Пассажирка с «Титаника»

В крохотную, пропахшую духами гримерку заглянул администратор:

– Нана, пора выходить. Ребята уже разогрели публику, так что, поторопись.

Певица поправила волосы и вздохнула. Сегодня она с трудом заставила себя прийти в ресторан. Навалилась депрессия, хотелось лежать и ни о чем не думать. Сердце ныло, словно в предчувствии беды.

Нана была хороша собой и пользовалась успехом у мужчин. Некоторые посетители приходили в «Магриб» ради нее. Она обладала сильным голосом, стройной фигурой, изяществом и нежной пластикой. Яркие восточные наряды и броские украшения подчеркивали ее чувственность, волосы пышной черной копной падали на плечи.

– Почему так тошно? – спросила она свое отражение в зеркале.

Оттуда на нее смотрело прелестное лицо с тонкими чертами, печальное и бледное. Грузинская царевна, томящаяся в неволе.

Нана взяла кисточку и нанесла на скулы слой румян. Пора было идти петь, танцевать, развлекать подвыпивших гостей биржевого маклера. За эту вечеринку ей хорошо заплатили, и она должна работать до полуночи, а потом… как пожелает заказчик.

Она стряхнула оцепенение, гордо выпрямилась, улыбнулась и отправилась в зал, где ее встретили восторженными аплодисментами.

Все шло как обычно. Мерцающий свет… музыка… песни… танцы… звон бокалов и пьяные выкрики… снующие между столиками официанты. После нескольких песен Нане поднесли корзину чудесных белых роз. Но цветы, которые она обожала, на сей раз оставили ее равнодушной. Она с трудом сдерживалась, чтобы не бросить все и не убежать в свою гримерку. Ее постепенно охватывал гнетущий страх.

В «Магрибе» можно было не только сидеть, но и угощаться полулежа на мягких диванах. На каждом столике горели свечи в подсвечниках из стеклянной мозаики. Вдруг эти привычные огоньки свечей испугали Нану, показались ей глазами бешеных кошек, готовых вцепиться ей в горло и рвать, терзать до крови, до изнеможения и смерти…

«Боже, что со мной?» – с ужасом подумала она, расточая сияющие улыбки и посылая воздушные поцелуи.

Сегодня ей не пелось. Голос был сухим, ломким, она с натугой брала верхние ноты, но зрители, опьяненные алкоголем и обильной едой, не замечали этого. Они требовали продолжения и совали музыкантам мятые купюры, чтобы Нана исполнила их любимые шлягеры.

На угловом диване с бархатными подушками певица заметила мужчину, который пристально наблюдал за ней. Опять он! Таинственный незнакомец, которого она выделила среди остальных посетителей. Что-то в нем было магнетическое, притягательное… и пугающее.

Нана старалась не встречаться с ним взглядом, что вызвало на лице мужчины ироническую усмешку. Он отвернулся и сделал вид, что поглощен своей дамой. Нана оценила ее изысканную красоту. Гладкая прическа, жемчуг на длинной шее, узкое темное платье. Лицо дамы терялось в полумраке, но и без того ясно, что оно соответствует общему облику хозяйки.

Кто они? Друзья? Отец и дочь? Сестра и брат? Супруги? Любовники?

Нана испытала приступ ревности, который вылился в безысходную тоску. Кто она такая, чтобы ревновать этого чужого мужчину к его прекрасной спутнице? Ресторанная певичка!.. Одна из многих, приехавших в Москву на заработки. Разочарованная разведенная женщина, которая уже не надеется встретить свою любовь…

– «Сулико!.. Сулико!..» – донеслось из зала.

Компания грузин просила исполнить известную песню, и Нана сделала музыкантам знак начинать. Зазвучала нежная мелодия флейты…

Певица исподволь наблюдала за привлекшей ее внимание парой. Мужчина закусывал. Дама ничего не ела в отличие от своего спутника. Он что-то сказал ей, она кивнула.

Мужчина быстро взглянул на Нану, и она чуть не забыла слова песни, запнулась, но вышла из положения, воспользовавшись тем, что мало кто из присутствующих понимает грузинский язык. У нее пересохло в горле, а в теле разлился жар. Не хватало еще опозориться!

Она взяла себя в руки и допела «Сулико» до конца. Пожилой грузин крикнул «Браво!» и передал музыкантам шампанское и поднос с фруктами.

Нана низко кланялась, преодолевая дрожь в коленках. Скорее бы отработать, вызвать такси и уехать домой. Ей нужен отдых. Она измучилась, устала.

«Сегодня же попрошу у директора отгул, – думала певица, борясь с дурнотой. – Он будет недоволен, но я его уговорю. Всех денег не заработаешь…»

Сердце выскакивало из груди, словно она пробежала стометровку. Отчего-то Нана боялась поднять глаза. Казалось, она увидит что-то жуткое, неотвратимое, как сама смерть.

«Это все нервы, – пульсировало в голове. – Невыносимое напряжение последних недель. Работа допоздна, вынужденные ужины с поклонниками, езда на другой конец города, короткий сон в съемной квартире, а утром изнурительные тренировки в танцзале, уроки вокала. Боже! Я этого не выдержу! Не выдержу…»

Усилием воли певица заставила себя выпрямиться. Тусклые огни ламп, язычки свечей, публика, официанты, блеск позолоты, гул голосов, рукоплескания – все смешалось, помутилось и слилось в серую массу. В лицо ударил темный свет. Последнее, что увидела Нана перед тем как упасть, был мужчина, который встал со своего места на диване, и юная красавица с безмерным ужасом в глазах…

Спустя два месяца после происшествия в ресторане «Магриб»

– Катя?

Молодая женщина подняла голову и встретилась взглядом с рослым, щегольски одетым брюнетом, который остановился рядом с ее столиком. – Какими судьбами? Не ожидал увидеть тебя здесь.

Она сделала вид, что удивлена и обрадована. На самом деле Катя в надежде на встречу регулярно приходила в эту маленькую уютную кофейню, где иногда любил посидеть Роман Лавров.

– Не думал, что такие изысканные дамы, как ты, посещают подобные заведения, – он бесцеремонно уселся напротив и уставился на нее. – Ты похорошела. Развод пошел тебе на пользу.

– Мы с мужем еще не развелись официально. Просто разъехались. Я перебралась в свою московскую квартиру, а он остался в загородном доме. Бракоразводный процесс ведет мой адвокат.

– Может, помиритесь?

– Никогда! – вспыхнула Катя. – Я хочу все забыть. Больше ни слова о моем замужестве!

– Хорошо, – нахмурился он.

Как ни крути, а Лавров приложил руку к тому, чтобы семейная жизнь Кати окончательно развалилась[1]. Но трещину ее брак дал гораздо раньше. Впрочем, симпатичный брюнет не слишком переживал по сему поводу. Катя молода, красива, обеспечена и легко найдет себе нового супруга.

– С тех пор как мы расстались, я часто вспоминала тебя, – призналась она. – Это даже лучше, что ты оказался не бизнесменом, а сыщиком.

– Почему?

– Мне хочется порвать с прошлым. Совсем. Окунуться в другую жизнь, свободную от денег и выгоды.

– Это вряд ли получится.

Катя огорчилась до слез и, желая скрыть обиду, принялась жевать пирожное, которое ей принесли. Слова Лаврова она восприняла как отказ. Он ведь не может не понимать, что она, по сути, предлагает ему себя в качестве подруги, любовницы. Разве не этого он добивался?

Роман ощущал вину перед ней и решил сгладить неловкость светской болтовней. Катя оставалась безучастной к его попыткам увести разговор в сторону. Он говорил о пустых вещах, которые не трогали ее. Правда была бы слишком жестокой, а барышня и без того натерпелась.

– Ты спас меня от верной смерти! – с болезненной восторженностью произнесла она. – Я твоя должница.

– Все куда прозаичнее, – смущенно возразил он. – Меня нанял твой отец. Я выполнял свою работу.

– Я знаю! Знаю! Папа говорил со мной после… он мне все объяснил.

«Не все, – глядя на нее, думал Лавров. – И правильно сделал. Зря он сообщил тебе название кофейни, где я бываю. Он давит на меня, а я этого терпеть не могу!»

– Как ты меня нашла?

– Я тебя не искала… – растерялась Катя. – Я… Хотя нет! Я приходила сюда много раз… Ты обещал, что позвонишь мне, но…

– Я не хочу вторгаться в твою жизнь, – мягко сказал он. – Мы люди разного круга, разных возможностей. Я тебе не подхожу. Прости.

– Простить? Что? Это часть твоей работы. Я не в претензии.

Катя покачала головой, стараясь не расплакаться. Она была очень хороша в тонком белом джемпере и светлых брюках в обтяжку. Ее по-весеннему легкая курточка висела на спинке стула вместе с сумкой из модной коллекции. Этот непритязательный «простенький» наряд стоил кучу денег, которые далеко не каждый позволит себе мимоходом потратить.

Лавров подумал, что Катя – не только счастливая обладательница, но и в определенной степени жертва своего богатства. Наличие у женщины большого состояния заставляет сомневаться в искренности претендентов на ее чувства.

«Зато ты – жертва своей чертовой работы! – ехидно заметил второй Лавров. – Ты прикидывался влюбленным, и тебе удалось заморочить Кате голову. Она страдает по твоей вине!»

– Я бывший опер, Катя, – сердито заявил он. – Бывший охранник, бывший начальник службы безопасности. Всюдубывший. Тебе будет стыдно появиться со мной в обществе, к которому ты привыкла.

– Я отвыкла от общества.

– Я герой не твоего романа…

– Откуда тебе знать? – вздохнула она. – Ты обещал, что возьмешь меня в помощницы, и мы вместе будем ловить маньяков. Одного ты уже поймал. Он хотел убить меня и убил бы, если бы не ты.

Лавров горько рассмеялся. Легко раздавать обещания. А вот как их выполнить? Он получил от Катиного отца внушительную сумму за свою работу, которая позволяла ему бездельничать некоторое время. Но что потом, когда деньги кончатся?

– Я подумываю открыть детективное агентство. Ты могла бы стать моей секретаршей. Если отец тебе разрешит.

– Отличная идея, – робко улыбнулась Катя. – За чем же дело стало?

– Есть существенное препятствие.

– Какое?

– Мне лень заниматься сыском. Мне все надоело. Вообще все!

Он поманил рукой официантку и заказал себе двойной кофе без сахара, а Кате – молочный коктейль.

– По-моему, интересно быть детективом, – сказала она, ковыряя вилкой недоеденное пирожное. – Раскрывать запутанные преступления, которые не по зубам полиции. Распознать убийцу под маской обычного человека и подготовить ему ловушку.

– Ты ошибаешься. Шпионить за гулящими женами и разоблачать неверных мужей – сплошная скука. А именно этим и зарабатывают на жизнь частные сыщики.

– Только этим? – расстроилась Катя.

– В основном. Теперь ты меня понимаешь?

– Ты же говорил, что твое хобби – ловить маньяков.

– Я врал. Чтобы произвести на тебя впечатление.

Как ранее Лавров пытался понравиться ей, так сейчас ему хотелось показать себя в самом невыгодном свете и тем оттолкнуть ее. Не мог же он прямо заявить: «Катя, я не люблю тебя! Поэтому оставь меня в покое и займись кем-то более перспективным!»

– Завтра моя подруга устраивает вечеринку в ночном клубе, – обронила она. – Мне не с кем пойти. Составишь компанию?

У него язык не повернулся сказать «нет»…

Дневник Уну

Я с детства ненавидела зеркала и боялась их. Мне казалось, в их серебристой глубине таится смерть. Помню, как я первый раз взглянула в зеркало и ужаснулась тому, что увидела. Невозможно описать словами овладевшее мною чувство – то был дикий, панический страх и еще нечто… подобное гипнотическому трансу. Не в силах оторваться от зеркала, я поспешно разбила его. Я не ощущала боли, хотя порезала руку до крови. Кровь текла по моей ладони, по пальцам, капала на пол, где валялись осколки…

В моей голове возникли странные звуки – шум или глухая речь. Кто-то нашептывал мне слова на непонятном языке.

– Ах ты, маленькая дрянь! – истошно завопила женщина, которую я должна была называть матерью. – Что ты натворила? Разбила мое любимое зеркало! Дрянь! Дрянь!

Она колотила меня, выкрикивая ругательства. Удары градом сыпались на мою спину и плечи. Я уткнулась лицом в стену и сжала зубы.

– В кого она уродилась? – спрашивала мать прибежавшего на крики отца. – Ты погляди на нее! Разбила мое зеркало и хоть бы хны!

– Я думал, она бутылку разбила, – с облегчением пробормотал он. – Черт с ним, с зеркалом, Лорик, идем промочим горло. У меня заначка есть.

– Как это, черт с ним? Где я новое возьму? Денег даже на спички не осталось!

Услышав про выпивку, мать быстро остыла, плюнула на окровавленные осколки и удалилась на кухню.

– Собери стекло, – угрюмо велел мне брат. – Не то малышня порежется. Босые ведь бегают.

Тапочки в нашей многодетной семье считались излишней роскошью, а одежда переходила «по наследству» от старших к младшим. Я всегда ходила в обносках.

Жизнь представлялась мне каким-то мутным и мучительным процессом, где нет места радости, а по любому поводу возникают скандалы и драки. То, что мои родители беспросветные алкоголики, я узнала много позже от чужих людей, которые жалели несчастных, вечно голодных оборвышей, – то бишь меня и моих братьев и сестер.

Будучи ребенком, я наивно полагала, что все живут так же, как мы, и не роптала. Рабочий поселок, в котором меня угораздило родиться, существовал за счет большого химического завода. Когда заводу понадобилось переоснащение, чтобы он перестал отравлять окружающую среду, на нем попросту поставили крест. Жители поселка лишились опасной, но все-таки кормившей их работы и начали угасать. Кто мог, уехал, а оставшиеся медленно деградировали, спивались и плодили детей, до которых никому не было дела. Никто не задумывался о нашем будущем.

Я не видела от родителей ни ласки, ни заботы, постоянно ощущая, что я им в тягость. Сестры и братья, которых у меня было пятеро, недолюбливали друг друга и частенько устраивали потасовки. Драться могли из-за чего угодно, от липкой карамельки до какой-нибудь мало-мальски приличной вещицы. Я не принимала в этом участия из боязни, причины которой не понимала. Забияки меня не трогали, я привыкла к своему особому статусу и принимала «неприкосновенность» как должное. Руку на меня поднимала только мать, и то изредка. В первый раз она поколотила меня за разбитое зеркало, но не смогла отбить у меня охоту уничтожать предметы, где я могла увидеть свое отражение.

– Вот уродина! – твердила она, собирая осколки пудреницы или буфетного стекла. – Ты гляди, Лерик, на эту тварюку! Опять от нее убыток! Может, придушить ее? Или в лес свести и сказать, что заблудилась! Пошла по грибы и сгинула. А, Лерик? Сколько она кровь нашу пить будет?

Отец мычал в ответ ругательства и махал волосатой лапой. Это означало, что его не интересует моя судьба, а мать не умела принимать самостоятельных решений. Благодаря ее слабому характеру я и выжила.

Папаше с мамашей было плевать на детей. Единственное, что имело для них значение, – это спиртное. Выпивка заменяла им все, чем живут люди. Я смутно помню их серые одутловатые лица и визгливые голоса, сопровождаемые звоном стаканов. Они остались в моей памяти косматыми чудовищами по имени Лорик и Лерик. В свидетельстве о рождении, которое я захватила с собой, уезжая из дома навсегда, записаны их настоящие имена – Лариса и Валерий. Эти люди не вызывали в моей душе никакого светлого отклика, ничего, кроме отвращения.

Школы в поселке не было, ее закрыли. За учениками приезжал автобус, чтобы отвезти их в соседний городок. С каждым годом учеников становилось все меньше.

Когда мне исполнилось семь, я не умела ни читать, ни писать. Со мной никто не занимался, меня не учили азбуке, не читали мне вслух, не рассказывали сказок на ночь. Засыпая, я слышала пьяные вопли взрослых или ссоры братьев и сестер, которые не ладили между собой. Наше ужасное существование должно было бы сплотить нас, но получалось наоборот. Мы видели друг в друге соперников, чуть ли не врагов.

Стоило мне подойти к кому-нибудь, как брат или сестра прогоняли меня с криками: «Чего уставилась, образина? Убирайся! Не то получишь!»

Я привыкла к одиночеству среди шумной компании, где на меня обращали внимание только затем, чтобы обозвать и прогнать. Друзей у меня не было. Я пошла в первый класс безграмотной неотесанной девчонкой, одетой не по размеру и не по сезону. Косички я заплетала себе сама, как умела. В школе надо мной сначала смеялись, потом стали избегать. Учителя старались не вызывать меня к доске, дети не допускали до своих игр. Вокруг меня образовалась та же пустота, что и дома.

Я с трудом выдержала пару месяцев, а потом разбила камнем зеркало в раздевалке. Уборщица заметила мою проделку и нажаловалась директрисе.

Директриса за руку привела меня в учительскую и с брезгливой миной спросила:

– Где твои родители, Усова?

– Дома… – промямлила я.

– Я вызову их в школу. Пусть знают, что ты натворила! Теперь им придется возмещать ущерб. Они должны вернуть деньги за разбитое зеркало.

– У них нет денег.

– Вот как? – разозлилась директриса. – Что же, мне на свою зарплату зеркало покупать?

– Они все пропивают, – простодушно сказала я. – У нас даже свет грозились отключить за неуплату. Воду-то давно отключили. Мы из колодца таскаем.

– Ясно, почему ты грязнуля и замарашка! Посмотри на себя! Волосы немытые, одежда не стирана. И пахнет от тебя, Усова, помойкой! Мало я с твоими братьями маюсь, так еще ты на мою голову свалилась. Ты же девочка, Усова! Тебе не стыдно хулиганить?

– Стыдно…

Меня в самом деле одолевал стыд, но из-за своего внешнего вида, а не из-за зеркала. Я подумала, что к зеркалам мне лучше вообще не подходить, держаться от них подальше. Иначе…

– Что ты молчишь? – взвилась директриса. – Язык проглотила?

– Нет.

– Посмотри на меня, Усова! Я хочу видеть твои глаза!

Этого приказа я не могла выполнить. Мне казалось, что, если я подчинюсь ее требованию, случится нечто непоправимое. Я закусила губы и стояла, низко склонив голову и вперившись в пол. Каждая щербинка того деревянного пола в учительской навсегда врезалась в мою память. Доски были выкрашены ядовито-коричневой краской, все в отметинах от женских каблуков.

Прозвучал звонок, и директриса заторопилась, встала, взяла классный журнал, указку и погрозила мне пальцем.

– Смотри, Усова! Будешь безобразничать, отчислю тебя из школы с провальной характеристикой. Твое место – в интернате для умственно отсталых. Ладно, иди на урок. Потом поговорим.

Я не совсем поняла смысл ее слов, но настроение у меня испортилось. Мое уныние достигло пика, за которым брезжила полная апатия. Мне стало почти безразлично, куда меня отправят. Интернат, так интернат. Вряд ли где-нибудь со мной будут обращаться хуже, чем дома.

Смутная неосознанная надежда на лучшее не позволила мне скатиться на самое дно отчаяния. Не помню, приходила моя мать в школу или нет, но меня оставили в покое с тем злосчастным зеркалом. Училась я из рук вон плохо. Предметы давались мне туго. Я сидела за партой, изнывая от скуки, и предавалась своим мыслям. Передо мной маячило тусклое будущее. То ли неведомый интернат, то ли жалкая жизнь в семье, если так можно было назвать Лорика с Лериком и их отпрысков.

Я рано познала одиночество и неприкаянность. Детство, которое вызывает у людей ностальгию, для меня осталось темным пятном, куда я предпочитаю не возвращаться мысленно.

Беспросветные дни шли своим чередом. Я ходила в ненавистную школу, презираемая сверстниками и учителями. Полагаю, меня переводили из класса в класс, чтобы поскорее избавиться от нерадивой и угрюмой ученицы. Когда я подросла, до меня дошло, что меня не только не любят, но и побаиваются. Я решила, что причина того – моя внешность.

У нас дома не осталось зеркал, которые я могла бы разбить. А в других местах я старалась не смотреться в них. Мне нравилось отражение в витринах, скрывающее мои недостатки, но и там я себя пристально не разглядывала. Скользну взглядом по нескладному силуэту, и довольно.

Я не задумывалась, что со мной не так. Меня мало заботили другие девочки и мальчики, которых я считала существами из другого мира, куда мне путь заказан. Я мечтала о нескольких простых вещах: наесться досыта, купить себе новую одежду и каждый день мыться. Запах хорошего мыла, шампуней и духов приводил меня в трепет. Я ходила в парфюмерный отдел магазина, как ходят в музеи, и наслаждалась видом и запахом выставленных на витринах товаров. Продавцы сердито косились на меня и внимательно наблюдали, чтобы я их не обокрала. Признаться, у меня появлялось желание стащить кусок душистого мыла или тюбик зубной пасты, но я подавляла в себе дурные наклонности. У меня не было денег, но я не воровка.

Верила ли я в чудо, способное обмануть мою безрадостную судьбу? Не знаю. Я не задумывалась о чудесах. Моя голова была занята куда более прозаическими мыслями. Я думала, как мне выжить и не скатиться в пропасть, куда уже катились мои братья, пристрастившиеся к выпивке и куреву. Иногда и мне хотелось отхлебнуть самогона и забыться хоть на час. Я попробовала, но вкус этого пойла оказался настолько ужасен, что меня стошнило.

Братья долго гоготали и дразнили меня «лошихой». Потом они сделали самокрутки с какой-то вонючей травой, выкурили и отключились. В тот день мать праздновала день рождения, и гости упились вусмерть. Между отцом и соседом дядей Витей завязался скандал. Они что-то не поделили, начали драться. Дядя Витя ударил отца гантелей по голове. Я от страха забилась в угол и молча слушала, как мать причитает в кухне. Они с дядей Витей уложили отца на диван, а его окровавленную голову обмотали мокрым грязным полотенцем. К утру он умер.

Жутко было видеть его вытянутое неподвижное тело в майке и спортивных штанах, голые желтые ступни, синее лицо и запекшуюся на макушке кровь.

Я плохо помню, как приехала милиция… как забрали дядю Витю, как по нашим комнатам ходили какие-то люди, стыдили мать и жалели «несчастных детишек» – меня и двух моих сестер-малолеток, а старших братьев обзывали бандитами и наркоманами.

Потом все стихло. Отца похоронили. И мы зажили по-прежнему. Теперь мать пила одна или со случайными собутыльниками. Зимой мне было не в чем ходить в школу: сапоги прохудились, а новые купить было не на что. Соседка, жена дяди Вити, принесла свои. Она плакала и говорила, что из-за нас ее муж сел в тюрьму, но сапоги все-таки дала и велела мне носить.

Я искренне радовалась за нее и не понимала причины ее горя. Ведь дядя Витя больше не пропивал все деньги и не бил ее.

Без отца жить стало проще. По крайней мере, мне. На меня совершенно перестали обращать внимание, и я была предоставлена сама себе. Братья уехали на заработки, да так и сгинули. Больше я их не видела. Мне тоже хотелось уехать из нашего поселка куда-нибудь далеко-далеко, но где было взять денег на билеты?

Участь бродяжки казалась мне более привлекательной, чем домашнее прозябание. Новые места, новые люди, новые впечатления. Возможно, я бы сбежала из дому, но тут вмешался случай, который круто изменил мою судьбу.

В поселок приехал один человек. Он подбирал молодых девушек для своего шоу. В здании бывшего заводского клуба ему отвели комнату с пыльными шторами и письменным столом. Он сидел за столом, а в комнату по одной входили девчонки, желающие уехать из Новохимска куда глаза глядят. Человек задавал им вопросы, они отвечали. В коридоре образовалась длинная очередь.

Я не знала точно, что означает слово «шоу», и представляла себе цирковое представление, где красиво одетые артисты исполняют разные сложные трюки. Из всех развлечений мне был доступен лишь старый цветной телевизор, который нельзя было продать и пропить ввиду его полной негодности. Изображение двоилось, дрожало и «снежило». Этот телевизор стал моим окном в чужой сказочный мир, куда я не чаяла попасть.

В клуб я отправилась не с целью поучаствовать в отборе, а чисто из любопытства. Не часто у нас появлялись приезжие из самой Москвы. Можно сказать, никогда. Что им делать в хиреющем вокруг мертвой громады завода поселке?

– Ты чего явилась? – подняли меня на смех претендентки. – Мала еще! И фейсом не вышла. Тебя не возьмут.