Соль розовой воды

Принято считать, что розовый – цвет несерьёзный, детский и стереотипно девчачий.

У меня тоже был период, когда я в этом уверилась. Лет в четырнадцать я резко разлюбила розовый цвет и отреклась от всего, что делало меня “слишком девочкой”.

До того, впрочем, розовый цвет мне ужасно нравился. Уж не знаю, кого в этом винить – общество, Барби или зов яичников. Одно могу сказать точно – едва ли в моей любви был какой-то глубокий смысл. Да и вопросами эстетичности я в том возрасте особо не задавалась. Как-то не до эстетики, когда поддеваешь под школьную юбку дырявые рейтузы цвета столовского какао.

– Мне нравится, – говорит тощенькая и носатая девочка с до нелепого длинной косой. Говорит и перебирает миленькие наклейки.

– Слишком гламурно, – морщит нос ещё более тощенькая её подруга, на фоне которой Наклейка чувствует себя ужасно громоздкой.

Звучит вроде бы обидно, но Наклейка не обижается. Для неё слово “гламур” игриво сверкает стразами и переливается перламутром, и она находит это привлекательным.

Из их излюбленного магазина канцелярии она уходит с богатым уловом: стикерами, парочкой розовых ручек с пушистыми наконечниками и мягким брелком-кроликом. И ещё в кармане спрятался ластик, который она украла – просто чтобы узнать, получится ли. Получилось.

Дома Наклейке никогда не скучно. Она очень рано узнаёт, что такое творчество, компьютерные игры и одиночество. Три этих компонента и решают её досуг – она развлекает себя сама, рисуя комиксы, придумывая рассказы и пытаясь пройти мрачную Алису от Американа МакГи. Её не смущает собственная тяга одновременно и к психоделичной чернухе, и к сладкой милоте. Подумаешь, как будто это что-то несочетаемое.

Впрочем, свою ненормальность она всё равно ощущает. Ей совершенно не понятны причины – Наклейка видит только следствие, в котором она не вписывается в коллектив и всегда находится вне малолетнего социального круга. Когда она в очередной раз говорит об этом с мамой, вода в ванной отливает розовым, покрыта пеной и почему-то солоновата на язык.

– Как они тебя назвали?

– Странной, – Наклейка шлёпает ладонью по воде. – Я не хочу быть странной. Хочу быть нормальной.

– Зачем? – мама загребает шмат пены и кладёт её Наклейке на макушку.

– Чтобы со мной дружили. Меня не любят.

– Нормальной быть скучно, – мама хмыкает. – Знаешь, что такое “нормальный”? Такой же, как все. Тебе надо быть такой, как все? Они же тебе тоже не нравятся.

Наклейка молчит. В глазах немного плывёт и жжётся – наверное, шампунь попал.

– Лучше так, чем одной.

Долго одной я не была. У меня появились прекрасные друзья, которые принимали мои мифические странности, да и сами большой нормальностью не отличались. Ни они, ни я сама, правда, тогда ещё не знали, что я медленно проваливаюсь внутрь своей головы.

Неудачи преследовали меня во всём – в семье, в школе, в бесконечных влюблённостях. Не было той сферы, которая была бы стабильна и безопасна. Не было ни одной, кроме моего собственного воображения.

“…ха-ха, вырядилась, видели, что она пишет, папе придётся уйти, ты для меня просто друг, ну давайте послушаем глупую девочку, ни на что не годишься, она такая стрёмная, закрой свой рот…”

Розовая вода в ванной становилась всё более солёной. Казалось, испарения этой соли поднимались от водяной поверхности и удушающе забивались в самые лёгкие. Мягкая пена оседала всё быстрее. Её постоянно не хватало.

Так вот, я отреклась от розового цвета. Мне казалось, так я буду больше нравиться – если стану “своим парнем”. Скейт, гитара, сигареты, алкоголь на вписках, у меня было всё. Некоторые статусные штуки мне полюбились и прижились, как, например, “Сталкер”. А вот скейт и гитара так и остались недостижимой мечтой. Любимым цветом я триумфально объявила оранжевый.

Время шло, и я продолжала искать себя в приятных кому-то другому образах, всё меньше это осознавая. Одобрение других стало моей движущей силой. Неодобрение – приговором.

В троллейбусе людей слишком много, и кажется, будто все смотрят на неё (конечно же, это не так). Наклейка прячет экран телефона, чтобы незнакомые ребята рядом не заметили, что она слушает Тейлор Свифт. И наоборот – гордо выставляет его, когда переключается на Skillet. Ей нравится и то, и другое, но вторым определённо можно гордиться. Это показывает, что она своя. Классная девчонка. Не какая-то там размазня с романтическими завываниями в наушниках.

Она достаёт тетрадь по химии, чтобы повторить формулы перед репетитором (и чтобы показать, что она даже ещё более классная). И вдруг слышит сквозь музыку смешки. Песня, разумеется, незаметно уходит на стоп, и она в панике пытается услышать сквозь плотные затычки наушников, что они там говорят.

– Алкоголяты, – они посмеиваются и смотрят в тетрадь. Наклейке настолько страшно, что она никак не реагирует. Делает вид, что не слышит их за своей классной музыкой.

Они смеются над ней. Издеваются. Она сделала что-то не так. Она снова странная.

Ей так и не хватает духу поднять глаза и тоже посмеяться со смешного названия. Пошутить в ответ. Поддержать разговор, познакомиться, понять, что никто над ней не издевается. Вместо этого она просто выходит на следующей остановке, за километр от нужного ей метро. Ничего, гулять полезно.

Вода больше не розовая и даже без пены. Но оттого она становится лишь солонее. Наклейке постоянно страшно. Стенки её мира истончаются и звенят. Так и норовят расколоться. Мама поддерживает её как может и всё же учит быть нормальной.

“…одеваться надо вот так только эта причёска тебе идёт никакой косметики только натуральная красота…”

У неё и мысли не возникает, что мама может быть не права. И если мама недовольна, Наклейка знает – это она неправильная. Не мама. Только она.

В новой школе и тем более в институте жизнь как будто начала налаживаться. Первые отношения. Первое признание ума и таланта. Первое восхищение. Первая свобода и первый успех.

Но самое главное – постепенное осознание, что я могу за себя постоять. Что я чего-то стою и имею право голоса. Что я могу добиться цели и что могу найти вокруг себя любовь и принятие. Я встретила потрясающих людей, с некоторыми из которых мы до сих пор вместе. В институте я впервые узнала, что бывают хорошие коллективы, в которых процент не-сволочей куда значительнее, чем ещё-как-сволочей. Второй раз мне так повезёт уже на работе. Но институт был особенным. И тем больнее от того, что произошло потом.

Это был долгий путь, через противопоставление себя толпе, гордо поднятый горбатый нос и бесконечное “А вот я думаю…”. Мне открылась истина, которая проста, но приходит не ко всем – у меня, оказывается, может быть своё мнение. И оно может отличаться.

И это хорошо.

Звук электрогитары обрывается, когда Наклейка ставит видео на паузу. Надо скинуть его, пожалуй, всем. Пусть посмеются вместе с ней.

Когда она переключает закладку в браузере, на экране высвечивается открытая ранее фотография девушки с розовыми волосами. Наклейка замирает, разглядывая её и задумываясь. Ей нравится, как это смотрится. Несмотря даже на то, что цвет девчачий, а она особо женственной себя не ощущает. Но, пожалуй, и всё равно. Можно хотя бы попробовать.

“Попробовать” превращается в медленный, но верный захват её шевелюры розовым цветом. И он ощущается настолько потрясающе, всё вокруг ощущается настолько потрясающе, что Наклейка больше не боится смеяться с незнакомыми людьми. Не боится поднимать глаза, знакомиться и заявлять о себе.

И в этом своём бесстрашии ей предстоит стремительно сорваться вниз.

Всё идёт слишком хорошо, по местному российскому уставу такой уровень хорошести уже можно считать неприличным. Судьба в лице одного-единственного мальчишки решает ей об этом напомнить.

Приглушенный смех в три часа ночи, переписки чёртовыми розовыми буквами в чате, которых уже не будет существовать наутро, имена с придыханием, мурашки по загривку, фотографии, признания, эмоции в абсолют, до потери черепицы. Она прекрасна, она желанна, она принята. Всё для её счастья.

Всё для того, чтобы в один момент обмануть, предать и сбежать, не сказав ни слова.

Хрупкие стенки лопаются с оглушительным звоном.

Стоит лишь на секунду позволить себе подняться – и мироздание очень быстро огревает тебя по темечку.

Это был самый тёмный период моей жизни. Всё то хрупкое, что я старательно пыталась укрепить, в секунду раскрошилось в моих руках. И сами руки тоже раскрошились. Меня не существовало. Три года я парила в пространстве серым пеплом, не находя сил двигаться дальше. Я возложила слишком много надежд на чужие нетвёрдые плечи.

Вода была ледяной, и я была на самом её дне. Моё личное Мёртвое Море, которое было совсем не о мальчишке, но обо мне самой.

Темнота отступает медленно – и очень неохотно. С похмелья всегда одно и то же. Не стоило столько пить.

Наклейка щурится от бликов солнца, которые вероломно продираются сквозь шторы. Голова тяжёлая, и она не сразу вспоминает, как уснула прошлой ночью. Что было вчера?..

Подсчёт родинок на руках и поиск созвездий среди них. Пьяное хихиканье. Горделивая демонстрация гитары, полностью покрытой стикерами (неважно, что она всё ещё не умеет на ней играть). Схематичные изображения членов в шапочках. Кино плюс вино, помноженные на компанию одной…

О.

Кажется, пора признаваться маме.

Тем полным тепла и любви летом я снова покрасилась в розовый цвет.

Закончила нелюбимую ординатуру, нашла работу, занялась любимым делом. И обнаружила, что одна из неловко склеенных “Моментом” стенок с каждым днём становится крепче и выше. Ровно та, что за моей спиной. Так же, как один мальчишка когда-то смог всё разрушить, моя одна-единственная смогла собственноручно возвести за моими лопатками вполне себе полноценную китайскую стену (видимо сказались гены её деда-китайца).

Теперь у меня нет выбора. Придётся отстраивать остальные. Теперь – самой.

– Что тебе этот розовый! – мама вскидывает руки.

– Я же говорила, надо по-другому! – сокрушается она.

Наклейка уже не злится. И даже не расстраивается. В конце концов, она сама когда-то просила маму научить её, как быть нормальной. Что взять теперь с мамы?

– Татуировки ещё эти. Что, теперь всю себя разрисуешь?

– Если захочу, – Наклейка пожимает плечами. – Это моё тело.

– И что, нравишься ты себе такая?

– Нравлюсь.

Нравится. Именно такая. В розовом цвете, покрытая чернильными рисунками на бледно-молочной коже, с жёстким взглядом. С дорогой нежно-розовой техникой, одетая в дешёвый мрак. Слушающая сладкоголосую нежную Мелани вперемешку с дребезжащими Get Scared. Ведьма, помешанная на ведьмах. Неидеальная. Любимая. Странная.

Иронично, что я сама так и не поняла до конца, в чём заключалась тогда моя столь маргинальная странность. В интересах к оккультизму и ужасам, из-за чего меня всем классом окрестили ведьмой и вызвали в школу священника? В страстной ненависти к домашке? В неловких попытках привлечь к себе внимание?

Может, я и правда была чудная. Такой и осталась.

Сейчас я бы ни за что не променяла это на мнимую норму. Я счастлива такой, какая я есть. И розовый цвет для меня – не про женственность. Он про принятие себя. Про детскую травму и про сладость спасительного воображения. Он не только нежный, но ещё и тоскливый.

Розовый цвет для меня – про разрешение себе быть собой и делать то, что нравится. Воплощать то, что вдохновляет. Не оглядываться на те наклейки, что прилипли к спине. Мне на это потребовалось много лет и много слёз. Но в этом вся суть.

В этом вся соль розовой воды.

2022.