Джоконда и паяц

Она оперлась на подоконник и свесилась через окно на улицу. В лицо пахнуло сыростью. Далеко внизу виднелся серый квадрат асфальта, обрамленный газонами. Двое подростков в ярких курточках брели в обнимку по пешеходной дорожке.

Ее сердце не замерло от страшного предчувствия, не забилось тревожно.

Она много выпила, голова слегка кружилась. Влюбленная парочка показалась ей смешной и трогательной. С высоты восьмого этажа парень и девушка выглядели маленькими, беззащитными. Она напрягала зрение, пытаясь разглядеть на асфальте крохотную блестящую точку.

– Ничего не видно…

Она наклонилась ниже, еще ниже. Не надо было класть дорогую вещицу на окно. Нечаянно смахнуть украшение с подоконника – раз плюнуть. Золотой браслет подарил ей поклонник. У них намечался роман.

Подростки остановились и принялись целоваться. Жалко, если они заметят браслет и подберут. Они своего не упустят.

– Эй! – крикнула она и помахала им рукой.

Они не услышали, продолжая тискаться. Им сейчас не до нее и не до браслета. Пока что.

Она наклонилась сильнее, словно надеялась увидеть внизу то, что увидеть было невозможно. Будь она не навеселе, сообразила бы, что это опасно.

Сзади надвинулось что-то темное и неумолимое, дохнуло холодом, словно сквозняк ударил ей в спину.

Она не успела понять, как потеряла равновесие и полетела вниз головой, отчаянно размахивая руками, словно они могли стать крыльями и удержать ее в воздухе, хотя бы замедлить падение. Из ее горла вырвался пронзительный крик, исполненный ужаса. Остро блеснул солнечный луч, отрезая ее от света и жизни, – удар! – и все погрузилось во мрак и тишину…

Подростки, не разнимая объятий, посмотрели в ту сторону, откуда раздался крик.

– Ой, кажется, кто-то упал! – воскликнула девушка.

– Бежим, – кивнул парень, хватая ее за руку. – Скорее. Может, помощь нужна.

На асфальте, раскинувшись, лежало тело женщины, похожее на тряпичную куклу. Красивую, но теперь уже негодную и безнадежно поломанную. Синий атласный халатик, в который она была одета, задрался. Под головой куклы растекалось густое красное пятно, длинные золотистые волосы разметались и там, где подтекала кровь, слиплись.

Девушка прижала ладонь ко рту. От того, что она увидела, у нее потемнело в глазах. Парень посмотрел вверх и заметил раскрытое настежь окно на восьмом этаже.

– Это же Ольга! Я ее не узнал… она модель. Помнишь, я тебе ее показывал на обложке журнала?

Кто-то прошел мимо, кто-то присоединился к подросткам. Вокруг мертвого тела собирались зеваки. Подросток дернул свою подружку за рукав.

– Идем отсюда, – прошептал он. – А то менты приедут, пристанут с вопросами.

– Ты с ней знаком? – спросила девушка, уставившись на покойницу.

– Она год назад переехала. Квартиру сняла в нашем доме.

Люди судачили, что могло произойти, жалели погибшую. Подходили любопытные, спрашивали, что случилось, жадно разглядывали труп в луже крови.

– Ох, беда какая…

– Молодая совсем…

– Жить бы да жить…

– Наверное, наркоманка! – сердито произнесла пожилая дама с собачкой на поводке. – Они колются, а когда денег достать не могут, из окон сигают.

На нее зашикали. Собачка поджала хвост и громко заскулила. Кто-то вызывал по телефону «неотложку», кто-то – полицию.

Парень и девушка, которые обнаружили тело, решили тихо ретироваться.

– Подожди, у меня шнурок развязался… – подросток наклонился и поправил шнурки на кедах. Рядом в траве сверкнула желтая искорка. Паренек протянул руку и нащупал что-то твердое.

– Че это?

– Браслет, – догадалась девушка. – Дай-ка сюда. Ого! Классный.

– Может, это ее? – кивнул он в сторону зевак, которые обступили место происшествия. – Далеко отлетел.

– Ей уже не понадобится.

С этими словами девушка сунула находку в карман…

Москва. Два месяца спустя

– Привет, старик! – высокий элегантный брюнет поднялся со стула и обнял тщедушного мужчину, который едва доставал ему до плеча. – Ужасно рад тебя видеть!

– Я тоже, Ромка, – смущенно пролепетал тот. – Я тоже.

Брюнет отпустил его и сделал радушный жест.

– Присаживайся. Что будешь пить, Рафик?

– Водку.

– Отлично. Вот меню, выбирай закуски.

– Я не голоден, – опустил глаза Рафик.

– Все расходы за мой счет. Я угощаю, – успокоил его брюнет, понимая, что промахнулся, назначив Рафику встречу в этом ресторане. Судя по одежде, бывший одноклассник стеснен в средствах. А цены здесь кусаются.

Рафик залился краской, но не отказался.

– Ты, Лавров, преуспеваешь, как я погляжу, – заметил он. – Упакован прилично, и вообще… пышешь здоровьем и благополучием. Женат?

– Пока нет. А ты?

– Жил в гражданском браке, но душа не вынесла. Я волю люблю. И профессия у меня вольная.

– Вот и я свободен, – понимающе кивнул Лавров. – Живу один, работаю начальником охраны в крупной фирме.

– Хорошо платят?

– Мне хватает. Ты что предпочитаешь, мясо или рыбу?

– Заказывай на свой вкус, – робко улыбнулся Рафик.

Лавров подозвал официанта и сделал заказ, недоумевая, чем вдруг вызван интерес бывшего школьного товарища к его персоне. Рафик совершенно неожиданно отыскал его в «Одноклассниках» и написал на электронный адрес. Нужно, мол, срочно встретиться. Важное дело!

Лавров редко заходил в Интернет, не столько из-за отсутствия времени, сколько из лени. На общение в социальных сетях его не хватало. Как-то не пристрастился. Но вчера его потянуло заглянуть в ящик, и он несказанно удивился, обнаружив там письмо от Рафика Грачева, с которым они были в школе не разлей вода. Правда, сразу после выпускного их дороги разошлись. Рафик пропал из виду, да и Лавров позабыл школьного друга.

Рафик был рассеянным мечтателем и посещал художественный кружок, а Лавров уважал точные науки, занимался спортом и проводил почти все время на свежем воздухе. Трудно сказать, что их объединяло. Вероятно, Рафик нуждался в поддержке и тянулся к разбышаке Лаврову, который мог запросто по шее надавать, если кто пристанет.

– Я слышал, ты в милицию подался, – сказал он, глядя, как официант расставляет тарелки на соседнем столике, занятом пожилой парой. Дама достала пачку сигарет, а ее облысевший спутник показал ей на табличку, запрещающую курить.

– Было дело.

– Сам ушел или выгнали? – оторвался Рафик от красивого, породистого лица дамы, которая хотела закурить.

– Сам, – усмехнулся Лавров. – В ментуре хлопот завались, а зарплата с гулькин нос. По мне уж лучше на хозяина пахать, если тот достойно платит.

– Вопрос спорный… – покачал головой Рафик.

– Я для себя определился.

Красивый брюнет прикидывал, кем мог бы работать его визави, одетый дешево, безвкусно и по-клоунски пестро. Зеленая куртка, длинный оранжевый свитер с растянутым воротом и серые дудочки. Вокруг бледного личика вьются рыжие кудряшки, курносый нос покрыт веснушками, губы пухлые, как у девушки. Неужто Рафик избрал актерскую карьеру? В таком случае он подвизается в театре комедии.

Швейцар при входе в ресторан был озадачен видом богемного посетителя, но все-таки впустил его. В обеденное время тут клиентов не густо; каждому, кто заглянет на огонек, рады.

– Ты с кем-нибудь из наших встречаешься? – спросил Рафик, чтобы заполнить возникшую паузу.

– Нет, – признался Лавров. – Я не сентиментален. По школе не скучаю и по прошлому не ностальгирую.

Официант принес заказанное мясо с картошкой, салат и холодную водку. Бывшие одноклассники выпили.

– Я собираюсь тебя попросить о помощи, – осмелел Рафик. – Не откажешь по старой памяти?

– Смотря что просить будешь. Я не бандит, дружище, а законопослушный гражданин.

– Знаю, что не бандит. Ты хоть и драчун, но справедливый.

Лавров так и застыл с наколотым на вилку кусочком сочного стейка.

– Ты считаешь меня драчуном, Рафик? С чего вдруг?

– Это было в школе, – растерялся тот.

– Бить никого не буду, сразу говорю.

– Не надо бить! Не надо! – замахал руками клоун. – У меня и в мыслях ничего такого не было! Ты прости, Рома… я никак не могу решиться. Дело-то уж больно… деликатное. Интимное, можно сказать.

Он налил из графинчика по второй и выпил без тоста. Лавров молча последовал его примеру.

– Так что у тебя за дело? – не выдержал он. – Не тяни. Денег, что ли, в долг хочешь просить? Сколько?

– С деньгами у меня не густо, но в долги стараюсь не влезать. Не о том речь. Человек хороший пострадать может. Женщина. Молодая, красивая и… замужняя.

– У тебя с ней роман?

– Нет, что ты. Бог с тобой! Куда мне? Я насчет своей внешности и всего остального не заблуждаюсь. Гадкий утенок лебедице не пара.

– Ой, врешь, – потянулся за водкой Лавров. – У меня чутье. Я же опером был. Давай по третьей?

Рафик комично сморщился и прижал руки к груди.

– Мне больше нельзя. Слаб я по части алкоголя. Окосею и ничего толком не объясню. А с Кольцовой у меня отношения чисто платонические.

– Значит, ее фамилия Кольцова, – констатировал бывший опер.

– По мужу.

– Ясно. Вы в одном театре играете? На одной, так сказать, сцене? Играли, играли и доигрались. А муж – главный режиссер театра?

Рафик ошарашенно захлопал глазами.

– К-какая еще сцена? При чем тут театр?

Лавров сообразил, что дал маху, но отступать он не привык и по инерции продолжил:

– Муж-режиссер пронюхал о вашей платонической любви и грозится убить сначала жену, потом тебя, а потом пустить себе пулю в лоб?

– Не-е-ет…

– А что же тогда?

Рафик судорожно сглотнул, выпрямился и произнес:

– Я вообще-то художник. А Кольцова – поэтесса. Вернее, была поэтессой… то есть она пишет… писала замечательные стихи. Лирические. Пока не вышла замуж.

– За издателя?

– Хуже. За спортсмена. Мы с ней на поэтическом вечере познакомились. Случайно. Она читала стихи, я выставлял свои картины. Я ведь тоже лирик.

– Значит, вы сошлись на лирической почве, – кивнул Лавров, прожевывая стейк. – Ты ешь, Рафик, а то мясо остынет.

– Я вообще-то вегетарианец, – удрученно признался тот. – Извини, Рома. Ты зря потратился… но я возмещу. Чуть позже. Когда получу заказ.

Лавров отложил вилку и с шумом выдохнул. Недотепа его школьный друг! Каким был, таким и остался. Еле концы с концами сводит, а туда же, клеится к чужой жене. Еще и на взаимность рассчитывает. Что самое странное, у него есть шанс. Женщину, бывает, ничем не проймешь, кроме жалости.

– Она настоящая красавица! – восхищенно заявил Рафик. – И умница, каких мало. Я бы ее портрет написал. Но увы! Мой жанр – пейзажи и натюрморты.

«На его картины, наверное, без слез не взглянешь, – подумал Лавров, представляя полевые цветочки в вазах, зеленые лесные полянки и мостики через речку. – Как и на самого бедолагу Грачева. Не ожидал, что он станет художником. Хотя кем ему еще быть-то? Публику смешить? Для этого характер нужен, а Рафик размазня».

– Так в чем проблема, не пойму?

– Проблема? В том, что… Алина может погибнуть.

– Ее зовут Алина, – кивнул Лавров, снова принимаясь за еду. – Значит, муж у Алины – злобный ревнивец? И ты хочешь, чтобы я его усмирил. Извини, старик, это не по моей части.

Рафик не притрагивался к мясу, он без аппетита ковырял вилкой ломтики картофеля и жалобно поглядывал на собеседника.

– Вообще-то, с мужем Алины я не знаком. Бог с ним. Дело в другом…

Разговор с бывшим школьным товарищем тяготил Рафика. Но к кому еще он мог обратиться? Лавров хоть выслушает и что-нибудь посоветует.

Ромка невозмутимо поглощал свою порцию еды, более не выказывая нетерпения. Он всегда имел крепкие нервы и железные мышцы. Теперь он возмужал, обрел уверенность в себе и стал неотразим. По сравнению с ним Рафик выглядел не просто субтильным, а каким-то жалким доходягой. Разница между ними была разительная и привлекала внимание. Дама, которой не позволили курить, развлекалась, наблюдая за бывшими одноклассниками.

Рафик наклонился вперед, чтобы она не услышала его слов:

– Видишь ли, Рома… у каждого человека есть идеал красоты. Вот у тебя есть?

Лавров перестал жевать и задумчиво сдвинул брови.

– Должно быть, есть…

– И у меня есть! Это Алина! Она… ты не представляешь, как она хороша. И при том не тупая кукла, а человек тонкой души. Она покорила меня как художника. Очаровала! Она вдохновляет меня, если хочешь знать.

– Алина – твоя Муза?

– Можно сказать, да. У меня был кризис, творческий застой, а она…

– …явилась и зажгла? – засмеялся Лавров.

– В принципе ты прав. Благодаря ей я снова взялся за кисть. Готовлюсь к выставке.

– А супругу Музы это не нравится? Он требует, чтобы Алина вдохновляла только его и никого больше?

Рафик неистово помотал головой.

– Муж ничего не подозревает. То есть… это не то, что ты думаешь. Между мной и Алиной – чисто духовная связь. Никакой физики! Клянусь.

Лавров все еще не разобрался, в чем суть вопроса. И прямо заявил об этом Рафику. Тот страшно разволновался, покраснел, а его веснушки потемнели.

– У меня мастерская в мансардном этаже, под крышей жилого дома, – пробормотал художник. – Одному мне такое помещение оплачивать не по карману. Мы арендуем его вдвоем с Артыновым. Слышал о таком?

– Нет.

– Как же?! Семен Артынов, его популярность растет, как на дрожжах. А не так давно он занимал у меня на хлеб. Был неудачником, мы вместе перебивались на гроши, жаловались один другому на невезуху. Но теперь все изменилось. У него пошли заказы, появились деньги. Признаюсь, я ему завидовал… грешен. Чем, думаю, я хуже Семы? Талантом нас природа обделила одинаково, а он сумел судьбу перебороть, переломать. Я на месте топчусь, а он процветает. Что ни полотно – то шедевр. Ей-богу! Я не вру! Краски у него засияли по-новому, мазок стал смелый, чистый и точный. Раньше Сема напишет картину и показывает мне: оцени, мол. Я гляжу – вроде все неплохо, но тускло, безжизненно. И ругать неловко, и хвалить язык не поворачивается. Зато не обидно. Я ведь тоже не блестящий живописец. Так… ремесленник от кисти. Даром что родители меня назвали Рафаэлем, будто в насмешку. Надо мной в академии все прикалывались! Несмотря на громкое имя, гения из меня не получилось. Оформляю витрины, эскизы делаю для интерьера, рекламными работами не гнушаюсь. Искусство искусством, а кушать-то хочется. Принципами сыт не будешь.

Рафик не старался приукрасить положение вещей и беспощадно критиковал собственное творчество.

– В общем, Сема начал зазнаваться. Вместо Семена стал подписываться Симон Артынов. Человек он вроде достойный, мы с ним легко ладили. Но в последнее время наши отношения осложнились.

– Из-за Алины?

– В точку попал, – тяжело вздохнул Рафик. – Она решилась позировать ему для портрета. Модным художником стал Артынов, потянулись к нему богатеи. Тому собаку любимую напиши, тому – любовницу в голом виде, тому – еще какую-нибудь хреновину. Сема плюнул на гордость, бабло взялся зашибать. На любой заказ соглашался, лишь бы платили. Я его не отговаривал. Еще подумает, что из зависти стыжу его. А ведь грызла мою душу зависть проклятая! Не святым я оказался, Рома. Когда услышал от Алины, что она собирается позировать Артынову, в сердце будто занозу кто загнал. И больно, и досадно, и зло берет, и не скажешь ничего против.

– Что ж ты сам портрет своей Музы не напишешь?

– Я не портретист, как Сема. И сноровка у меня не та, и чувство цвета, и… словом, не смогу я передать на холсте всю прелесть Алининой красоты, раскрыть ее чудный внутренний мир. А схалтурить совесть не позволяет. Вот и молчу. Ночами не сплю, голову ломаю, как бы помешать Алине позировать. Тошно мне, горько! И страшно… ох, как страшно!

– Это почему же?

Рафик покосился на пожилую пару за соседним столиком – не слушают ли – и, понизив голос, выдавил:

– Потому что Артынов… продал душу дьяволу…

Подмосковье. Деревня Черный Лог

Седовласый великан подметал во дворе опавшие листья, когда его кто-то несмело окликнул.

– Эй… Санта, подойди-ка!

Он поднял голову. За забором стояла деревенская баба в темном платке и заношенной куртке. При ближайшем рассмотрении баба оказалась женщиной средних лет, измученной несчастливой семейной жизнью и тяжелой работой. Черный Лог вымирал. Дома пустовали, детишки рождались редко, мужчины спивались. Современный коттедж, каковым являлся дом, в котором служил великан, был единственным в деревне приличным строением. Он стоял на отшибе у самого леса и пользовался худой славой. Местные обходили его стороной. Без серьезной надобности баба бы не рискнула сюда явиться.

– Чего тебе, Федотовна? – недовольно спросил Санта, открывая калитку. – Корова пропала? Или «чупакабра» в курятник повадилась?

Слуга не любил, когда его без толку отвлекали от работы. Баба топталась за забором, поеживалась и молчала.

– Язык проглотила? – рассердился великан. – Давай, выкладывай, за чем пришла. У меня времени в обрез.

Федотовна боязливо заглянула во двор.

– Хозяйка твоя дома?

– Любопытной Варваре нос оторвали, – буркнул Санта. – Слыхала?

– Ты меня не пужай. Я по делу.

Нынешняя владелица коттеджа, как и его покойный хозяин{Подробнее читайте об этом в романе Н. Солнцевой «Копи царицы Савской».}, жила замкнуто, обособленно. С соседями общался только слуга. Он покупал у деревенских продукты домашнего производства. Сплетничали, что Санта обхаживает Маруську, у которой берет молоко, сметану и сыр. Сама Маруська на все вопросы краснела и отнекивалась. Но местных кумушек не проведешь.

Перед тем, как отправиться к хозяйке таинственного дома, Федотовна посоветовалась с Маруськой. Та обнадежила. Дескать, иди, обращайся, коли нужда есть. В крайнем случае сошлешься на меня. В коттедже тоже люди живут, не укусят.

– Какое у тебя может быть дело? – уставился на бабу великан. Метла в его ручищах казалась тростинкой. Хрусть, и переломится.

– Ты меня во двор-то пустишь али как? – не сдавалась гостья.

– Чужих пускать незачем.

– Это я чужая? – обиделась баба. – Мой дом через улицу от вашего. Неужто запамятовал? Ты ступай, хозяйке доложи, так, мол, и так… просьба великая к ней имеется. Бывший хозяин, Агафон, нам не отказывал. Мы ему не докучали, но если невтерпеж было, завсегда помогал. Сам знаешь!

Санта не хотел ничего знать. Раньше Агафон принимал деревенских, которые, впрочем, прибегали к его услугам исключительно редко. Но после его смерти подобный визит был нанесен впервые.

– Санта! – раздался с порога звонкий голос хозяйки. – Кто к нам пожаловал?

Глория вышла прогуляться по саду. Она была в спортивном костюме и кроссовках. Должно быть, ее совершенно обычный вид придал Федотовне смелости, и та закричала, махая рукой:

– Я к вам! А этот черт не пускает!

– Что ж ты женщину за калиткой держишь, Санта? – улыбнулась хозяйка. – Впусти ее.

Великан с недовольной миной посторонился, и Федотовна бодро засеменила по дорожке навстречу Глории, опустив, однако, глаза.

– Я вас слушаю.

– У меня большое горе, – не поднимая глаз, пожаловалась гостья. – Сын вернулся.

– Разве ж это горе?

– Пьет он… шибко пьет. С утра до вечера квасит, не просыхает.

Санта с лязгом захлопнул калитку и вернулся к уборке территории. Осень в этом году выдалась сухая и ветреная. Закончилось бабье лето. Ширк-ширк – подметал он желтые листья под визгливые причитания Федотовны. Ширк-ширк…

– Папаша его, муженек мой окаянный, от пьянки умер, чтобы ему пусто было, – зачем-то перекрестилась она.

Странные противоречия, мирно уживающиеся в людях, не переставали удивлять Глорию. Ладно бы Федотовна упомянула Царствие Божье, – так нет же. А крестом себя осенила.

– От меня вы чего хотите?

– Агафон покойный от чертова зелья заговор знал, – пробубнила баба. – И верное средство давал.

– Какое же? – удивилась Глория.

– Камешек беленький… гладенький, будто горошина. Велено было его в стакан с самогоном бросить и в полнолуние на окошко поставить. А наутро дать тот самогон алкашу выпить. И все! Больше мужик на зелье глядеть не мог. Рвало его до коликов и судорог, так что раз и навсегда от выпивки отвращало.

– Что ж вы мужа не вылечили?

– Дак… он давно помер, еще до того, как Агафон у нас в деревне поселился. Да и боязно. Камешек тот-то не от Бога, сказывают, а от лукавого. Второй раз его использовать нельзя. После, когда алкаш примет «лекарство», Агафон приказывал пойти на старый погост и закопать камешек в землю, чтобы никто не знал где.

– Ага, – кивнула Глория. – Интересно.

Она вдруг вспомнила железную шкатулку, которая стояла в мастерской Агафона, полная молочно-белых камешков размером с горошину. Сколько Глория ни пыталась разгадать их предназначение, в голову приходили только луна, водка и пьянство. Наконец она решила, что камешки – просто образцы лунного камня из коллекции минералов, собранной карликом. Лишь теперь до Глории дошло, что за «лунные камешки» хранились в шкатулке.

– Значит, вы хотите избавить сына от алкогольной зависимости? – по-врачебному выразилась она.

Федотовна, продолжая разглядывать потрескавшиеся носки своих сапожек, энергично кивнула.

– А не страшно просить у лукавого?

– Страшно, – быстро, мелко перекрестилась баба. – Но я на себя грех возьму! Больно сына жалко. Один он у меня, кормилец. Окочурюсь, похоронить некому будет. Сопьется ведь… пропадет!

Глория задумалась. Почему бы ей не помочь бедной женщине, которая потеряла мужа и теряет сына? Не будет большой беды, если она даст просительнице камушек из Агафоновой шкатулки.

Федотовна по-своему истолковала ее колебания и вытащила из кармана завернутые в носовой платок сбережения, отложенные на черный день.

– Вот, все, что есть, – протянула она деньги. – Не побрезгуйте.

– Не надо, – очнулась «колдунья», как прозвали в деревне новую хозяйку коттеджа.

– Без платы нельзя, – серьезно возразила Федотовна. – Не поможет «лекарство».

– Тогда лучше картошки нам дайте, морковки, капусты.

– Картошки? Ладно! – обрадовалась просительница. – Деду Сергуне скажу, чтобы завтра же привез. У него лошадь с телегой. Завтра же и доставим. Значит, поможете?

– Куда деваться? Идемте в дом.

Федотовна оглянулась по сторонам и замотала головой. Ей было боязно заходить в «ведьмино логово», но и во дворе стоять неловко. А ну, как кто из соседей увидит? Слухи поползут по деревне: мол, Евдоха Майданова совсем чокнулась, с нечистым якшается. Хотя молодая приветливая женщина в спортивном костюме ничем не походила на ведьму, просительница вся взмокла от волнения.

– Не пойду, – нахмурилась она. – Здесь подожду.

– Здесь не получится. Не хотите в дом, пройдите в беседку. Под открытым небом такие дела не делаются.

На это Федотовна согласилась. В беседку можно. И в дом заходить не придется, и от любопытных глаз подальше.

Она опасливо уселась на деревянную лавку под увитой плющом крышей беседки, а Глория быстро взошла на крыльцо дома и скрылась за дверью. Потянулись напряженные минуты ожидания. Было слышно, как орудует метлой громадный слуга да трещат неугомонные сороки на дереве.

– Кыш! – прикрикнула на них Федотовна. – Кыш вы, трещотки!

Ладони у нее вспотели, и она вытерла их о полу куртки, мысленно прося прощения у Господа. На что только не пойдет мать ради своего родного дитяти.

Сады в Черном Логе почти осыпались. Ветер сбивал с ветвей последнее золото. Только зимние яблоки алели на голых деревьях да пунцовые гроздья рябины. С неба лилась пронзительная синева, солнце купалось в разноцветной от палой листвы речке. От этакой красоты аж дух захватывало и казалось, что есть в жизни и любовь, и счастье, и покой…

Федотовна вздрогнула, когда перед ней словно из-под земли выросла хозяйка коттеджа. На самом деле Глория не подкрадывалась и не собиралась пугать и без того напуганную просительницу. Просто та глубоко задумалась.

– Вот то, что вам нужно, – сказала она, раскрывая ладонь, на которой сразу засветилась в солнечных лучах волшебная горошина. – А как поступить с камешком, вам известно. Повторять не стану.