Черные Боги Кубы

Моим кубинским друзьям-неграм:

Аиде Марин

прекрасному знатоку русского языка

Агустину Диасу Картайе

автору «Марша 26 Июля»

Факундо Мартинесу

лидеру крестьян Камагуэя

Норберто Кольядо

рулевому легендарной «Гранмы»

Мануэлю Мартинесу

команданте Повстанческой армии и доктору философии

с признательностью и любовью

посвящает автор свою книгу.

От автора. Как я оказалась на Кубе?

Молодым историком я встретила победу Кубинской революции. Она стала моей научной Судьбой. Первой моей публикацией была попытка исследования эпопеи экспедиционеров: «История восьмидесяти двух с „Гранмы”»1. В редакции журнала «Новая и новейшая история» она пролежала полтора года и увидела свет лишь благодаря личной инициативе академика А.Л. Нарочницкого. Он посчитал, что данная тема представляет не только научный, но и общественный интерес: особенно значима она для верного понимания специфики Кубинской революции. Задачи статьи были скромными: рассмотреть путь соратников Фиделя и на примере жизни славной когорты борцов увидеть закономерности революции.

Непреодолимым было мое желание увидеть собственными глазами край, место, где произошло величайшее историческое событие. Но для меня это оставалось мечтой, как мне казалось, вряд ли когда-либо осуществимой. Жила я с двумя маленькими детьми (шесть лет и один год) в Душанбе, куда приехала с мужем, инженером, направленным на строительство Нурекской ГЭС. Но… здесь можно было купить журнал «Куба»! О чудо! Журнал, начавший издаваться в нашей стране во второй половине 1964 года, объявляет конкурс «Поездка на Кубу в 1966 году». Правильные ответы на 10 вопросов по истории Кубы давали возможность двухнедельного пребывания на Острове Свободы.

И снова: «О чудо!» Невероятно, но факт: из почти четырех тысяч (таков был конкурс на одно место) участников конкурса ответы аспирантки Таджикского государственного университета им. В.И. Ленина, то есть мои, жюри признало лучшими и присудило мне первую премию.

Эта огромная радость была омрачена скоропостижной смертью мужа и отца моих детей в апреле 1966 года. Радость, к сожалению, идет рука об руку с горестями. Наверное, это и есть жизнь в ее непредсказуемости. Встреча с Юрием Гагариным, возглавлявшим Общество советско-кубинской дружбы, общение с ним при вручении мне призовой путевки для поездки на Кубу, его добрые слова напутствия и восхищение Кубой, Фиделем (незадолго до этого он сам побывал с визитом на Острове Свободы) не могли не вселить оптимизма. Храню в памяти и яркую речь чрезвычайного и полномочного посла Республики Куба в СССР Карлоса Оливареса Санчеса на праздновании этого события в Доме дружбы.

Поездка состоялась в 1967 году. Принимал меня на Кубе, кроме журнала «Куба», Кубинский институт дружбы с народами (ИКАП). В первые же часы по прибытии в Гавану меня навестил в гостинице «Капри», где я остановилась, вице-президент ИКАП по социалистическим странам Фернандо Герреро. Невозможно забыть ту встречу с человеком, который раскрыл передо мной карту Кубы и произнес: «Зоя, ты можешь назвать любую точку на карте, где ты хотела бы побывать. Твое желание будет исполнено». Так я составила собственный маршрут поездки, где на первом месте был, конечно, район высадки с «Гранмы» и другие памятные места, связанные с революцией.

Новый визит Фернандо Герреро для обсуждения моего маршрута. И я слышу: «Зоя, здесь не хватает только пика Туркино, – улыбается он. – А понимаешь ли ты, что для того, чтобы все это увидеть, двух недель не хватит». Я не помню, что выражало мое лицо в тот момент – разочарование, ожидание, надежду? Скорее всего, все одновременно. «Но ты не волнуйся,–поспешил он меня успокоить, – ты это увидишь, если согласишься продлить свое пребывание еще на две недели». Я? Соглашусь ли? Да может ли передо мной вообще стоять такой вопрос?! И в третий раз: «О чудо!» Так вместо двух недель я пробыла на Кубе почти месяц. И поняла: такой акт гостеприимства возможен только в стране, где революцию вершили герои «Гранмы»! И это их дух, помимо моей воли, правит моей Судьбой.

Радостно было то, что ИКАП дал мне в сопровождение прекрасных гидов, еще больше влюбивших меня в необыкновенную страну: юную красавицу-негритянку Аиду Марин, задушевно певшую мне кубинские песни, и юношу-романтика Хулито Айалу, влюбленного в Пушкина и проникновенно читавшего мне его лирику на великолепном русском языке, перемежая ее стихами Густаво Адольфо Беккера на испанском.

Сбылась моя мечта: своими глазами я увидела то место, где в болотную жижу был вбит памятный щит «Aqui nacio la Libertad de Cuba» («Здесь родилась свобода Кубы»). А неподалеку – Алегриа-дель-Пио, где вооруженная колонна повстанцев приняла первый бой с регулярными частями правительственных войск. На всю оставшуюся жизнь от этих мест – а они были для меня пострашнее скалы, к которой приковали Прометея – я получила не просто эмоциональный заряд для дальнейшей работы над историей восьмидесяти двух, а ощущение личной ответственности за слово историка, сказанное мною о каждом из них!

Шел 1978 год. Мне как одному из авторов совместной с кубинскими военными историками книги «Мужество и братство. Valentia у Fraternidad» удалось отправиться в научную командировку на Кубу.

Считаю особенно ценной для себя как автора возможность непосредственного общения с участниками революции и, конечно же, с экспедиционерами «Гранмы». Со многими из них у меня сложились тогда добрые, теплые отношения. Память жива. А еще больше – чувство радости и ответственности ученого, которому выпало редчайшее счастье прикоснуться к живым страницам летописи революции, к судьбе ее самоотверженных борцов, изменивших ход истории своего народа. Дорогого стоит доверие к моему слову историка людей безупречной чести, определивших собственную судьбу по шкале верности высоким идеалам борьбы за независимость своего народа.

У устных воспоминаний, которыми делились мои собеседники, есть неповторимая особенность. Они непроизвольно вводят тебя как слушателя в атмосферу былых сражений и битв. И психологическое состояние авторов этих воспоминаний на миг передается тебе, и ты уже не мысленно, а словно в реальности окунаешься в водоворот событий. Например, той драмы, которая разыгралась при высадке с «Гранмы». Особенно я это ощущала при встречах с моим, смею считать, большим другом, рулевым яхты Норберто Кольядо. Талантливый рассказчик буквально на моих глазах превращался в того рулевого, который одним из первых осознал, что до берега отряду не доплыть и что со всем грузом придется прыгать прямо в воду, спасая не только себя, но и снаряжение.

Первый разговор с ним не планировался заранее. Для меня – так же, как и для него – встреча 12 февраля 1978 года стала полной неожиданностью. Но уже на следующий после нашего знакомства день он пришел в архив, где я работала, взволнованно держа в руках рулончик бумаги, который оказался цветной фотографией «Гранмы». Развернул, сделал дарственную надпись: «A la companera Zoja Socolova del Timonel del Granma. Teniente Coronel. Norberto Collаdo. Ano del ХI Festival. 2-13-78» («Товарищу Зое Соколовой от рулевого „Гранмы”. Подполковник Норберто Кольядо. Год XI Фестиваля. 02.13.78»). И протянул мне фотографию со словами: «Это самое дорогое, что было в моем доме. Я снял фотографию со стены, чтобы подарить тебе, Зоя». Храню как реликвию.

В ходе наших бесед постепенно вырисовывалась картина жизни этого мужественного человека, который не без гордости подчеркивал, что его день рождения совпадает с днем рождения Красной Армии – 23 февраля. А в 1981 году он и его близкие друзья, Магали Чакон и Андрес Кастильо, 7 ноября навестили меня в гостинице с символическим названием «Сьерра-Маэстра», чтобы поздравить с 64-й годовщиной Великого Октября.

– А это тебе, – сказал Кольядо и, развернув листок с собственноручно, на моих глазах выполненным рисунком, протянул его мне со словами: «Наша Аврора». Это было карандашное изображение яхты «Гранма», преодолевающей бурные волны.

Все это – столь необходимые празднично-будничные детали, помогавшие лучше понять внутренний мир, характер одного из героев этой книги. Тогда-то 60-летний рулевой «Гранмы» и рассказал мне немного о перипетиях своей жизни. Детство прошло на берегу Карибского моря, в Батабано, в семье рубщика губки. Один из десяти братьев, рано приобщившийся к жизни профсоюза губочников, подпольно распространял среди молодежи газету «Карта Семаналь», а иногда и читал вслух отдельные статьи по просьбе рыбаков и губочников. Эта газета Народно-социалистической (первой коммунистической) партии пользовалась успехом. Он считает, что ему повезло и со школой, где преподавали очень эрудированные учителя-коммунисты. Однако ему удалось закончить только восемь классов, потому что в 1935 году по личному распоряжению Батисты школу закрыли. Пришлось устроиться рыболовом: ловил неводом и с помощью специальной корзины. А как только началась Вторая мировая война, с головой ушел в работу, как активист Социалистической молодежи. Как знающего море Норберто рекомендовали на учебу в Морскую академию и направили в США. Но там были нужны люди с белой кожей, негру путь к офицерской специальности был закрыт. Однако, как оказалось, не хватало специалистов-акустиков для субмарин. Ему предложили сдать экзамен на акустика в числе нескольких десятков претендентов. Этот сложный экзамен выдержали только три человека, и среди них – 20-летний Норберто. Его вернули на службу в военно-морские силы Кубы. За храбрость и боевые успехи в уничтожении германских субмарин Норберто Кольядо получил тогда орден Антонио Масео за № 1. Причем этот орден был учрежден Конгрессом США специально для моряков-кубинцев. По закону кавалеру ордена полагались пожизненные привилегии. С окончанием Второй мировой войны в 1945 году ему предложили службу в Морской полиции Кубы, но от нее он отказался по этическим причинам. Орден за ним сохранили, а за «дерзость такую» отобрали пожизненные привилегии. Последовали всякого рода провокации, слежка и всякое прочее, закончившиеся тюрьмой на острове Пинос. С выходом из тюрьмы Кольядо получил помощь только от благороднейшей, по его словам, семьи Хесуса Монтане, проживавшей в столице острова Пинос – Нуэва-Хероне. Теперь для него был приемлем только один путь – продолжение борьбы с режимом Батисты, что и привело его в конечном итоге на яхту «Гранма» в качестве рулевого.

Трепетное отношение к встречам с экспедиционерами было подготовлено моими впечатлениями от изучения места высадки еще в мою первую поездку в эти места в 1967 году.

Основной контингент рядовых экспедиционеров – мои ровесники. В то время, когда я заканчивала исторический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова, до победы Кубинской революции оставалось полгода, а поспешность и непродуманность решений XX съезда КПСС взбудоражила общественную мысль нашей страны. Абстрагировавшись от конкретных явлений, люди – помимо их воли – оказались втянутыми в дискуссии по вопросу о так называемой «цене» революции, «праведности» революционных идей. И вот этот идейно расшатываемый мир стал свидетелем свершения одной из самых великих революций – детища моих кубинских сверстников.

Для мировоззрения историка, получающего диплом на профессиональную работу, это был ни с чем не сравнимый контраст! Надо ли говорить, что именно эти борцы стали властителями моих дум, неотъемлемой частью совести ученого-исследователя, обязанного пренебречь навязанной политической конъюнктурой и остаться верным научному анализу.

Главное, что само собой фиксировалось в душе при знакомстве с бесстрастным архивным документом или в ходе оживленной беседы с участниками революции, – это их вдохновенная верность революции, готовность к неизбежным в ходе борьбы жертвам. Я думаю, этим, наверное, определялось и мое смиренное – затаив дыхание – восприятие того, что я слышала. А это – то темпераментные монологи, то преисполненные скорби воспоминания, когда каждое слово произносится медленно, с усилием. Каждая, быть может, незаметная деталь, на которую я сама могла бы и не обратить внимания, внезапно обрастала живой плотью, обретала краски. Без этих же деталей вся картина становилась ущербной.

Первый из участников революции, с кем я беседовала, – автор бессмертного «Марша 26 июля» Агустин Диас Картайя. Этот гимн Движения 26 июля, исполненный после гимна Кубы перед отплытием «Гранмы», сопровождал повстанцев на подвиг, хотя его автора и не было среди ее команды. Как память о нашей встрече храню фотопортрет Картайи с его автографом, полученный во время посещения его дома в мою первую поездку, состоявшуюся благодаря конкурсу. Неизгладим в памяти его орлиный взор. Его осанка, сливающаяся в моем воображении с гордостью Кубы – королевской пальмой. При одном воспоминании о часах общения с ним во мне начинает звучать его голос, поющий специально для меня этот марш. То было в Сантьяго-де-Куба в день празднования 14-й годовщины штурма Монкады, у стен казармы, превращенной к тому времени в школьный городок имени 26 июля. Убеждена, что только человек, чей мир переполнен зарядами творческого горения, личность, несущая в себе огромную духовную силу и ураганную стремительность, могла передать в звуках «Марша 26 июля» подлинный характер кубинского революционера.

А то, что Картайя стал моим гидом на карнавале в Сантьяго-де-Куба в ночь на 26 июля 1967 года, объяснял мне тонкости этого самобытного народного празднества, пел нежнейшим тенором незадолго до этого написанный им гимн «Tricontinental», я всякий раз воспринимаю как редкий подарок судьбы. Это только обострило мое стремление открыть для себя внутренний мир и побудительные силы тех, кто 26 июля 1953 года шел на штурм казармы Монкада (в их числе и Картайя), кто, рискуя жизнью, преодолел в декабре 1956 года экспедицию на «Гранме», в которой каждый четвертый был «крещен» Монкадой.

Передо мной еще в первую поездку неожиданно приоткрылись странички судьбы экспедиционеров – через неожиданные встречи с их родственниками, на что я не могла и рассчитывать, начиная собирать материал и еще не зная, что из него родится книга.

Много удивительных встреч – неожиданных – непредсказуемых принесла мне Судьба. Встреч, постепенно открывавших Кубу. Не только исторические события моего – если можно так сказать – непосредственного научного интереса, связанного с Кубинской Революцией. Открывался постепенно – так чтобы суметь осознать – народ Кубы. Его уникальная душа. Его уникальный духовный мир. Конечно, люди разные и на Кубе, так же как и везде… Но на Кубе мне приоткрылось «нечто», что присуще только этому – так любимому мной – «Острову Свободы».

И я неоднократно задумывалась: а вдруг это опять то самое «О чудо!», которым так баловала меня Судьба во всем, что имело отношение к Кубе. И кубинцы, которые, как никто другой, говоря словами Хосе Марти, «на любовь отвечают любовью».

В этой книге я пытаюсь поделиться приоткрывшимся мне чувством «ощущения» Кубы. Пожалуй – именно так… Не понимания – а ощущения, которое проникает в разум и сердце… И которое возможно только по отношению к тому, что очень любишь. И которое так необходимо, как мне кажется, каждому человеку побывавшему или планирующему побывать на Кубе. Или даже просто задумавшемуся о том – что же это за страна такая?.. Куба…

Кто переселил африканских негров на Кубу?

«Открытие золотых и серебряных приисков в Америке, искоренение, порабощение и погребение заживо туземного населения в рудниках, первые шаги по завоеванию и разграблению Ост-Индии, превращение Африки в заповедное поле охоты на чернокожих – такова была утренняя заря капиталистической эры производства».

Карл Маркс.

«Прочтите, например, наивную летопись торговли, составленную филистером А. Андерсоном. Здесь превозносится, как высший триумф английской государственной мудрости тот факт, что Англия при заключении Утрехтского мира вынудила у Испании по асьенто право вести торговлю неграми между Африкой и испанской Америкой, тогда как до сих пор она вела ее лишь между Африкой и английской Вест-Индией. Англия получила право вплоть до 1743 г. поставлять в испанскую Америку 4800 негров ежегодно. Этим было создано в то же время официальное прикрытие для британской контрабанды. Ливерпуль вырос на торговле рабами».

Карл Маркс.

Кораблей-то сколько, боже,

Сколько негров, этих негров!

Николас Гильен

Национальные архивы Кубы безропотно хранят разные и самые неожиданные свидетельства по истории острова. Его открытие Христофором Колумбом в 1492 году круто повернуло судьбу всего Западного полушария. И судьба эта драматична для девственной, ранее цветущей земли, трагична для ее аборигенов-индейцев и очень печальна для памяти человеческой цивилизации.

Но для начала отправимся в архив. Возьмем в руки хотя бы такой истершийся, пожелтевший от старости и долгого лежания «Журнал портовых записей Гаваны». Портовому журналу сотни лет. Дышит он на ладан. Удивляет же он столбцами, кажущихся бессвязными и безмолвными, цифр, от которых веет однообразием и скукой. Столбцы бесконечны и отталкивающе безжизненны. Но это только на первый взгляд. До того мгновения, пока историк-исследователь не вступит в диалог с датами, цифрами, содержимым канцелярских записей. Сделаны эти записи, хотя и не очень умелой рукой, но с дотошным буквоедством. Педантичность эта то отпугивает, то вызывает уважение к давнему писарю, который, похоже, со старанием относился к своим обязанностям, а труд свой, приносивший ему, видимо, немалые доходы, считал не таким уж и нудным в этом далеком от радостей мире. Видел в нем свое предназначенье, скрупулезно выводя угольком цифры, словно за каждой из них было скрыто нечто, ниспосланное свыше.

1828. «Рапидо». Африка. 343. 208. 135;

1829. «Фама». Африка. 980. 680. 300;

1829. «Ла Констансиа». Африка. 438. 368. 70.

Такими записями испещрена большая рукописная книга. И не одна! А скучными и мертвыми эти книги только кажутся. Цифры можно оживить, заставить заговорить, и тогда они готовы поведать скрытые за ними тайны. Порой очень невеселые и даже страшные. И давайте попробуем это сделать.

Понятно, что 1828 и 1829 – это даты, обозначающие год. «Рапидо», что значит «Быстрый», «Стремительный», «Фама», что переводится с испанского – как «Слава», «Ла Констансиа» оказываются названием специальных работорговых кораблей. Африка – конечно же, материк, черный, населенный неграми, материк. А разграниченные и до бесконечности длинные столбики цифр – это сухие рассказы о дорожной судьбе негров: погрузили, выбросили, довезли.

Так, корабль «Рапидо» из 343 негров, погруженных на корабль в Африке, выбросил за борт в океан на съедение морских хищников 208 больных и умерших пассажиров. 135 – столько негров добрались до берегов Кубы.

Нетрудно теперь понять, что стоит за другими цифрами. Корабль «Фама» из 980 негров выкинул за борт 680 человек. доставил всего триста, то есть только каждого третьего. «Ла Констансиа» же доставила в Гавану только шестую часть.

А вот еще один архивный документ. Итоговый отчет о плавании корабля «Венера». Составлен он его капитаном. Хвастливо сообщает капитан, что в гаванский порт его «Венера» доставила 850 негров. За каждую «голову» – негров, как скот, их торговцы считали по «головам» – в гаванском порту он получил по 50 фунтов стерлингов. Общая стоимость этого живого товара для владельцев составила 42500 фунтов. Товар в Африке был приобретен по 4 фунта за голову. Итак, капитаном было истрачено 3400 фунтов. На путевые расходы ушло 2500. Стало быть, весь «живой товар» обошелся капитану и работорговой компании в 5900 фунтов. Узнать, чему равна «чистая» прибыль, поможет арифметика. Оказывается, она составила 36600 фунтов. 1000 процентов!

Ради таких процентов дельцы отправлялись к берегам Африки, уходили вглубь ее лесов, силками отлавливали там наивных добродушных, ни о чем дурном не помышлявших, свободных чернокожих людей, заманивали их видом и красотой развевавшихся на ветру алых парусов и толпами вели к берегу, где на причалах стояли корабли. А там загоняли на палубы и тут же набрасывали на них тяжелые железные цепи. Связав друг с другом этими цепями, проворно приковывали их к кораблю. И без задержек – на просторы Атлантического океана.

Зачем негров везли на Кубу?

Ответ мы получим, только изучив историю колонизации острова.

Не успел Колумб открыть Кубу, вернуться из своего первого путешествия в Испанию, как король Фердинанд и королева Изабелла присудили ему чин адмирала всех новых открытых земель и даровали право на десятую часть всех доходов от этих земель. Это льстило Колумбу. Прошло его разочарованье, что золото на Кубе не было найдено. «Земля может стать тем же золотом», – решил адмирал. И во время своего второго путешествия, длившегося с 1493 по 1496 год, он завез на Кубу черенки сахарного тростника. «Чем не золото сахар?» – подумал адмирал, – «Надо только всем распорядиться с умом!».

На новые земли хлынули испанские дворяне – идальго, особенно обедневшие рыцари, те, кому не достались в наследство земли. По прибытии на остров их алчность не знала границ. Они еще не теряли надежды найти золото, но более надежным для себя считали уже захваты огромных участков земли. Это были конкистадоры, что значит: завоеватели.

Христофор Колумб знал, что делал, когда на этот раз прихватил с собой по дороге на Кубу черенки сахарного тростника. Он одарил ими самых близких своих сподвижников. И вскоре убедился, сколь плодородна здешняя земля. Сахарный тростник прижился, дал первые урожаи. Плантации росли как грибы. А вскоре сахарный тростник вытеснил все другие сельскохозяйственные культуры. Даже такие первейшей необходимости, как кофе и табак, хотя до Колумба на острове никто о существовании в природе сахарного тростника не догадывался.

Расширение плантаций требовало много рабочих рук. Особенно трудоемкой была рубка сахарного тростника. Она требовала затраты огромных физических сил от каждого и большое количество рабочих рук.

Местные индейцы приветливо встретили бледнолицых. Делились всем, что было у них: угощали помидорами, дарили редкостные, ароматные фрукты. Всего было вдоволь. Приветливость поразила европейцев. Сам Колумб как-то в восторге от доброты местного населения воскликнул: «У них даже собаки не умеют лаять!». Под стать своим хозяевам, похоже, радовались появлению новых незнакомцев и немые собаки. Им индейцы дали очень звучную кличку – Аон. Только благодаря им на столе пришельцев оказывалось нежнейшее мясо гуамининахе. По своему внешнему виду аоны были похожи на современных спаниелей, и туземцами использовались для охоты на диких животных и зверей. Главным образом, на небольшого зверька, гуамининахе.

Одного не хотели аборигены – это становиться рабами новых хозяев земли. Они были свободными людьми и больше всего на свете ценили свою свободу. Туземцев пугало неведомое им огнестрельное оружие пришельцев, которое они все чаще пускали в ход, но и этот страх не мог привить им смирения. Непокорность индейцев вызывала гнев завоевателей. Попытки покорить их силой вызывали сопротивление. Бегство с обжитых мест для индейцев стали обычным явлением. Они целыми селениями незаметно для пришельцев уходили в горы и другие труднодоступные места, которые им были хорошо известны. Но признавать над собой власть пришельцев они ни в какую не хотели. Не желали. Непокорных индейцев, тех, кто не успел сбежать, старались прилюдно истреблять, устраивая показательные казни.

На остров тем временем прибывали все новые и новые группы испанцев. И с каждым разом все более жестокие. Прибывшие требовали от короля и королевы защиты своих прав. Так постепенно начала складываться власть испанцев на Кубе. Сродни она была власти военной. Главным правителем на острове стал генерал-губернатор. Первым на эту должность был назначен очень жестокий человек по имени Диего Веласкес. Появился он здесь внезапно.

Однажды солнечным ноябрьским днем 1511 года индейцы местечка Баракоа на лазури океанских вод рассмотрели белые паруса испанских каравелл. Зачарованные красотой невиданного ранее зрелища они толпами ринулись к берегу и не отходили от него. Численность их росла. Толпами спешили сюда люди из близлежащих поселений. Словно по велению их бесхитростных сердец пустели пальмовые хижины. В сиротливом безмолвии перешептывались они то между собой, то с соседними пальмами, то с береговым ветром, никак не желавшим уразуметь, что же заставило всех этих людей в одночасье покинуть свой очаг.