправильность, но и они могут быть красивы, и они могут быть достойны.

И внимания, и любви.

Я очень надеюсь, что это так.

Долгие годы я писала «в себя», потому что была уверена — я недостойна того прекрасного, о котором мечтаю, и всё, что придумывается — это мыльные пузыри, которые лопнут, едва я коснусь их. Нет, думала я, пусть созреет что-то стоящее, что заставит меня, наконец, перелить образы в слова на бумаге. Пусть созреет и выйдет наружу. И я ждала.

А потом ко мне пришла сказка. Точнее, её обрывок, или лучше сказать — осколок. Он был таким резким, ярким, острым — как внезапный приступ боли, как огонь, пылающий под закрытыми веками, после того как ты взглянул в упор на солнце.

Он, осколок этот, пришел внезапно, это было как удар, как молния, как раскат грома среди ясного полдня. И я… записала его. На обрывке листа бумаги. Чтобы не забыть, мало ли что — сказала я себе, — слишком часто так получалось.

Но это было другое. Это моя Сила, та, что часть и малая частичка Силы Единой, всё-таки нашла способ выйти наружу. Причём, в полном соответствии со всеми моими отмазками.

С тех пор жизнь моя — отражение одного-единственного: «Пока пишу — дышу. Останавливаюсь — и задыхаюсь».

Ты, возможно, посмеешься надо мной, читатель, но в этом ритме живёт не только мое сознание, в нём живёт и моё тело. От этого нет у меня других дорог — мне остаётся только писать, иначе рискую и впрямь задохнуться раньше времени.

Но лучше умереть от усталости, чем от тоски.

За окном сейчас осень в зелени и золоте, и тепло — теплее, кажется, чем даже летом было, ветра нет, тихо.

Осень — пора зрелых душ, тех, кто умеет ценить каждый уходящий миг. Ценить с радостью и надеждой.

Каждый раз, когда я сажусь за работу вплотную, я — вот оно, счастье! — просыпаюсь по утрам в совершенном покое, без этого краткого укола растерянности — черного провала, который острым зрачком цепляет тебя и на миг вгрызается в грудь. Без этого внезапного страха от кажущейся (или действительной) бессмысленности существования.

Глубокое погружение требует времени. Самоконтроля. Самоотверженности. Отказа от сиюминутного, иначе в руках у тебя в конце концов вместо нового мира оказывается колода замусоленных карт, которые ты тщетно пытаешься сложить в новом порядке, но никакие комбинации не отменяют банальной данности того, что это всё те же разрозненные, старые и уже ничего не значащие кусочки раскрашенного картона. Оно требует отказа от надежды — «глупого чувства», как назвал её однажды Макс Фрай.

Смирение, терпение и вера — вот что здесь нужно. То смирение, которое требует мужества большего, чем подвиг, смирение, исполненное любви истинной, без примеси себялюбия, ревности и корысти. Смирение, которое больше чем жертва, смирение, которое есть отречение. Жертва — это всегда кому-то или во имя; это шаг в мир, напоказ, пусть даже на мгновение одно. Смирение же — отказ себе и уход от мира. Тот, кто смиряется, словно отворачивается и от себя тоже. Но смирение безгласно и нерассуждающе по природе своей, а потому вера и терпение обязательны. В них есть страсть, есть мужество, они как голос гневный и яростный — это хорошо, это важно, одно лишь смирение может убить душу совсем, нельзя ей с ним один на один оставаться.

И здесь, на этой глубине сущего нужна доброта, которую рождает любовь, которая сама и есть — смирение, вера и мужество.

Каждый раз, когда я начинаю набрасывать текст, думаю: зачем только, ну зачем? Сама не знаю.

А зачем мы вообще живем?

«Если б я не создал свой мир, я бы умер в чужих». Кто это сказал? Кажется, Тарковский. Не помню.

Да, порой единственный способ остаться жить в чуждом тебе мире — это поселиться в том, что создан тобой. Такое удаётся единицам и на это может уйти вся жизнь, но это именно то, на что стоит положить эту самую жизнь — во имя мира собственного, а не чужого и опасного. Мира, где ты говоришь «да», когда нужно сказать «да», и говоришь «нет», когда нужно сказать «нет». Из всей бездны правил совершенствования себя, кочующих в Сети — это единственное необходимое. Всё прочее лишь повторы и иновыражения. Говоря «да» — ты открываешь дверь к себе, говоря «нет» — закрываешь её. Через эту дверь к тебе приходят люди и вещи, события и энергия. Приходят — и уходят тем же путем. Дверь — это Путь.

И нужно беречь своё личное пространство и ухаживать за ним. Оно как сад вокруг дома — если заботишься о нём, он будет радовать тебя, согревать, служить источником утешения, пищей, кровом, защитой. Если нет — твой сад, твоё личное пространство превратится в непролазные джунгли, которые тебе будет не преодолеть, и в них ты станешь добычей тех, кто придёт за тобой. Твой сад не станет тебе защитой, разве что могилой.

Стоит ли класть свою жизнь во имя смерти?

Может быть лучше потратить дни во имя жизни?

Те, кто любит тебя — всё равно будут с тобой, они найдут способ, время и место, люди ведь очень изобретательны, когда им действительно что-то нужно.

И — нет, это не просто рассуждения. Это работает. Это проверено. На собственной шкуре.

Я вполне могу открыть курсы по выживанию.

Возможно, когда-нибудь я так и сделаю.

Но не сейчас. Позже.

Сейчас всё ещё нужно выжить.

Мне кажется, кто-то всё время должен рассказывать людям, как всё обстоит на самом деле, и есть важные вещи — их всё время надо повторять, снова и снова, они быстро забываются, потому что приходят только через боль. А человек боли не любит, хотя и знает, что она нужна ему. Он даже ищет её время от времени, инстинктивно, потому что понимает: только от неё будет ему достойный урок. И всё ж не любит — а потому быстро забывает и саму боль, и её уроки, и тогда Судьбе приходится напоминать ему — разными путями. Повышая градус боли, но повторяя одни и те же беды, или расширяя область бед и вовлекая в неё всё новые и новые сферы его существования, часто вместе с теми, кто близок и дорог человеку. А иногда — иногда она просто наносит сокрушительный удар после длинной череды легких ненавязчивых звонков.

Этот последний путь — для Одарённых. Для тех, кто был рождён, чтобы стать воплощением Истин Судьбы, или тех, кто, познав эти Истины в долгом и трудном пути, на собственном опыте, усвоили их в результате столь глубоко, что готовы безвозмездно и неустанно делиться ими с миром. Из первых выходят лидеры — пророки, полководцы, реформаторы, а из вторых демиурги — ученые, поэты, писатели.

Итак — я пишу, и стараюсь делать это как можно лучше, а главное — как можно правдивее. Правда, поскуливаю порой — но больше для блезиру, если честно. Как там было у Корнея Чуковского в его знаменитом «От двух до пяти»: «Я не тебе плачу, а тёте Симе…». Вот и у меня — нечто в том же духе.

Иногда всё же заостряюсь: ну, скажи, скажи, сознайся, ну хоть себе под нос, хоть шёпотом — зачем? Всё равно — ни денег, ни славы. Поздно всё, всё не вовремя.

Но мне однажды сказали важное: «Вы заставляете задуматься…»

Как у Шварца: «Зачем нужна смерть героев? Зачем нужны печальные концы?»

И ответ Волшебника: «Они заставляют задуматься оставшихся в живых».

Печальны не печальные концы, в конце концов, все там будем. Печально то, что по-другому — мы не понимаем.

А то, что пишу в стол… Ну, во-первых, не так уж и в стол (аллилуйя Сети), а во-вторых, может быть, именно сейчас и есть — вовремя? Может быть — так и надо?

Но ведь не узнаешь, пока не сделаешь, а главное — пока не отойдёшь от сделанного подальше.

Да, я вольна писать, но вольна и не делать этого, ибо — зачем?

Деятельность, что не приносит пользы — бессмысленна. Она иссушает. Результатом должно быть хоть что-то. Благодарность. Чувство собственного достоинства. Радость. Улыбка. Спокойствие души.

Зачем — самый главный вопрос. Он о смысле, заложенном внутри мира, нас самих.

Внутренний смысл — внутренний стержень, опора и суть. Внутренний смысл — как вектор, как лестница. Лестница в небо, по которой ты свободен идти, идти бесконечно.

Но человек конечен. А его душа?

Мы потому и выжили на этой планете, потому и способны оставаться людьми, что есть в нас нечто сопротивляющееся насилию и злу, и в этом суть нашей природы, и никакие кризисы, пытки, лишения и боль не способны угасить главного в нас — сопротивления души. Чего-то, такого «эфемерного» с точки зрения практической медицины, такого «неизвестно где располагающегося» с точки зрения физиологии, и такого — с точки зрения философии, — «однозначно несуществующего, но всё время присутствующего», внутреннего нашего «Я».

Я пишу, потому что не могу иначе. И никогда не устаю от сочинительства, ибо оно во мне река и бесконечность. Я словно смотрю киноленту, что показывает мне некто по имени Беспредельность. Я не знаю, где это хранится и откуда берётся. Я вижу свои будущие книги как фильм в кинотеатре — цветным широким экраном, с музыкой и голосами. Это забирает почти все силы и не дает отвлекаться на уютные мелочи простого человеческого существования.

Я живу с мыслью, что участь тех, кого избрали Высшие — зачастую печальна.

И мысли этой присуще столь неизбывное достоинство, что одна только мечта быть причастным хотя бы краем — возвышает, смиряет и оправдывает.

И облегчает боль.

Чем преданнее твое служение Искусству и Истине — тем меньше становится рядом истинно преданных тебе. А потом, когда ты остаешься и вовсе один на один с Вечностью, её ледяное дыхание становится колыбелью для твоей измученной души и единственным утешением там, за гранью всего Сущего. А то, что ты сделал — если делал честно, со страстью и смирением — остаётся в мире и само становится потом Искусством и Истиной.

Скажете — чудо?

Да. Но они всё-таки случаются. Я верю в это, но не жду их для себя.

Я не жду вас, чудеса.

Но вы приходите, если захочется.

Я не настаиваю.

Я просто живу так, как умею.

Возможно, я недостойна.

Но иногда…

Иногда я думаю, что, возможно, чудо, назначенное мне, столь велико, что судьбе никак не удается протащить его в двери. Вот она и режет его на кусочки, а я расстраиваюсь, думая, что мне только осколки и достаются…

Что ж — пусть будут осколки. Или даже осколочки.

В них тоже отражается солнце…

Место действия

Август, последняя декада перед сентябрем, ещё жарко днём, но холодает ночами. Утра ясные, тонко прорисованные, часам к десяти разгорается солнце, но осень уже даёт себя знать: в воздухе — свежесть и колкость подступающих заморозков, воздух прозрачен, краски и линии яркие, насыщенные, отчётливые. Пригородное шоссе, длинной узкой лентой прорезающее холмистую местность, среди зелени деревьев и раскинувшихся вдаль полей, укрыто словно боевым доспехом летящими по нему машинами. Они снуют деловито и беспорядочно — яркие жуки, жужелицы, божьи коровки, сверкающие цветные панцири, массовый исход… куда… зачем? Ехать, просто ехать, чтобы смотреть по сторонам, как в старой доброй Америке из старых фильмов, где принято постоянно переезжать с места на место, меняя работу, школу, штат, друзей и любимых, от которых потом остаются только старые фотографии и неясные воспоминания. Ах, эта старая, добрая Америка!

Огромный рекламный щит: Джулия Робертс — в рекламе L`Oreal. И с этого момента — знаменитая песня из фильма «Красотка», фоном, за кадром, но отчетливо распознаваемая. Камера выхватывает одну из машин в ленте (дорогую, сияющую полированными боками, с затемнёнными стеклами, и белую, обязательно белую), зависает сбоку — сзади, вдоль борта, заглядывая в открытое на две трети окно. Красивая рука, с тонким запястьем — на руле, дорогие часики, маленькие; аккуратный, с чуть скругленными линиями, корпус. Золото, тронутое бриллиантовой россыпью, кожаный ремешок, гладкая кожа, форма ремешка тоже чуть округлая в поперечном сечении, тёмно-красного цвета. Мы не видим лица женщины, только руку с часами на руле, и длинные, откинутые назад волосы, светлые, отливающие пшеничным золотом, лежащие тяжелой, крупной волной. Музыка становится громче по мере приближения камеры к борту, становится понятно, что звуки песни идут из машины. Камера «снимается» с точки, отдаляется назад — вверх, отпуская и машину, и ленту шоссе. Песня стихает.

Интерьеры

Начинается как скольжение камеры по разбросанным старым фото в сопровождении « К Элизе» Бетховена. Исполнение должно быть неуверенным, слегка запинающимся, ученическим и с чуть дребезжащим звуком — как на старых записях.

Фото 1: Не очень хорошего качества, в углу, наверху, пометка « 1993г.» на светлом кусочке подписано шариковой ручкой. На фото — дорожка перед обшарпанным подъездом пятиэтажки в поселке городского типа. Дверь распахнута, вдоль дорожки к подъезду — чахлые саженцы, скамейка. Время года — ранняя весна; оседающие сугробы, грязь, лужи. На дорожке — женщина в чёрном платке, приталенном тёмном пальто и коротких стареньких ботиках чуть не довоенного фасона держит за руки двух девочек, на вид пяти и десяти лет. У младшей на голове — два огромных капроновых банта, ярко-голубых в крупную синюю крапинку. На старшей — длинный, не по росту, непромокаемый плащ, синий с желтым, добротный, и явно с чужого плеча. Она смотрит в сторону, куда-то вдаль, отвернувшись от центра фото, куда-то за его край.

Фото 2: Портретное, снятое, видимо, в поселковом фотоателье: две школьницы в тёмных сарафанах и белых кофточках; одна — с чёлкой, хвост на самой макушке, ярко-рыжие волосы, лет десяти; вторая — старше, ей — пятнадцать или около того. Очень густые, золотистые с рыжиной волосы, причёска — два тяжелых хвоста, перехваченных чёрными резинками по бокам, под мочками ушей, переброшены вперёд на грудь. Взгляд у старшей — теперь через центр фотографии, но, как и на предыдущем фото, вновь — вдаль и вверх.

Фото 3: Широкое крыльцо типовой школы, над козырьком — растяжка «Последний звонок — 1999». Группка выпускников с учителями.

Фото 4: Девушка (старшая девочка с предыдущих фото), в длинном платье, сшитом в стиле староанглийских файери — двухслойное, из цветного крепдешина, с зеленовато-синими и белыми разводами-вихрями, туманными и расплывчатыми. Длинные рукава, пережатые зелёными лентами над локтями; лиф, подхваченный под грудью тёмно-зелёным витым шнуром, дальше — от вниз от лифа — платье плавно расширяется; бархатная узкая чёрная лента придерживает распущенные волосы. В руках — несколько белых гвоздик, перевязанных такой же как в волосах, ленточкой.

Фото 5: Та же девушка, только старше на 10 лет, портретное фото явно из дорогой студии, снятое в три четверти. Она сидит в старинном кресле, на фоне алой, атласной драпировки. Прическа а-ля Greek, неширокая золотая лента низко через лоб, над начернёнными бровями, длинные тонкие цепочки-серьги, золотыми круглыми точками, воткнутые в мочки ушей, узкий и глубокий вырез бархатного чёрного платья. Окат плеча чуть спущен, обнаженные руки сложены на коленях. Ногти нежно-розово-перламутровые, миндалевидной формы — как жемчужины. В пальцах одной руки зажат тонкий янтарный мундштук с вставленной в него сигаретой, на другой руке — часики (такие же, как на женщине за рулем из Пролога).

Дальше быстро мелькают: она же в ресторане, на пляже, с мужчинами, с подружками, в бассейне, на каком-то модном показе.

И вновь стоп-картинка.

Фото 6: Вновь она, с какой-то женщиной, обе укутанные в длинные дорогие шубы, перед входом в салон красоты. Высокие сугробы у лестницы, маленькая новогодняя ель в горшке, на ступеньках курит охранник. Он с самого краю фото, частично «срезан», но, тем не менее, виден отчётливо. Высокий, плечистый, густая шевелюра очень светлых, почти белых волос, хорошо видно лицо, так как он стоит внизу, у начала лесенки ведущей к входу в салон и, соответственно, ближе к камере, нежели две подружки.

Далее — меняясь медленно, внушительно — выразительно.

Фото 7:

Здание автосалона, машина (та же, что в начале фильма) перед входом в салон, обвязанная широкой розовой лентой, с огромным бантом на крыше. Мужчина, и всё та же девочка-девушка-женщина, стоят у распахнутых во всю ширь передних дверей автомобиля. На женщине простое трикотажное платье, белое, длинные волосы распущены, очень загорелая кожа. Просто и лаконично, единственная вызывающая деталь — закрытые босоножки-ботильоны, как у стриптизёрш — ярко-алые, лаковые; очень высокие каблуки и платформа.

Фото 8: Та же женщина — полусидит на крыле машины, в кадре отчётливо: номерной знак машины. Мужчина — у пассажирской передней закрытой (на этот раз) двери.

Фото 9: И вновь она — на водительском сиденье, дверь открыта, она придерживает её рукой, выглядывая из машины. Счастливое, смеющееся лицо.

День сегодняшний

Лара едет в машине. Звонит телефон, она хватает трубку, отвечает, даже не посмотрев на дисплей.

— Алло, да! Маша, ты? О, чёрт, не слышно ничего! (кричит) Я сейчас перезвоню!!!

Останавливается на светофоре. Заносит пальцы над дисплеем, нажимает, слушает:

— Занято. Вот непруха!

Телефон в руках взрывается звонком. Лара, трогая машину с места на зелёный сигнал, не глядя, проводит пальцем по дисплею:

— Да!! Да. А.. это ты…. Нет… Слушай, я перезвоню, да не могу я говорить, я за рулём, тут менты повсюду…