Черные Боги Кубы

Обатала могуч, миролюбив и справедлив. Он сторонник повсеместного торжества Добра. И поэтому только ему было под силу и в его власти разрешить, например, давний спор между двумя такими могущественными божествами, как Олорун и Олокун. Хозяин небесного свода и Владыка океанских глубин в бесконечном споре доказывали друг другу свое превосходство. Обатала спор разрешил по справедливости. Он приковал Олокуна семью цепями, чтобы этот гневливый и горделивый в своем могуществе бог не уничтожил все живые существа, поглотив их в своей пучине.

Непросто складываются отношения Обатала с богинями, особенно с самыми резвыми из них – Ойей и Очун.

Ойя всячески избегает встреч с Обатала по той причине, что тот является на все встречи только в сопровождении ящериц, которых она и боится и ненавидит. Что же касается Очун, то она, уверенная в своей неотразимости, считает, что в любой момент может кому угодно внушить симпатию к себе, ибо она – богиня любви. А любви жаждут все боги, и Обатала – не исключение. Как-то раз она даже осмелилась попросить Обатала об оказании ей услуг и помощи. И тот безропотно выполнил ее просьбу: сам открыл двери в обитель Олодумаре, к которому Очун направилась с просьбой немедля послать дождь на землю, ибо земля изныла и иссохла в ожидании дождя под палящими лучами солнца, поникла ее всегда так радующая смертных и бессмертных цветущая красота. Не с пустыми руками шла Очун к Обатала. В ее коробе лежали яйца, которые Обатала почитал как начало и источник жизни и всего сущего: ведь не случайно его символом было яйцо, выточенное из слоновой кости. Обатала восхитило, что любвеобильная и умная Очун очень точно подметила его страсть к яйцу. Он благодарен Очун и за то, что та позволяет жить и плодиться в реках и озерах гуабине, съедобной рыбе, являющейся персональной собственностью Обатала. Этой рыбе предоставлен полный простор во всех водоемах, хотя сама она жмется к берегам высокогорных рек. Предусмотрела хитроумная и дальновидная Очун и другие каналы выхода на связь с Олодумаре и с Олофи, минуя, между прочим, посредничество Обаталы. Эти могущественные боги совсем не против побывать иногда в объятиях богини любви, к которой относятся как к идеалу красоты и подлинно женского обаяния. Они знают, однако, что это их желание осуществимо лишь по воле самой Очун, ибо их собственного могущества маловато для того, чтобы оказаться в обществе богини, сущность которой определяет любовь. И если она сама того захочет, а хочет она этого не всегда, то у нее есть свой собственный способ оповещения об этом. У нее есть верная птица, которая искренне и безотказно исполняет все ее желания. Это – майимбе или, как ее иногда называют на языке йоруба, иколе. Это вроде бы и хищник, ястреб, аура бланка, который несмотря на свой хищный нрав пользуется высоким уважением и поклонением за свою способность взлететь на высоту, которая больше недоступна ни одному живому существу. Даже самому Обатала. Майимбе служит только Любви и ее богине – Очун. Часто перья майимбе используются в магических обрядах и в разных ритуальных действах. Нельзя сказать, что Обатала в восторге от майимбе, но его миролюбие не позволяет ему находиться в ссоре с аурой бланка, между прочим, и из страха вызвать гнев майимбе по отношению к голубю, любимой птице Обатала, являющейся его вестницей, которую Обатала отправляет по своим «земным» делам одну, без охраны. И она может, не страшась никого, принести весть туда, где ее ждут, и укрепить безупречность авторитета Обатала.

Обатала в начале своей жизни был женат на Йему. Именно от страсти к нему она родила четырех восхитительных сыновей, которыми очень гордилась. Это – Осун, Очоси, Элегуа и Огун. Сыновья божественного происхождения сами считаются божествами, и каждый из них наделен властью, и у каждого в повседневной жизни свое предназначенье. Семья жила дружно, однако, лишь до поры до времени. Виновником разлада стал Огун. По легенде Огун вопреки всем табу и запретам, будучи уже женатым на Ойе, воспылал страстью к Йему, своей матери. Однако, своих греховных намерений ему никак не удавалось осуществить. И виной тому была бдительность Элегуа и Осуна. Они охраняли ложе матери. Для утоления вожделенной страсти Огун пошел на преступление. Будучи старшим братом в семье и наделенный поэтому большими правами, он выгнал из дома Элегуа, чтобы тот отправился восвояси – куда глаза глядят, а самого младшего, Осуна, угостил маисом и наслал на него крепкий сон. Избавившись, таким образом, от надзора, Огун насильно овладел беззащитной матерью. Обатала, конечно, был разгневан, но еще более удивлен. Наказать же он решил только Осуна и лишил его права охранять вход в дом. Отныне исполнение этой должности было передано Элегуа. После всего случившегося Обатала отказался от исполнения брачных уз с Йему и всячески избегал встречи с ней. И лишь один раз он, обуреваемый желанием и неукротимой страстью, решился на обладание женщиной. Да и то лишь в облике Алаггуна, позволив себе разделить ложе и жениться на единственной и горячо любимой дочери высшего божества, Олофи, – Эруадье. Между тем в рождении в нем этого желания самой большой виновницей была только богиня любви Очун, наславшая на Обатала непреодолимую страсть, а юную девственницу Эруадье опутавшая колдовскими чарами прелестей чувственной любви. Однако, уверенность в своих силах в общении с новой возлюбленной Обатала ощущал только в облике Алаггуна. И брак этот, освященный колдовскими действами Очун, говорят, был очень счастливым. Во всяком случае, мне не известна ни одна легенда, которая давала бы повод усомниться в истинности и взаимности их нежной страсти.

Огун

Представления о сущности характера Огуна наиболее полно отражает в своих произведениях Воле Шойинка. Это – «лента Мёбиуса». Образ наводит на размышления в терминах (дуализме?): начало – конец, Хаос – порядок, творчество – бесплодие, убийство – чистота. Змея, закусившая свой хвост – символ непрекращающегося цикла: рождения – смерти, возрождения. Это и есть «Лента Мёбиуса». Капля воды сохраняет свойства Океана, зернышко – носитель огромного урожая, тлеющий огонек таит в себе огненную стихию; Космос – в пылинке.

С громом дробясь меж уступчивых туч

На косых перекрестках дождей,

Пламя вплавляется в жизнь.

Огненные толчки

Сердца: последняя дрожь

Загнанного зайца – и тьма.

Перед молнией миг рожденья.

Подтверждающий и паденье, и смерть,

И любовь, – и вот уже семя

Рождается, ликуя…

Земля – жизнь. (Пер. А. Кистяковского)

Земля не знает ужаса стропил!

Стропила рухнут, испугав геккона, (ящерица)

И треснет глинобитный пол, а бручья,

Изведав в ночи смерть, найдут в ней жизнь, –

Как погребенный в поле клубень ямса,

Как корни баобаба, как огонь.

Веках, в череде материнских утрат

Я обречен возрождаться.

Запомни – даже похоронный обряд

Призывает меня на землю,

Вечно влажную от горячих слез,

Стынущих росою смерти

В вечерних сумерках, когда пауку

Легче справиться с жертвой.

Однажды, отдавшись игре ума,

я смотрел как на мутном стекле окна

дождевая капля тягуче текла

вниз – это зыбкая дыба времен,

растянув мою мысль, преврщала ее

в монотонное эхо дождя…

Буря трепеще крылами: вверх –

Рожденье, вниз – смерть …

«Улисс» (Пер. А Кистяковского)

Человек – одна из ипостасей природы

Мы – отринутая плотью плоть,

Комочки, вырванные судьбой

Из живительной темноты,

Должны, страдая и мучаясь, плыть

В океан времен, чтобы стать собой –

Маяком, пославшим единственный луч,

Тут же проглоченный тьмой,

Миражом, на миг озарившим ночь

И распавшимся в тишине.

«Пространство» (А. Кистяковский)

Из книги «Бытия»: «Вначале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безводна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет Днем, а тьму – Ночью… И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды… И стало так.

Горы = полпути людей к Богу = к Богам.

Схватка двух богов – Огуна и Чанго:

Он хватает Чанго в свои трипалые руки

И швыряет его на землю.

Огун не только бог железа и войны, он также мастер, охотник, охранитель дороги. Шойинка все свое творчество поставил под знак Огуна. Любимое время этого бога – пора дождей и урожая.

Никто на этой земле не ведает тайн

Нужно лишь обнажить свою плоть,

Призывая дождь

И подготовить землю

Огун покровительствует людям, он – творец Вселенной. Создавший порядок из хаоса.

В «день ошибок» Огун, уступая просьбам жителей королевства Ирэ, становится их правителем и ведет их в бой. Опьяненный вином, ослепленный кровью и угаром битвы, Огун теряет перспективу боя, начинает яростно сокрушать своих же воинов и не может остановиться несмотря на стенания и вопли в собственном стане. Буйство Огуна – ярость природы: грозовые тучи, молнии, буря, страшные последствия божьих бесчинств.

Во время маскарада Огун вступает в открытую схватку с Эшуоро. «Не враг даже, а … вражок».

Огун, разделивший власть над миром с Обатала, напротив, воинственный. Он – бог железа и войны, покровительствующий воинам и охотникам, ремесленникам и всем, кто имеет дело с железом. Сегодня это – покровитель машинистов, водителей такси, всех транспортных работников.

Имеет ежегодный праздник. В процессиях участвую кузнецы, водители, механики. Они шествуют впереди, за ними – маски в честь Огуна, исполняются гимны.

Жрецы поют:

Бог запретил Огуну

Плакать в моем присутствии

Потому что когда Огун проливает слезы,

Проливается кровь.

Водители в ответ:

Жребий брошен,

Огонь и черт выпущены на свободу –

Спасайся. кто может.

Праздник сопровождается непрерывным барабанным боем, длится несколько дней, заканчивается жертвоприношением, закалывается жертвенное животное Огуна – собака. Огун воинственен, но справедлив. За своих почитателей вступается всегда.

Огун многолик. Но суть не в многоликости как таковой (смена декораций и масок). Он – Дионис, Аполлон и Прометей в одном лице.

Из всех богов только он, один Огун, попытался преодолеть тоску разъединения со смертным и стремительно бросился навстречу людям. Человеческая тоска (по Шойинке) есть первоначальное ощущение, передавшегося людям отчаяния богов. Она необъяснима словами, непередаваема, проявляется только в действии. А действие – бунтарский инстинкт Прометея (огня), направляющего тоску по творческим каналам (Аполлон)

Видно, он не жалует Эшуоро. Неважнецкий, правда, враг, а все-таки – вражок. Продолжай, Эшуоро, объедай жилища – немного друзей у тебя останется к Встрече…

Демоке, мой верный друг и Служитель, это я, Огун, направлял твой топор, когда ты вонзал его в дерево Оро – гиганта и царя в лесах Эшуоро. Это я направлял твою руку, Демоке, когда ты вырезал узоры на его теле. И я не дам тебя в обиду, Демоке.

Я опять опоздал. О Владыка Лесов

Ты снова увел моего слугу

в твои владенья, куда мне нет

пути. Я пытался его удержать,

и мой голос звучал, как отцовский зов,

но он ушел, а его отец

настигает меня. О Владыка Лесов!

Я не оставлю Демоке в беде,

Ибо убийство – если оно

Совершилось – лежит целиком на мне.

Да, это я – руками слуги –

Уничтожил его подмастерье, раба

И служу Оро, который не раз

Убивал моих служителей. Я

Убил Оремоле за то, что он

Хотел помешать Демоке, творцу

Обессмертить – огнем, топором и резцом –

Арабу Оро. Владыка Лесов.

В обличье смертного! Ты их увел

На Суд – но знай: я не брошу слугу

И если не словом, то силой – спасу Демоке.

Элегуа

Один из четырех сыновей Обатала и Йему. Его кровные братья – Очоси, Огун и Осун. Бог дорог и хранитель входа в дом. На эту должность он был назначен своим отцом после того, как брат его Осун не оправдал надежд отца и не сумел обезопасить и защитить честь своей матери от греховных посягательств брата Огуна, воспылавшего порочной страстью к своей матери, овладевшего ею и тем самым обесчестившего ложе Обаталы и Йемы. Именно на младшего брата, Осуна, от рождения была возложена обязанность охранять дом и ложе собственных родителей. Он же, потеряв бдительность, не разгадал коварства Огуна, который выгнал Элегуа из дома, а Осуна усыпил. Это позволило Огуну, оставшемуся теперь без свидетелей, безнаказанно утолить вволю свою греховную и вожделенную страсть, насильно овладев матерью. Гнев Обатала пал, однако, не на Огуна, а на Осуна, и доверие отца обрел только Элегуа. С тех пор он с особым тщанием бдительно следит за входом в дом, от него зависит, какой будет – доброй или, напротив, полной неприятностей – дорога смертного, отправляющегося в путь. Неважно в далекий или близкий.

У всех лукуми это божество пользуется большим уважением, ему отдаются всяческие почести. И вера в него не то чтобы превратилась в суеверие, а стала традицией, обычаем, устойчивым и поныне.

Мне довелось, что называется из первых рук, познать живучесть этой традиции. Состоялось это самым неожиданным образом в июле 1967 года в Гаване, на экспозиции Salon de Mayo (Майский салон), куда мы с моим гидом Аидой Марин пришли на выставку работ современных кубинских художников.

Там очень интересно, сказала Аида. Кроме того, нам предстоит очень дальняя дорога на восток и поэтому нам надо перед этим долгим путешествием кое-кого увидеть, загадочно подчеркнула она.

Salon de Mayo был разрекламирован так искусно с таким размахом и увлеченностью, что и вправду было бы непростительным грехом не посетить выставку, приуроченную к важному для жизни страны событию: Конференции латиноамериканской солидарности, на которую съехались посланцы почти всех континентов. Выставка завлекала со всех рекламных щитов, да и пренебречь предложением моего прекрасного гида мне очень не хотелось, хотя программой моего пребывания она и не была предусмотрена. Не надо было и далеко ездить. Салон располагался совсем рядом с гостиницей «Капри», где я проживала.

Для моих глаз, воспитанных доселе на выставках русской и западноевропейской классики, все увиденное стало неожиданностью. Беглый осмотр картин с их чарующими линиями, но бессодержательными, на мой взгляд, абстракциями, оставлял ощущение чего-то недосказанного. Буйство соперничающих друг с другом красок обязывало к более пристальному вниманию, но времени у нас было в обрез (у входа нас уже ждал Сегундо, шофер «Кадиллака», предупредивший Аиду, что это «пустое времяпровождение» не входит в его расписание). В итоге мной овладело недоумение и чувство, граничащее с неприятием увиденного. «Какой-то абсурд», подумала я, но, конечно, молчала, не решаясь сказать что-либо определенное. Но Аида, наделенная даром провидения и предвидения (эту черту я в ней заметила сразу) скорее чутьем, нежели сознанием, понявшая мое недоуменное состояние, обратила мое внимание на очень красивого юношу-негра ее возраста, с которым, как мне показалось, она была знакома лично. Мы остановились и стали смотреть на его выставленные работы. Сам же он то скромненько стоял у стенда, то свободно перемещался от одного экспоната к другому. Его сосредоточенность на чем-то, похоже, ему одному ведомом, ощущалась почти физически. Сначала я подумала, что это, наверное, дежурный экскурсовод и что Аида хочет воспользоваться его услугами. Но все было не так. Этот юноша с вдумчивым лицом, с проницательными и несколько тревожно- печальными глазами всматривавшийся в каждого, кто приближался к его стенду, был на самом деле вовсе не экскурсоводом, а самым, что ни на есть, самобытным и талантливым художником. Уже известным! Аида действительно его знала, была с ним лично знакома.

То было началом пика его популярности. Его любили. И звали его Мануэль Мендиве.

Его самого со всем его обликом я восприняла как «двойника» скульптуры, которая тут же стояла рядом. Скульптура была строгой и необычной. Тревожить мир художника расспросами – при полном незнании его творчества – я посчитала бестактным. Тем более, что весь увиденный мною мир салона поразил меня не только новизной. Он был далек от меня и где-то даже чужд. Заговорить с художником я не решилась, да и не владела я тогда испанским языком настолько, чтобы непринужденно обсуждать увиденное и давать его работам оценки, которых Мануэль Мендиве, как автор, может быть, и ждал.

Аида, подойдя к нему, как-то очень по-родственному стала вести обстоятельный, как мне показалось, разговор. О чем-то своем, или общем для них обоих. Изредка она смотрела в мою сторону. Наконец, Аида, закончив беседу с художником, подошла ко мне и торжественно сообщила, что Мануэль готов показать нам свою мастерскую, приглашает к себе домой, в Луйяно. Это один из рабочих кварталов Гаваны. И поняв, что Аида успела уже обо всем мне сказать, вмешался в наш разговор и торжественно произнес: «Элегуа желает вам доброго пути». Та самая скульптура, поразившая меня своей неожиданностью, оказалось, была изображением ориши. Я восприняла это пожелание как добрую шутку. Не более. Симпатичную вежливость Аиды, которой предстояло со всей ответственностью сопровождать чересчур любознательную гостью в дальней дороге по всей стране.

В Луйано побывать мне не удалось. С Мендиве я так больше и не встретилась, о чем теперь очень сожалею. Но подаренное им мне звучное слово (слышала я его впервые) – «Элегуа» прочно засело в памяти и спустя много лет оно как бы обрело свою плоть в моем сознании, обрело совершенно отчетливые грани и погнало мою мысль за этим божеством в дорогу к пантеону черных богов Кубы, чтобы написать эту книгу.

Как знать, может быть, не без воли Элегуа в поездке по стране мне сопутствовала удача. Так, в Камагуэе довелось встретиться с выдающимся крестьянским лидером этой провинции Факундо Мартинесом, о смелости и бесстрашии которого в борьбе за права крестьян я была начитана. Встреча состоялась в ресторане за обеденным столом. Обед был заказан по его выбору. Трапеза не была изысканной: состояла из блюд традиционной кухни крестьян-скотоводов. Румяно поджаренный кусок мяса в обрамлении поджаренных пластин банана лежали так красиво, что не хотелось даже разрушать эту красоту. Победил аппетит. И после первого же разжеванного кусочка я взглянула на Факундо, внимательно изучавшего меня своими огромными черными глазами на худющем негритянском лице.

Мбори, Зоя, произнес он. Слово мне показалось не только совсем не знакомым, но и не испанским. Но улыбка Факундо была такой доброй, и он весь так располагал к себе, что я осмелилась задать ему вопрос: что это за мясо? Кто тот повар, который так красиво и аппетитно зажарил его?

Факундо с видом заговорщика, готового мне поведать тайну волшебства самому благодарному слушателю сказку о чем-то неведомом, лишь повторил: «мбори». И вполголоса прошептал: «Элегуа». И тут выяснилось, что «мбори» с языка лукуми переводится как «козел». Козлятина была действительно необычайно вкусной. Оказалось, что и Элегуа при сем: козел является главным действующим лицом в ритуальных обрядах абакуа. Приверженцы сантерии считают, что Элегуа задобрить можно лишь одним из излюбленных его яств – козлятиной.

Прошло почти сорок лет с того времени, но я отчетливо помню остановленные временем мгновения того моего первого и прекрасного путешествия по Кубе, тысячи километров ее дорог, овеянных доброжелательностью Элегуа. Я почти уверена, не будь Элегуа и замечательной кубинской традиции верить во всемогущество этого ориша, мое путешествие оказалось бы куда менее впечатляющим. А теперь во дни моих сомнений и раздумий о судьбах моей родины, ее дорог я беззвучно шепчу иногда: «Прими мою благодарность, Элегуа! За все. Прежде всего за открытие мне неведомого мира духовных поисков. И до сих пор очень сожалею, что не побывала в Луйяно, в мастерской художника Мануэля Мендиве. Но все же попытаюсь рассказать о его творчестве, проникнутом верой в Элегуа. Именно Мендиве помог мне понять, что Элегуа это не просто божество дорог, как таковых, но бог главной дороги человека – дороги Жизни. Судьбы. Она и есть, наверное, определяющая путь смертного в этом мире. Именно так воспринимают его и йоруба. Такое понимание места и роли Элегуа в жизни можно ощутить при изучении религиозных церемоний и ритуалов у лукуми, посвященных Элегуа, а также философии ритуалов абакуа и миросозерцания членов этого тайного общества.

Естественно, что место и роль Элегуа в современной повседневной жизни (в сравнении с былыми временами) поклонников черных богов сильно изменились. На иерархической лестнице пантеона черных богов Элегуа поднялся значительно выше, превратившись именно в бога Судьбы, которая, естественно, отнюдь не есть воплощение безопасности ни входа в дом, ни даже дороги покинувшего свой дом путника.

Каким представляют себе это божество его поклонники?

Элегуа – весьма почитаемое божество. У лукуми не бывает ни празднеств, ни ритуалов, которые бы не начинались с торжественного обращения к нему даже если это событие по своему содержанию не связано непосредственно с его именем и не посвящено лично ему. Он – первый, кому приносят жертвы и дары. Но делают это, между прочим, не только из почтения и уважения. Дело в том, что Элегуа лукав, и эта черта, считают его поклонники, может проявиться самым неожиданным образом, и в самый нежданный момент он может помещать проведению празднества или церемонии. И вовсе не по причине собственного, скажем, коварства или враждебности. В сути он добр, когда перед ним не отъявленные негодяи, сознательно творящие несправедливость и зло6 с этими он беспощаден, и тут любой из его братьев, в особенности Огун, готов помочь ему наказать нечестивца. Поэтому участники празднеств и церемониалов считают, что лучше заранее обезопасить себя, задобрив Элегуа, заблаговременно все предусмотрев: торжественные обещания, гимны, дары, жертвы, почести его атрибутам. И тогда никакая сила не сможет помешать радостям и веселью на празднествах, которыми так дорожат кубинцы, трепетно демонстрируя на них свою любовь к атрибутике и символике божеств.

Символы Элегуа: изогнутый сук, крючок. Поэтому можно заметить, что на массовых праздниках впереди танцевальной процессии (и сегодня это дань традиции!), как бы возглавляя ее, шествует танцор, несущий атрибуты Элегуа и держа в руках сук, «прокладывает» дорогу, как бы раздвигая «густой кустарник». Поэтому, когда на ритуальных шествиях вы увидите танцующего впереди и как бы указывающего путь старца с простенькой тростью в виде сука в руках, то знайте, что это не кто иной, как посланник самого Элегуа, дух которого на это время как бы переселился в него. Обычно это – отмеченный любовью и почестями признанный танцор. А им становится как правило самый уважаемый за мастерство и долгие годы верности этому искусству танцор. Старец, человек в годах – все это естественно! Но изогнутый сук в его руках, как бы ощупью шествующий всегда впереди его восхитительно артистичных, изысканных па – это не что иное, как демонстрация мощи и власти атрибут Элегуа, прокладывающего путь тем, кто шествует за ним. Трость эта – вовсе не есть «палка», случайно оказавшаяся под рукой или тем более заранее припасенная трость-подпорка для дряхлеющего со временем тела, как это может показаться на взгляд неискушенного зрителя и наблюдателя. Напротив, эта магия движений и есть, быть может, то самое виртуозное лукавство, гораздого на озорство и хитрости Элегуа.

Примечания