Трус, или Путь храбреца

Пролог

Он шел по шоссе пружинистым шагом человека, привыкшего к длительным пешим переходам. Обветренное лицо было наполовину скрыто козырьком кепки, давно выгоревшей до неузнаваемого цвета. За спиной – внушительного размера объёмный рюкзак из тех, чьи полезные отделения притягивают взгляд в специализированных туристических магазинах. Одежда неброская, но это лишь кажущаяся простота. Штормовая куртка, видавшие виды брюки и потрепанные треккинговые ботинки – вот амуниция, которая подскажет знающему наблюдателю, что этот человек привык рассчитывать в дороге только на себя.

Солнце припекало по-весеннему, из леса доносилось пение и перекличка ранних птиц. Жизнь била ключом, хотя снег сошел совсем недавно. Дойдя до развилки, путник остановился, отхлебнул из фляги (при этом ему не пришлось снимать рюкзак, чтобы достать ее из хитрого кармана) и вытащил карту. Мимоходом сверившись с ней, он сошел с нагретого асфальта на проселочную дорогу, которая петляла между полями. На горизонте – казалось бы, рукой подать – уже воздвиглись мохнатыми шапками сине-зелёные горы. Парень посмотрел на солнце, взглянул на наручный компас и с уверенным видом продолжил путь. За целый день он лишь однажды остановился на короткий привал, поскольку предпочитал добраться в урочное место ещё засветло.

Знающие люди ведают: дурная примета – приходить в новое место, когда солнечный диск уже успел спрятаться за горизонтом. А здесь, в гористой местности, закат будто бы наступал ещё быстрее. Лишь стоило светилу коснуться-зацепиться за верхушки деревьев на западном склоне – и вот уже незаметно и неотступно сгущаются сумерки, предвестники ночи.

Цели своей – маленького селения у подножья Карпат – путник достиг только под вечер. И пешком, хотя несколько водителей тормозили, предлагая подвезти по доброте душевной и за мизерную плату. Но глупый турист отказывался – и они ехали дальше, сердито обдавая его клубами гари и пыли. Парень только улыбался. Казалось, ничто не могло вывести его из ровного расположения духа. У него был вид человека, который точно знает, чего хочет, и как никогда близок к своей цели. Говорю с уверенностью, потому что этим парнем был я…

Иногда у нас появляется такое ощущение, как будто видишь себя со стороны. Не только действуешь, как во сне, но и оцениваешь свои поступки, словно сторонний наблюдатель. Так было сейчас и со мной. Пресловутое ощущение дежавю снова поймало меня в свои сети. Но это был сладкий плен, из двойственности ощущений которого я не спешил вырваться по доброй воле.

Не торопясь, я вошёл в село. Меня сразу подхватило размеренное течение жизни в этих местах: аккуратно выкрашенные домики, затихающее под вечер квохтанье кур, запах навоза, отдаленный гомон детворы. Все то, что делает жизнь вблизи природы и в труде наполненной высшим смыслом. Где-то внизу рокотала быстрая горная река. Спуск к ней был хоть и невысокий, но довольно крутой. Местные жители могли бы подсказать неприметную тропинку, и я наметил себе спросить их об этом позже. Пока меня интересовал другой вопрос. Подойдя к бабушке в белом платке, одиноко сидевшей у колодца, я сказал:

– Вечер добрый! Хороша ли в колодце водица?

– Хороша, прохолодна[1], – улыбнулась мне бабушка. Лицо ее от этого стало совсем морщинистым, как печеное яблочко, а в глазах заплясали огоньки. Видно, была в юности первой девкой на селе.

– А не подскажете ли, как найти Изю-плотника? – спросил я.

– Гробовщика?

– Ну, да… наверное.

Бабка объяснила. Я был слегка удивлен, но скрывал это. Всё равно мне нужен был этот Изя. Ради встречи с ним я преодолел пешим ходом около двухсот километров, и никакие подробности его профессиональной деятельности не могли меня сейчас остановить. Потому что этот человек должен был стать последним.

Изю я нашел почти сразу, без долгого плутания в незнакомом месте. Положа руку на сердце, я мог и не узнавать дорогу. Даже обойдясь без расспросов, я без труда вышел бы к его дому. Просто прислушался бы ко внутреннему компасу внимательнее, чем это возможно для остальных.

Он сидел на приступочке возле дома и курил, со вкусом выпуская клубы дыма в алеющее небо. Трудно было бы угадать в этом низеньком лысеющем обладателе пивного брюшка величайшего каббалиста своего времени. Когда я поздоровался с ним, он даже не вынул изо рта сигарету. Ход его мыслей был мне понятен: мало ли кому понадобился на ночь глядя гробовщик? Хотя бы и молодому мужику с набитым ярким рюкзаком за плечами. Он не удивился этому: его профессия могла по праву считаться одной из самых востребованных. Даже потом, когда я назвал его настоящим именем и произнес ритуальное обращение ученика, его пухлое лицо с красным носом всё ещё было непроницаемо спокойным. Ни проблеска удивления не отражалось в его глазах, когда он перевёл взгляд куда-то вдаль – туда, где заходило солнце, и неприступно чернели горы.

Они всегда знают, когда мы приходим. Теперь нас совсем немного, даже если учитывать Родовых. Поэтому для каждого Учителя всегда событие, когда приходит Ученик. Ему можно передать свои знания, выполняя предназначение. Так это происходило издревле, и будет идти своим чередом всегда. Они сидят на приступочке возле дома, покуривают трубку, иногда улыбаются неведомо чему. И всем невдомёк, что в это время они, возможно, мимоходом меняют судьбы этого мира… или другого, других.

Изя так и не произнёс ни слова: медленно поднялся, покряхтел, разминая спину, и кивнул мне, чтобы я следовал за ним. Только когда была съедена пшеничная каша и выщербленная крынка, наполненная молоком вечернего надоя, опустела наполовину, он впервые подал голос:

– И кто ты таков будешь, гой? – спросил он и сразу хитро улыбнулся. Проверял, знаю ли я, что значит это обращение. Я знал, конечно, что писали Сионские мудрецы[2], но виду не подал. Пусть называет, как ему нравится, – на то он и Учитель. А раз пригласил в свой дом и принял в ученики, дурного не сделает, кем бы мы ни были по национальности.

Тут я вспомнил о его вопросе и задумался. То ли под действием сытного ужина после пешего перехода впроголодь, то ли под умным взглядом моего тринадцатого и последнего Учителя, воспоминания одно за другим стали проплывать в моей разомлевшей голове.

– Учитель, я хотел бы рассказать тебе свою историю.

– Ты окажешь мне честь, если позволишь выслушать её.

– Спасибо, тогда я начну с самого начала. Ведь иногда мне кажется, что этого не было, не могло происходить со мной. Что это лишь сон или затянувшаяся галлюцинация. Возможно, вернувшись к истокам, мой ум сумеет понять, как могла так измениться жизнь глупого мальчишки.

– Ничего, Ученик, ночь длинна. Ты успеешь, а если нет – у нас впереди ещё много ночей, как у Шахерезады. Не пойми меня превратно, я только в смысле рассказов, дорогой. Но ты наивен, если полагаешь, что твоя жизнь слишком уж изменилась.

– О чём ты?

– Кое-что не меняется. Ты был и всё ещё остаёшься глупым мальчишкой. Когда доживёшь до глубокой старости, как это собираюсь сделать я, и тебе хватит ума, ты поймёшь: так оно и есть, как было. Осталось неизменным…

ГЛАВА 1

Открываю дверь и выхожу в коридор. Задумавшись, вглядываюсь в полумрак старых стен. Вздрагиваю от внезапного грохота за спиной: я забыл придержать тяжелую створку двери. Что подумает учительница? Не всё ли равно…

Еле волоча ноги, иду на свет – туда, где в холле стоят несколько стульев. Здесь обычно всегда располагаются родители в ожидании своих детишек. Ведь на улице темно, и много опасностей подстерегает их поздним зимним вечером, когда стрелки на часах будто забывают согласовать свои показания с солнцем. Родителям приходится терпеливо выслушивать запинающиеся гаммы и хромоногие музыкальные пьесы, доносящиеся из кабинетов. Эта какофония звуков парадоксально убаюкивает, способствуя крепкому здоровому сну.

Меня не ждёт никто. Я снова вздрагиваю без видимых причин. Мне чудится голос старшего брата: «Что, трус? Снова боишься? Чего на этот раз? Мне прикажешь до старости носить за тобой твои ноты, чуть стемнеет? Да этоже смешно! В твоём возрасте я водил девчонок на свидания, тебе ясно? И домой их провожал тогда, когда из окон уже не видно, чем мы там занимаемся. Но куда уж тебе, суслику? Ты хоть бы в штаны не наделал от ужаса, да портфельчик не потерял по дороге. Сколько можно твои сопли подтирать? У меня и без этого времени нет – ещё и с тобой возиться…»

Что-то неладное с моей головой. Только что перед глазами был братец-качок с очередной лекцией, а теперь слышу разговор дежурной, тети Домки, с какой-то преподавательницей. Я искренне благодарен тому, кто переключил канал. Сознательно делаю похоронное лицо и начинаю одеваться. Вот так: шарф, потом шапка – один короткий вздох. Потом и куртку натянем – долгий скорбный взгляд на настенные часы. О да, пусть все увидят, как я устал после двух часов, проведенных за роялем. Я люблю, когда меня жалеют по поводам, которые выбираю для этого сам.

Тут тётя Домка отрывается от своей собеседницы и обращается ко мне:

– Что-то ты, Сашок, неважно выглядишь. Не заболел бы при такой погоде.

– Ничего страшного, я просто устал, – делюсь я своими проблемами. – Целых два часа продержали.

– О-ох, – многозначительно вздыхает тетя Домка. Мол, я бы сказала, что думаю про твою сбрендившую музыкантшу, которая в девять-то вечера не рвётся домой, к супругу, да не могу: рядом стоит такая же.

– И не страшно тебе по такой темнотище домой добираться?

Папаша, одиноко кунявший на стуле под душераздирающие звуки рояля, проснулся и, очевидно, стал вспоминать, где находится. Уловив, однако, смысл последнего вопроса, он недоверчиво прищурился, глядя на меня – крепкого шестнадцатилетнего парня. Он даже открыл рот, чтобы что-то сказать, но не решился, остановленный, видимо, грозным блеском очков преподавательницы. Я мог бы с точностью воспроизвести его мысли: «И этому здоровяку бояться? Сейчас выйдет моя дочурка, которой неизвестно зачем назначили дополнительное занятие. Вотей определённо нужно остерегаться тёмных улиц – ещё бы, с такими-то ножками… поэтому и приходится лишний раз гонять свой «Мерседес».

Но этот папаша с массивной золотой печаткой на толстом пальце молчит, устрашённый блеском очков Светланы Юрьевны. Последняя, впрочем, тоже хранит молчание.

– Да чего мне бояться? – с усмешкой говорю я. Но какая-то часть мозга услужливо подаёт изображение, вновь переключая канал, и говорит: «Будто ты не знаешь, чего. Напомнить?». Прикрыв глаза, мучительно борюсь с леденящим ужасом, нахлынувшим, как всегда, внезапно. Окружающие списывают это на следствие усталости. Из столбняка своим вопросом выводит Светлана Юрьевна:

– Я слышала, ты разбираешь первую сонату Бетховена?

– Да, финал.

– О! Там темп presto[3] и арпеджио[4] в левой руке! Справляешься?

Почему-то преподавательницы музыкальной школы с придыханием относятся к парням, предпочитающим стучать по клавишам вместо того, чтобы заниматься истинно мужскими занятиями – вроде каратэ, бокса или, на худой конец, футбола. Как только мне открылся этот интересный нюанс, я без зазрения совести начал пользоваться своим привилегированным положением.

– Ну, я пока играю не в настоящем темпе, да и с ритмом небольшие проблемы…

– Что не в настоящем темпе – это правильно. Нечего спешить. Для всякого стоящего дела нужна тренировка.

Да. Должно быть, есть что-то такое в очках, что позволяет говорить умные вещи. Себе что ли купить?

– Да не мучайте Вы ребёнка, – пошла в атаку тетя Домка. Интересно, это она обо мне? Тоже мне, нашла малыша. – Пусть уже домой идет. А то мама, наверное, волнуется.

– До свидания, – говорю я и через мгновение оказываюсь на промозглой улице, где фонари горят через один, а людей не видно вообще. И мне становится страшно, особенно от неверных теней, создаваемых ветром. Страшно от знания того, что скрыто за ними. Возможно, я и приду домой. Если сегодня не мой день.

Наверняка я смешно выгляжу со стороны: не по годам рослый, сильный парень, шарахающийся от каждой тени… Ещё и эти облака, периодически закрывающие луну. Чёрт бы их побрал. Нет, с такими мыслями явно не стоит бродить в темноте.

Я давно достиг совершенства в умении ходить бесшумно. Даже сейчас подмерзшая каша у меня под ногами не издавала характерного хруста. Удивительно, какие чудеса может проделывать человек в своем желании остаться в живых.

«Срочно думай о чем-то другом! Соберись! Впереди еще долгий путь и это самый безопасный его отрезок. Думай о другом…». Снова голос брата:

– Параноик! Как ты мне надоел. Опять свет не потушил в комнате! Ты хоть знаешь, сколько набежало по счётчику за целую ночь?! Мы с матерью горбатимся на нескольких работах, а ты, малая скотина… – Удар.

«Я люблю тебя», – как хорошо, что я воспитал в себе хладнокровие. А теперь скажу вслух:

– Мне страшно.

– Чего может десятилетний пацан бояться в своей комнате? – брат всё ещё вне себя. К тому же он злится из-за того, что посмел ударить меня. Он добавляет уже мягче, почти ласково, – чего ты боишься?

«Я люблю тебя. Как тяжело молчать».

– Чего ты боишься? – хватает он меня за грудки, – Ты, псих!..

– …Ладно, малый, смотри! Берешь гантель вот так. Да нет! Ты, пианист хренов, не сжимай так пальцы… Что, тяжело? Ничего, я подстрахую… поднимешь раз десять. Что?.. Не бурчи себе под нос, я не слышу!

– Пятнадцать!..

– Вот это мой Сурик! Узнаю тебя, Санёк! – Брат улыбается, похлопывая меня по плечу.

– Влад, спасибо.

– Не бормочи под нос, я ничего не слышу, – говорит брат, начиная боксировать с грушей. – Закончишь – покажу тебе новый прием. Чтоб ты больше никого не боялся…

Мой добрый Влад, как же ты бываешь терпелив. А каким нетерпимым ты бываешь!

Не знаю, продержался бы я на твоём месте. Не знаю, сколько бы ты выдержал на моем…

А теперь – внимание и полное сосредоточение. Прощай, призрак безопасности. Сейчас главное – действовать быстро и бесшумно. Центральная улица с оживленным движением осталась позади. И я иду домой кратчайшей дорогой. Ведь давно уже пришлось отказаться от заблуждения, что мое благополучное возвращение зависит от количества горящих фонарей. Как только заходит солнце, я нигде не чувствую себя в безопасности.

В моем городе слишком много деревьев, похожих на… Человек – существо слабое. И я боюсь. Боже, как я боюсь! Рука сама сжимает нож, лежащий в кармане. Его лезвие неприятно холодит руку, и я снова вспоминаю…

– Влад! Сынок, ты не знаешь, куда делись ложки?

– Мама, имей совесть…

– Влад!..

– Ну, дай поспать. Я же после ночной смены…

– Но это же наши серебряные ложки!

Лежа за тонкой стенкой, я почти вижу, как брат молниеносно, как только он один умеет, садится на постели:

– Все пропали?

– Нет, только две, – растерянно говорит мама.

– Уф-ф… – глухой удар: это Влад снова растянулся на диване, – и стоило будить? Посмотри в салатнице или в кастрюльке какой-то. Ты, в общем, лучше знаешь, где искать.

– Влад, по-моему, стоит поговорить с Сашенькой, – мать смущена и говорит почти шепотом.

– А Сурик тут при чем? – громко удивляется Влад.

– Ты сам посуди. Он в последнее время нервный какой-то. Может, связался с плохой компанией. Да мало ли что, – мама коротко всхлипнула, – кругом шпана, наркотики, в конце концов!..

– Ха-ха… Сурик! Да он из-за пианино своего не встает. Ну, выходит каждый день на полчасика… погулять…

– А что твой Сурик. Господи, да не называй ты так Сашеньку! Что он – безотцовщина!.. – снова приглушённый всхлип.

– Ну да, прямо. А я на что?

– В общем, так. Если ты в нашей семье – выполняющий обязанности отца, то и поговори с ним по-мужски.

– Ладно.

Я закрываю глаза. Дверь открывается, и Влад зовет:

– Сурик!

Значит, всё-таки решил разбудить и притворяться нет смысла. В коридоре трезвонит телефон, но трубку возьмет мама.

– Что, Влад? – «просыпаюсь» я.

– Тут это…мама ложки две никак не найдет. Я вот подумал, вдруг ты что-нибудь знаешь об этом? – бедный брат, ему неловко подозревать своего Сурика. Прости, Влад.

– Нет, не знаю.

– Ну, извини тогда. Досыпай.

Я очень хочу спать. Сегодня опять бодрствовал до рассвета. Тяжелее всего приходится зимой, когда день намного короче ночи. Я отключился.

– Саша! – снова разбудил меня голос Влада. Плохой признак, если он зовёт меня настоящим именем.

– М-м?..

– Значит, про ложки ничего не знаешь?

– Нет, – со сна я соображаю туго. Да и что еще я могу ответить?

– Ах, ты гаденыш! Воспитывали его, одевали-обували двенадцать лет, души в нем не чаяли, а он… Вор!

– Влад, не надо так, – заглянула в комнату мать. – Саша, зачем ты взял эти ложки? Если с бандитами связался, если деньги понадобились – скажи! Раньше ты мне обо всём рассказывал… Это ведь серебряные, они мне как память дороги!..

– Прости, мама, – «Как мне жаль твои слёзы».

– Выйди, мать. Сейчас у нас будет мужской разговор.

– Влад!..

– Выйди! Вот уж не думал, что доведётся использовать родного брата, как боксёрскую грушу. Ишь, врать-то горазд! А я тебе верил. Думал, не мог мой Сурик…

«Зачем ты узнал?».

– …А тут соседка звонит. Говорит, почистил Санёк ложки? Очень она удивилась, когда у тебя серебро из кармана посыпалось. Решила у нас справиться… Добрая душа. Зачем ты это сделал?

– Прости, Влад. – «Прости, Влад».

– Ну, если по-хорошему не понимаешь, вор…

Мерные удары ремня и трещинка на стене.

– Сурик, клянись, что больше это не повторится.

– Клянусь, – «кроме соли, чеснока и, возможно, свячёной воды,… потому, что серебряный нож у меня теперь есть».

Мерные удары ремня и трещинка на стене…

Мне кажется, или я вправду стал лучше видеть их в темноте? Раньше только кожей ощущал, а теперь… вон там, над елью. И дернул меня чёрт поднять голову. Ну да, он самый и дернул. Вот гад: заделался под тучку, эдакое кружевное облако. А может в самом деле облако? Нет. Слишком бодренько несётся по небу. А ветра-то уже нет: ни одна веточка не шелохнётся. Непорядок!

Что же это они и Вас, Александр Сергеевич, в свое время достали? Спокойно, Сурик. Нервы в коробочку. Сегодня, кажется, не твой день. Капелька везения – и ты дойдёшь без приключений домой, достанешь из тайника банку кофе, выпьешь потихоньку чашку. А там – останется скоротать ночку над учебниками и пойти в школу.

– Что-то вам в последнее время много задают, – возмущается Влад.

– Еще раз застану ночью за учебниками – строго накажу, – обещает мама.

– Я в твои годы тоже, бывало, полуночничал, но, всё больше, над романом Жуля Верна, а ты…

– Сашенька, я согласна, чтобы ты приносил домой тройки…

– Ладно, парень, иногда и двойку можешь.

– …Но мне твоё здоровье важнее.

– Настоящему боксёру надо много спать.

– Хорошо, Влад. Ладно, мама.

Все противоречия утихли, после того как мне удалось подкопить на фонарик, который я наловчился благополучно пристраивать под одеялом.

Но предчувствие опасности не покидало меня. Хотя то, что я видел, явно следовало по какому-то маршруту, не видя во мне потенциальной мишени, я отчетливо ощущал, что главные мои неприятности впереди. Мне оставалось пройти довольно большой зигзагообразный отрезок пути, когда кое-что, наконец, начало происходить.

Первое, что я отметил – это новое «облако», спешащее по небу в безветренную ночь. И все бы ничего, учитывая мою бесшумную походку, если бы не одно обстоятельство. Из подъезда, мимо которого мне предстояло пройти, внезапно вынырнул некто и заторопился по безлюдной до того улице, наполняя застывший воздух невообразимым хрустом и скрипом. Постойте,… вынырнула и засеменила. Выдернув из подмерзшей ледяной каши свои десятисантиметровые каблуки, эта особа женского пола начала с устрашающим грохотом быстро-быстро опускать их на асфальт. Мне сразу представился отбойный молоток, при помощи которого один за другим вбиваются гвозди в крышку моего гроба. И вот после этого никто не посмеет осудить меня за леденящий душу испуг. Никто, если он хоть сколько-нибудь понимает, в чем тут дело. Но поскольку таковых не наблюдается, я, как обычно, разрешу заклеймить себя позорным определением «трус».

Лучше бы ты, милая, сразу с транспарантом вышла: «Вот она я! Иду в темноте по улице. А в двух метрах позади меня – Сурик. Но вы меня не трогайте, вам ведь нужен он! Его-то и берите…».

А тем временем «облачко», неожиданно вспомнив о законах движения воздушных масс, стало плавно тормозить, приобретая знакомые очертания. Брр, знакомые – не значит привычные. Неужели настал мой час? Я и воду-то ведь не взял: ниже ноля перевалило. Что-то не возникает подобающих случаю молниеносных картин из прожитой жизни. Ну, на «нет» и суда нет. Значит, надо срочно как-то действовать.

А «тучка» застыла тем временем в нерешительности: силится разглядеть сквозь сплетение веток источник шума, а с ним – и меня. Сейчас девица вынырнет на открытое пространство – и пиши «пропало». Я просто озверел от животного ужаса, умудряясь, тем не менее, сохранить остатки хладнокровия. В три прыжка я покрыл разделяющее нас расстояние.

– Девушка, – вполне мирно произнес я. Ну, может, голос слегка дрожит да глаза выпучены. Откуда мне было знать, какая реакция за этим последует? Ее глаза широко раскрылись, рот сложился большой буквой «О», грудная клетка расширилась, в легкие хлынул поток воздуха и… с первым звуком истошного крика я рефлекторно сделал то, что был вынужден сделать: закрыл её рот рукой.

Вот так мы и стояли на пустынной улице, залитой светом луны и мигающих фонарей. Я посмотрел вверх, удостоверившись, что «это» вновь приняло очертания облачка и продолжило свое путешествие. Так что мои мысли из испуганно-упаднических превратились в успокоено-оптимистические. Не знаю, что творилось в голове у девушки, но за те минуты, что мы простояли в позе «зажми крепко рукой рот орущего ближнего своего» она брыкалась и предприняла две попытки больно меня укусить. Причём обе увенчались успехом. А что я мог поделать, кроме как продолжать традиции партизан: молчать и не сдаваться?

– Я сейчас Вас отпущу, не бойтесь, – едва я разжал слегка пальцы, как она снова попыталась завизжать. Пришлось мне добавить еще кое-что: