- -
- 100%
- +
В соседней комнате их семилетняя дочь Светлана играла в развивающую телевизионную приставку «Денди». Оттуда летело электронное бульканье и жужжание.
Дмитрий отпил пива, закурил сигарету «Магна» и тяжело вздохнул. Его раздражали эти резкие искусственные звуки, ему не нравилось, что дочь играет в «Денди», ему было неприятно, какой стала в последнее время Елена – современной, вызывающе коротко стриженной, даже эффектной, но при этом выхолощенной и чужой. Они быстро отдалялись друг от друга. Но больше всего его нервировало то, что живут они теперь на ее, Еленины, деньги. И живут неплохо.
Его до головокружения сильно волновали рассказы о том, как находчивые люди нынче делают бешеные деньги из воздуха! О таких лихих умельцах Дмитрий каждый день теперь наслушивался от жены. Да и не только от жены… О них было слышно повсюду. Невзрачные серые личности в сереньких костюмах с печатями предприятий стали героями новой эпохи. Его бывший школьный приятель Саня Говоров с компанией открыли ночной кабак «Для своих». Как же все поначалу ужасались!.. Мол, к вам будут ходить одни рэкетиры, начнутся разборки со стрельбой! Вас закроют и всех посадят… Но оказалось ничего. Теперь Саня раскатывает по городу в шикарном «джип-гранд-чероки».
Были идеи и у Дмитрия. Ему хотелось организовать что-нибудь красивое, например «Салон элитного батика». Батик – ручная роспись по шелку, рисунок на ткань наносится тонким слоем воска. Это могут быть и живописные картины, и панно, ширмы, роскошные женские платья и платки, галстуки и шарфы. Даже джинсы и кожу расписывают в технике батика.
Себя Дмитрий представлял покачивающимся в кресле-качалке с хорошей сигарой… Вот звякает колокольчик – в салон заходят прилично одетые покупатели. Картинка! Все дорого и изящно.
Он специально ездил на Измайловский вернисаж и договорился с одной художницей по батику, которая выставляла там свои работы. Художница неподдельно обрадовалась и с жаром обещала даже бесплатно оформить интерьер будущего салона. Но как-то ни сама эта художница, ни ее работы Дмитрию не приглянулись. А других художников на вернисаже не оказалось.
Идея заглохла. Но была и другая, совместная с его бывшим однокурсником – открыть небольшое казино с настоящей рулеткой. Дело казалось беспроигрышным. Основательно побегав по старой Москве и построив из себя солидных людей, они наконец подыскали для будущего заведения симпатичный подвальчик – две комнаты сантехников и кладовка, в которой дворники хранили свой инвентарь. Договорились уже с дизайнером и бригадой рабочих о недорогой, но эффектной отделке помещения – казино и уютного бара одновременно в стиле американских вестернов. Сколько было при этом шуму и споров за каждый еще не оформленный метр!.. Себя Дмитрий видел в строгом, но безумно шикарном, возможно от Армани, костюме в дальней комнате (бывшей дворницкой кладовке) с толстой гаваной во рту, небрежно считающим пачки купюр, иногда благосклонно выходящим к счастливым, благодарным посетителям… К нему со всех ног кидается официант. Дмитрий походя, не глядя, берет у него с подноса стакан виски и присаживается так, для куража, сыграть. И обязательно выигрывает. Ему бешено везет…
И тут выяснилось, что для настоящего казино нужны рулеточные барабаны немецкого производства – в России их делать не умеют. А выписать барабаны из Германии (оказалось, что их нужно не меньше трех), естественно, не было денег.
Дмитрий затушил окурок и искоса взглянул на жену. Она внимательно смотрела в экран, элегантно двумя пальчиками, большим и средним, держа тонкую длинную сосиску, а мизинчик – на отлете, и понемногу с аппетитом откусывая от нее. И этот жест с мизинчиком, и это откусывание было в ней новое, чуждое. «Да… – нехорошо перевел дух Дмитрий, – Елена изменилась до неузнаваемости! Стала совершенно другим человеком».
Кончился фильм. Прибежала дочь, стала ластиться к матери. Как же они похожи! Ей только семь лет, а все манеры она уже переняла от Елены. Маленькая женщинка! Даже ужимки и мимика матери! Зато ничего нет от него, Дмитрия Загудаева.
Дмитрий имел характерную внешность: волосы черные как смоль, кудрявые и густые, не продерешь, орлиный нос и кожа немного смуглая. В школе его дразнили цыганом.
Свою родословную Дмитрий вел от курских мещан Загудаевых, людей, говорят, крутых и своевольных, вошедших в городские летописи своим озорством и даже буйством, по пьяной лавочке конечно.
У Дмитрия где-то валялась небольшая плотная фотокарточка. На ней мрачно застыли пятеро братьев в черных фуражках, сапогах гармоникой. У одного, в центре, из нагрудного кармана пиджака торчит громадный пион. Перед братьями на дощатом полу стоит пузатый самовар в окружении пустых чашек на блюдцах.
На обороте фотокарточки сделана размашистая приписка: «На вечную память от Елисея».
Внешне Дмитрий был как один из братьев, но вот характером не вышел. Хотя времена не те, негде развернуться…
Поставили чайник. Он мирно запел. А на экране неожиданно появилось примелькавшееся за последние месяцы лицо Егора Гайдара. На лбу у него мелко дрожали бисеринки испарины. Глаза тревожно метались по сторонам. Гайдар что-то говорил, но за милым воркованием домочадцев Дмитрий не мог ничего расслышать. Было только очевидно, что экс-премьер крайне взволнован.
– …Сейчас дяденька закончит… – щебетали Елена с дочерью, – и мы мультики будем смотреть…
– Да тихо вы! – досадливо прикрикнул Дмитрий. – Случилось что-то!
На него не обратили внимания.
– Вечно у нас чего-нибудь случается, – парировала Елена. – Мультики… А потом спать ляжем. Ляжем спать?!
Дмитрий порывисто навалился на стол, вслушиваясь.
«…Демократия в опасности… Отстоим вместе завоевания демократии… Или вернемся в светлое коммунистическое прошлое…» – Дмитрий понимал лишь отдельные фразы.
– …Съешь колбаски. Будешь колбаску?..
«…Всем, кому дорого… сбор у здания Моссовета на Тверской площади…»
– …А сосисочку?..
«…Возможно, ваше присутствие будет решающим… Отстоим вместе!..»
– Ясно! – Дмитрий зло хлопнул ладонью по столу. – Опять совок грядет!
– Еще не хватало! – откликнулась Елена.
– Хватит! Пожили в Совдепии! – Дмитрий поднялся.
– Ты уходишь?! – Елена тревожно посмотрела на Дмитрия.
– Да! – коротко ответил он, выходя в прихожую.
Елена покачала головой:
– Береги себя, Димочка! Мы будем тебя очень ждать…
Елена побежала в прихожую, хотела поцеловать мужа, но там уже хлопнула дверь.
От Сухаревской до здания Моссовета было недалеко, особенно если идти переулками.
Дмитрий переулками и двинулся. Кругом было странно безлюдно, ни одной живой души, только где-то далеко изредка грохотало, точно там бросали громадные доски. И небо на западе горело бледно-розовым светом.
Дмитрий свернул на Неглинную. Она тоже была пуста, лишь вдали у перекрестка маячили две темные фигуры. Дмитрию стало казаться, что и у Моссовета никого нет. Он будет один.
Дмитрий пересек Пушкинскую улицу и стал подниматься к Тверской площади. И тут он наконец увидел людей. Вся площадь вокруг памятника Юрию Долгорукому была запружена народом.
Он облегченно вздохнул, что не одинок, и стал пробиваться в центр толпы, откуда что-то отрывисто выкрикивали.
Глава 3
«…Руководители парламента с балкона Белого дома кричали в громкоговоритель.
Руцкой:
– Прошу внимания! Молодежь, боеспособные мужчины! Вот здесь в левой части строиться! Формировать отряды, и надо сегодня штурмом взять мэрию и Останкино!
– Ура!
Хасбулатов:
– Я призываю наших доблестных воинов привести сюда войска, танки для того, чтобы штурмом взять Кремль и узурпатора бывшего – преступника Ельцина…
На улице заглушают конец фразы:
– Ура!
Хасбулатов:
– Ельцин сегодня же должен быть заключен в Матросскую Тишину. Вся его продажная клика должна быть заключена…
Макашов (уже у мэрии):
– Заходите далее! Никого не трогать! Обрезать все телефонные связи! Чиновников выкинуть на улицу.
Руцкой на улице:
– …Старайтесь не применять оружие…
За руль военного грузовика еще в первые минуты сели парни из РНЕ (Русского национального единства) и попытались протаранить двери в мэрию. Идущий кабиной вперед грузовик встретили очередями в упор, и он замер около дверей. Из кабины сыпанули ребята. Кто-то сел за руль второго грузовика и, несмотря на автоматные очереди, также кабиной вперед все же протаранил центральные двери в мэрию. По машине вовсю стреляли из автоматов. Потом грузовик развернулся и стал долбить центральные двери уже своим кузовом, с третьего раза сумев пробить проход в мэрию.
В этот момент удалось завести водовозку, и она попыталась под пандусом мэрии пробить ворота подземного гаража в здании СЭВ. Сбоку от нее из-под пандуса мэрии вырвался БТР (№ 432) и покатил в сторону гостиницы «Мир», стреляя вверх. С его брони сыпались заскочившие на него верхом ребята из группы «Север». Тем временем солдаты МВД разбили стеклянные стены мэрии с противоположной стороны и убежали через проломы.
В мэрию мгновенно хлынули люди… Макашов, поднимаясь наверх, выкрикивал в мегафон:
– Сдавайтесь! Я, генерал-полковник Макашов, гарантирую вам жизнь. Выходите по одному и складывайте оружие!..»
www. user.commsol.ruСаша вышла из автобуса на задворках спорткомплекса «Олимпийский» и недоуменно огляделась по сторонам. Никого! Ни одной души! Мягкое, клонящееся к закату солнце освещало широкую аллею бульвара, отделяющего новоявленный Олимпийский проспект от старинной Самотечной улицы. Лучи скользили по темно-зеленым, еще не осенним кронам старых, благородных деревьев, по гравиевым дорожкам, по черной витой ограде… Но все кругом было пустынным и безжизненным. Куда же подевались люди?
Саша дошла до Садового кольца и буквально оторопела, увидев, что по главной магистрали города больше не ездят машины. Раньше такое случалось во время военных парадов, демонстраций и еще каких-то физкультурных соревнований. Но тогда во всем чувствовался праздник. А теперь… Нет, что-то не то! И солнце это еще, какое-то оголтелое, тревожное, жуткое!
Под Сухаревской эстакадой она беспрепятственно пересекла улицу и бодро зашагала к Трубной, но вдруг повернула назад, привлеченная странным, смутно знакомым звуком. Где-то она уже слышала этот звук… В кино. Этим звуком пользовались режиссеры, изображая войну или революцию. О нем еще Окуджава написал:
Вы слышите, грохочут сапоги?И птицы ошалелые летят,И женщины глядят из-под руки.Вы знаете, куда они глядят?Саша как раз и оказалась той женщиной. Стояла на опустевшем Садовом и во все глаза таращилась на проходящую мимо колонну мужчин в черном. Они шли в шеренгах по трое в перетянутой ремнями военной форме. Над шеренгами плыл красный транспарант, на нем – какая-то надпись, сделанная почему-то в дореволюционной орфографии. Поравнявшись с проспектом Мира, чернорубашечники стали сворачивать влево.
Саша постояла еще немного и тоже побрела вверх по Садовой-Сухаревской. Ближе к метро попадались редкие, торопливо шагающие люди. По домам спешат? От греха подальше? А Саша, наоборот, идет в неизвестном ей направлении. Страшно? Да не очень-то страшно! Но что заставляет ее двигаться вперед? Профессия? Кодекс чести журналиста?..
Лишь ненадолго Саша задержалась у метро «Сухаревская». Примета времени – коммерческие палатки, работающие обычно двадцать четыре часа, сейчас были заперты на увесистые замки. Она пошла дальше, по Сретенке, наблюдая, как быстро закрываются последние магазины, как суетливо ныряют в парадные редкие прохожие. За какие-нибудь четверть часа Сретенка обезлюдела так же, как и Садовое кольцо.
«Да что же это такое? – думала Саша. – Что же, наконец, происходит в городе? Почему люди разбегаются по домам, как тараканы?! И где это все происходит, если происходит вообще? Идешь-идешь…»
Со Сретенки она вышла на бульвары. Солнце закатилось, начинало уже темнеть. Саша почувствовала, что замерзла, и застегнула «молнию» новой темно-коричневой кожаной куртки. Она купила ее несколько дней назад в Москве и втайне очень гордилась обновкой. Удачно съездила – ничего не скажешь. Теперь бы только вернуться назад живой!
В том, что с ней может произойти всякое, Саша в этот момент не сомневалась. За Цветным, на Петровском бульваре ясно слышались выстрелы. По бульвару сновали мрачные мужские фигуры. Попадались и редкие парочки, но одиноких женщин не было и в помине! Теперь Саша все чаще задавалась роковым вопросом: зачем?
Зачем ее сюда принесло? Что она может написать обо всем этом такого особенного? Что она вообще в этом понимает? Конфликт президента и парламента? Парламента и президента? Это естественно. В нормальных демократических странах каждый день случаются такие конфликты. А у нас все не слава богу! И неужели из-за такой глупости ее Ольга останется круглой сиротой?
Вадим не в счет. В последний раз он женился на певице театра «Ла Скала» и живет теперь преимущественно в Италии. Вряд ли он согласится забрать к себе большую, уже одиннадцатилетнюю, дочь.
Однако, дойдя до Тверской, Саша почти успокоилась. Так мирно, даже роскошно горели огни и рекламы первой в городе улицы!.. Народу здесь было очень много, но держались все в основном дружелюбно и даже приветливо. Изредка, правда, попадались пьяные, но в России без этого никуда!
Из обрывков услышанных тут и там разговоров Саша поняла, что на Тверской собрались сторонники демократии и президента. Ночью возможен штурм Моссовета, поэтому основные силы добровольцев стягиваются к памятнику Юрию Долгорукому.
«Неужели штурм? – удивилась про себя Саша. – Но кто будет штурмовать?! Откуда в мирной Москве взялись вооруженные отряды?»
В это время в толпе заговорили о баркашовцах. Кто-то назвал их национал-социалистами. Другой добавил, что около семи отлично подготовленные подразделения Русского национального единства начали штурмовать телецентр в Останкино. Нашелся обладатель самой свежей информации, сообщивший, что во время штурма телецентра враждебные стороны обстреляла третья сила.
«А ведь это их я встретила на Садовом, – припомнила Саша, двигаясь в людском море вниз по Тверской. Толпа услужливо несла ее к зданию Моссовета. – Национал-социалисты, по-другому фашисты, одетые во все черное. И им вдогонку промчались грузовики…»
Но в этот миг поток ее воспоминаний прервался – Саше показалось, в толпе мелькнуло знакомое лицо. Да, в общем, ничего удивительного. Она восемнадцать лет прожила в Москве, у нее были друзья, знакомые, одноклассники. Давно это все происходило, но ведь происходило же когда-то… Толпа заколыхалась, и Саша снова увидела человека с темными глазами и резко очерченным профилем. Этот молодой мужчина, ее ровесник, несмотря на совершенно неподходящую обстановку, настойчиво пробуждал в сердце давно уснувшие романтические воспоминания. При этом ничего конкретного: только что-то романтическое и очень далекое.
Она уже начинала томиться. Кто бы это мог быть? С чем он для нее связан?.. А если заговорить, спросить просто: «Откуда я знаю вас?..» Но вдруг он тоже не помнит ее? Холодно ответит: «Простите, мы незнакомы». Или сочтет за одинокую женщину, не прекращающую бороться с одиночеством даже в тот момент, когда все порядочные люди бросились на борьбу с диктатурой фашистов и бог знает кого еще… Получится обидно, тем более что одинокой Саша себя не считает. В Губернском Городе ее поджидает Павел – фотокорреспондент, в прошлом коллега по молодежному еженедельнику, в настоящем – любимый человек… или как это теперь называется… Они близки уже несколько лет, а в этом году даже отпуск провели вместе – в Ялту съездили… От этой поездки осталась фотография: Саша с Павлом в Ливадии на фоне царского дворца. В открытом белом сарафане она кажется особенно хрупкой и беззащитной, и Павел так красиво, по-мужски обнимает ее… Жаль, но фотографию эту никому не покажешь: Павел женат, а в Губернском Городе все знают друг друга…
…Но неужели тайна этого врубелевского профиля так и останется неразгаданной?! Отчаявшись вспомнить что-либо, Саша попыталась призвать на помощь все имеющееся у нее воображение – ей до зарезу был нужен цивилизованный способ начала разговора. И кажется, после нескольких минут напряженных поисков такой способ нашелся…
– Простите, я хотела бы задать вам несколько вопросов, – начала Саша, с трудом протискиваясь сквозь толпу к своему врубелевскому незнакомцу. – Женский журнал «Bête noire».
– Что? – В чреве людской массы что-то опять удачно перевернулось, Саша и ее собеседник оказались на периферии толпы. – Что вы сказали?
– Хочу задать вам несколько вопросов. Я – корреспондент журнала «Bête noire».
– Французского?
– Нет. – Она чуть смешалась. – Женского…
– А название французское. – Незнакомец включился в разговор неожиданно охотно.
– Да…
– И что оно значит в переводе?
– «Bête noire»? Это черный зверь… Так вот, я хотела спросить, что привело вас в столь позднее время к зданию Моссовета?
– Услышал по телевизору обращение Егора Гайдара и понял, что мне небезразлична судьба российской демократии. Не хочу больше жить под коммунистами! Неужели опять проклятый совок?! А?!
Какое-то обращение Гайдара… Боже, она же не знает ничего! Хороша журналистка!.. А откуда узнаешь-то? Телевизора в «Заре», естественно, нет. Радио в номере сломано. Позор и убожество! – размышляла Саша, не спуская глаз с незнакомца и не отставая от него.
И вдруг ее осенило… Это он! Ну конечно же он! Он самый!.. Саша мгновенно увидела далекий зимний день и заснеженный сквер напротив метро «Кировская»… Как ждала она его там!.. Как хотела увидеть! И сквер, и даже метро «Кировская» превратились с тех пор в воспоминание о нем. Господи, сколько она о нем думала! И даже потом, когда уже все забылось. А времени с тех пор прошло… больше пятнадцати лет!
– Я тебя знаю! – Саша странно улыбнулась, всматриваясь ему в глаза. – А ты?! Помнишь?.. Ну посмотри на меня хорошенько…
– Кажется… что-то припоминаю… – неуверенно согласился Дмитрий.
– Ну?! Что ты припоминаешь?
– Лицо знакомое… – протянул он. – Но при каких обстоятельствах?.. Может быть, это было давно?..
– Давным-давно. – Саше неимоверно хотелось, чтобы и он сейчас вспомнил тот день и узнал ее. – Очень-очень давно! Ну?!
– Давно?.. Но может, ты напомнишь?..
– Нет уж! Ни в коем случае! Не вспомнишь – я тебе не скажу! Ни за что не скажу! Так и знай!..
– Но ведь давно было только детство? – улыбнулся Дмитрий. – А что же могло быть в детстве?
– Значит, что-то могло. Ты где жил, когда в школе учился?
– В Москве. На Сухаревской.
– И я тогда жила в Москве, на Чистопрудном бульваре. У метро «Кировская».
Дмитрий вдруг остановился и внимательно всмотрелся в Сашу. Сзади их пихнули, и они вынуждены были двинуться дальше.
– А как тебя зовут? – произнес он.
– Вот! – тихо улыбнулась она. – Что бы тебе не задать мне этот вопрос тогда, а не стоять пеньком?!
– Слушай… – осторожно предположил Дмитрий, – а не училась ли ты играть на скрипке?
– Училась, – скромно призналась Саша, но вдруг не выдержала и засмеялась. – Училась! Еще как училась! И со скрипичным футляром ходила!
– Так, значит… – изумленно проговорил он, – той девочкой со скрипкой была ты?!
– Я!..
И Дмитрий вспомнил тоже: десятый класс. Последние два урока – контрольная по физике, которую он решил прогулять. Вместо нее он побрел куда глаза глядят. Петляя переулками у метро «Кировская», свернул в какой-то скверик. И там вдруг чуть не столкнулся с тремя девчонками. Они, весело переговариваясь, шагали со скрипичными футлярами, наверное, в музыкальную школу. С одной он мельком встретился глазами. И пошел дальше, но почему-то ее серые внимательные глаза запали ему в душу и весь вечер не давали покоя.
На следующий день, вместо последних уроков, он топтался на бульваре возле метро «Кировская» и еще издали заметил трех девчонок со скрипичными футлярами. Ему стало стыдно, он отвернулся. Но когда они уже были рядом, не выдержал – посмотрел и опять увидел ее глаза. Девочки ушли, а он остался стоять, не понимая странной притягательности ее серых глаз.
«Нет в ней ничего особенного, – говорил он себе тогда. – Самое обыкновенное лицо, прямые русые волосы, пальтишко как у всех».
Однако на другой и на третий день его вновь тянуло в этот сквер. Но он стыдился. Ведь она догадается, и тогда он, Дмитрий, предстанет дураком. И больше он в скверик не пошел.
Однако через две недели у них вновь была контрольная по физике, и он в назначенное время стоял в заветном сквере. Но ни в этот день, ни на следующий и ни на третий ее там не оказалось. Вот и вся история.
– Я туда потом еще приходил, – сознался Дмитрий.
– А у нас заболела учительница, – Саша грустно улыбнулась, – и мы сидели дома. Если хочешь знать, я только из-за тебя не бросила музыкальную школу.
Наконец они достигли волнующегося центра толпы.
– Есть офицеры?! Стройтесь у «Арагви»! – зычным голосом выкрикивал невысокий парень в кепке. – Офицеры! Подходите к ресторану «Арагви»!..
Дмитрий инстинктивно двинулся к «Арагви». В университете, где он учился, была военная кафедра, и теперь он считался офицером запаса, хотя в армии не служил.
– Как жаль… – вздохнул Дмитрий, глядя на Сашу.
– Чего?
– Что у нас с тобой получилось все… так нескладно, – признался он.
– Конечно! – кивнула Саша, с интересом разглядывая его лицо. – Но ты ведь отдаешь себе отчет, что виноват-то в этом только ты?!
– Отдаю… Но если честно и откровенно сказать… – Он смущенно запнулся.
– Говори, говори откровенно. – Саша внимательно рассматривала его лоб, волосы. – Столько времени прошло – нечего смущаться.
– Честно говоря, если бы ты мне тогда просто понравилась… Даже нет. Не так…
– Не понравилась? – лукаво улыбнулась Саша.
– Это не то слово, – серьезно продолжал Дмитрий. – Ты мне в душу запала. Понимаешь? Очень запала!..
– Понимаю. Ты мне тоже.
– Если бы ты произвела на меня не такое сильное впечатление… Я, может быть, действительно вел бы себя посмелее. Порасторопнее.
– Так я произвела на тебя сильное впечатление?
– Очень! И главное – я не мог понять почему?! У меня такого никогда не было до этого. И после тоже не было, – прибавил он.
– И у меня… Мне так хотелось увидеть тебя опять, – призналась Саша. – Я долго представляла нас с тобой. Как мы встречаемся. Идем вместе. Говорим…
– Правда?! – радостно удивился Дмитрий. – И я точно так же, не поверишь! Я думал: вот мы с тобой встречаемся, идем по улицам…
– А по каким улицам, ты помнишь, мы ходили с тобой? – У Саши разгорелись глаза, она затаенно смотрела на Дмитрия, не видя ничего вокруг.
Они не заметили, как медленно сквозь толпу подъехал автобус. Их оттеснило к его открытым дверям.
– Офицеры! Заходите скорее, только без давки! – напористо выкрикивал парень в кепке.
– Я выходила из музыкальной школы, а ты ждал меня на улице, – вспомнила Саша.
– Точно. И мы шли с тобой молча. Я нес твою скрипку. Мы всегда шли с тобой по Кирова…
– Правильно! – счастливо кивнула Саша. – А потом?
– Потом сворачивали в переулок…
– Говори точнее! В какой?
– В Кривоколенный.
– Так. Верно. И дальше как?
– По Кривоколенному мы выходили на улицу Чернышевского. Сейчас она называется…
– Сейчас… – Саша многозначительно и радостно посмотрела на него, – она называется Чернышевского. Потом что?
– А потом я тебя обнимал.
– Это когда же?! – удивилась она.
– Уже около твоего дома. Когда мы расставались.
– Да! – весело согласилась Саша. – Все было совершенно так. Около моего подъезда ты возвращал мне скрипку. И нежно-нежно меня обнимал…
– …И осторожно целовал в щеку, – смущенно продолжил Дмитрий.
– Да, все так и было, – кивнула она.
– Значит!.. – Он выразительно посмотрел на Сашу. – Я знаю твой дом!
– Но я уже давно там не живу…
– Ребята! – весело крикнул им парень в кепке. – Не навсегда же расстаетесь! Прощайтесь скорее!..
Они стояли у раскрытых дверей автобуса. Сзади на Дмитрия наперли – он загораживал вход. Осторожно, как в детских мечтах, Дмитрий обнял Сашу и нежно-нежно поцеловал в щеку.
Толпа надавила на него сильнее, и он влетел в автобус. Сразу за ним следом в салон вбегали такие же, как и он, офицеры запаса. Потом двери закрылись, и автобус тронулся. Дмитрий лишь успел обернуться и через головы разглядеть среди волнующейся толпы одиноко стоящую Сашу.
Глава 4
Из справки ГУКВВ МВД РФ за 3 октября:
«17.30. К телецентру на автотранспорте прибыла группа вооруженных мятежников во главе с А. Макашовым и В. Анпиловым, которые обратились к военнослужащим и сотрудникам милиции с требованием сдать оружие, перейти на сторону Верховного Совета и пропустить их в охраняемые здания.