Через мост и дальше

Сны такие непостоянные. Разнообразные и непостоянные. Я никогда не стремился их запоминать. Но иногда они запоминаются и без моего старания. Тогда я прикладываю немного усилий, чтобы забыть то, что запомнилось самостоятельно. Мои сны почти все похожие. Точнее, более правильно называть это сновидениями.  В чем разница я понял в тот самый момент, когда задумался о словообразовании, но никаких поправок в свою речь не внес. Почти в каждом моем сне много людей. Все – мои знакомые, но очень часто состав людей такой, каким он просто не может быть в сознательной жизни. Утром я просыпаюсь и думаю, почему они все были вместе. Явно же не во мне дело. Я никогда не любил быть человеком, который соединяет разные компании. Я наоборот их разъединял. То есть, просто не прикладывал никаких усилий к объединению. Во снах же они все были вместе, как будто давно знали друг друга. Что-то делали. Я не помню, что. От всех моих снов у меня осталось только само это чувство недоумения. Дескать, как же так. Просыпался утром и, пока мылся в ванной, думал. А потом выходил и забывал. Смывал с себя бессознательное до следующей ночи. А в следующую ночь снова нырял туда, где темно, тепло и ничего не раздражает и утром снова просыпался в недоумении.

Так было когда-то давно.

Сейчас сновидения мой сон не оберегали. Он просто как-то вдруг появился и сразу стал крепким, не нуждающимся в чьей-то поддержке и опеке. Я просто ложился в кровать и засыпал. Почти сразу. Когда-то мне мешали мысли, дневные события, которые я еще толком не успел переварить и из-за которых не успел понервничать как следует. Сейчас мне ничего не мешало. Я даже ложиться стал относительно рано и почти всегда – в одно время. И просыпаться, соответственно, тоже.

Вещих же снов я не видел никогда. Или видел, но не замечал, что они сбылись. Сегодня все совпало.

Вчера после кафе мы с ней походили еще какое-то время, потом она сказала, что ей надо покинуть меня на пару часов, но позже она придет в гости. Видимо, планы все-таки были. Я не возражал. Пусть приходит. Дошел до продуктового магазина, купил там бутылку вина, белого хлеба и пошел на свою лавочку у пруда. Вина я взял себе, батон – уткам. Утки, я полагаю, пьют только то, в чем плавают. А прудов из вина мне встречать не доводилось. Думаю, в них бы плавали далеко не утки.

Хлеб закончился гораздо быстрее, чем вино. Утки, очевидно, были голодные, а я никогда не торопился, когда пил вино. К тому же, торопиться было совершенно некуда. Сидел и думал, как странно она приехала, эта странная женщина, которую я когда-то странно представлял своей женой. Никакой ностальгии не было, мне даже, в сущности-то, было все равно, придет она ко мне после своих дел, или нет.  Но по пути домой купил еще вина. Три бутылки.

Когда она пришла, я спросил, хочет ли она есть. Она ответила, что только что поужинала. Тогда я предложил ей вина. Она немного подумала, потом сказала:

– Завтра вечером я уезжаю, и ты вряд ли когда-то еще меня увидишь. Ты точно хочешь пить со мной вино?

– Пить с тобой вино это еще не значит проводить с тобой ночь под одним одеялом. В конце концов, у меня есть второе.

Она засмеялась, но как-то совершенно ожидаемо.

– Почему ты уехал? Мне всегда было интересно.

– Потому что не хотел больше жить там, где жил. Все максимально просто.

– Но почему? Ведь там остались твои близкие. Твоя семья, в конце концов.

– Да. Но жить там я, тем не менее, больше не хотел. Бывает же, что люди понимают, что совершенно чего-то не хотят. И понимаю это не только я, а каждый из нас. И ты тоже.

– Это похоже на упрек.

– Все упреки, которые не стоило говорить, я тебе уже когда-то сказал.

– А которые стоило?

– Нет упреков, которые стоит говорить.

– Все-то ты умничаешь.

Я не старался специально. Возможно, иногда выходило само собой.

Мы почти все допили, когда она спросила:

– И вот уехал ты, и тебе тут хорошо? Поменялось что-нибудь?

– Поменялось, конечно. Все вокруг поменялось. На первые пару месяцев. Потом все стало привычным. Кто-то из наших знаменитых эмигрантов говорил, что, уезжая, мы не меняем ни язык, культуру, географию или собственную природу, а одни печали на другие.

– Какие у тебя печали?

– Ну да, я тебе сейчас расскажу, а потом ты положишь мою сломанную голову на свои всеисцеляющие колени, что бьются, будто сердце, и мои печали на время умрут. Пойдем спать, такие разговоры меня немножко утомляют.

Я взял второе одеяло и лег на диван в комнате, которая не была спальней. И заснул, как только лег.

Ночью мне приснилось, что я вытащил ее из воды. Из реки, если быть точным. Я шел ночью по набережной и услышал всплеск, который вызывает падение достаточно тяжелого тела в воду с  определенной высоты. Кто-то спрыгнул с моста. Поскольку звали меня не Жан Батист, я не убежал, успокаивая свою совесть, а спрыгнул следом за этим кем-то. Когда я вытащил его из воды, это оказалась она.

Сны вообще не отличаются последовательностью и проработкой всех мельчайших деталей. Потому что потом я увидел письмо, которое держал в своей руке. Там было что-то написано, но запомнил я только три слова. “Ненависть старше любви”.

Следующее, что я увидел, это как она садится в поезд на вокзале, а я ее провожаю. Двери закрываются, она машет мне с улыбкой на лице, а я стою на платформе и держу руки в карманах. Будто в каком-то старом кино.

Утром я проснулся, удивился, почему я сплю на диване, а потом уже удивился тому, что видел сон. Потом я встал, вышел на кухню, по традиции посмотрел на шуруп, а потом увидел на столе лист бумаги. На нем было написано:

“Доброе утро!

Прости, что я ухожу, пока ты еще спишь, но так надо, а подробности очень долго описывать.

Спасибо, что оказался здесь, и встретил меня с лишь умеренным раздражением вместо вселенского. Ненависть старше любви, мы оба это знаем и ничего с этим не сделаешь.

Я еще зайду перед тем, как уеду. Часа через два, скорее всего.

А еще, я не успела выпить сегодня кофе. Сделай мне…”

Я прочел письмо три раза, но плохо мне стало уже после первого. Письмо было по-настоящему страшным. Самое страшное было то, что я совершенно не знал, как и где ее искать. Она не оставила никаких координат, не сказала, куда идет. Даже гостиницу, в которой остановилась, не назвала. Я принялся было высчитывать, во сколько она ушла, и как скоро пройдут эти ужасные два часа, но дело это было заведомо бесполезное. Потом я схватил какую-то одежду, натянул ее на себя и побежал к реке. Может быть, мне повезет, и я чудесным образом успею, думал я, совершенно не понимая, что даже не знаю, куда именно успевать.

Когда-то, когда я был меньше, а фантазии во мне было больше, я иногда представлял, что бы со мной было, если кто-то из моих близких внезапно и непоправимо умрет. Несмотря на все кажущееся буйство фантазии, направленное, в основном, на то, чтобы просто представить такое развитие событий, я не мог придумать почти ничего, кроме того, что мне будет очень плохо. И того, что, скорее всего, я стал бы плакать. Безутешно. Порой, во сне, я видел себя в подобной ситуации, но даже во сне все было настолько пошлым и предсказуемым, как будто я пользовался всем известным набором штампов. Как-то раз моя подруга, самая первая из тех, кого я в своем воображении соединил с собой нерушимыми узами, которые на деле весьма буднично разрушились, на полном серьезе спросила меня, что бы я стал делать, если она внезапно умрет. И я не знал, что на это можно ответить. Поэтому промолчал. А она решила, что я недостаточно сильно ей дорожу, раз не могу ответить на такой банальный вопрос. Возможно, она хотела услышать какие-то совсем простые слова, но простые слова почти никогда не умели приходить в мою голову тогда, когда они были нужны.

На самом же деле я не знал ответа на этот вопрос всего лишь потому, что никогда не был в подобной ситуации.

Поэтому ощутив себя стоящим на мосту и смотрящим в воду в окружении незнакомых людей, которые что-то громко говорили и что-то суматошно делали, я не знал, что надо делать мне. Я просто замер и смотрел в воду, а на ней расходились круги. Потом меня кто-то толкнул, и я повернул в голову в сторону всеобщего внимания. На берегу реки, там, где к воде спускаются две линии ступенек, человек вытаскивал из воды другого человека. Очевидно, он спрыгнул в воду по необходимости, в отличие от первого, сделавшего это по своей воле. И так же очевидно, что круги, на которые я так заворожено смотрел, появились именно вследствие падения, добровольного или спасательно-необходимого, в воду одного, а затем и другого тела.

Я присмотрелся. Первый человек был мужчиной. У второго были длинные волосы. Я побежал, через мост, натыкаясь на людей и расталкивая их, побежал к тому месту, где было два мокрых человека в верхней одежде.

Второй человек оказался женщиной. Но не той, которая невольно заставила меня так сильно нервничать и так много бегать. Другой. Со своими причинами прыгать в воду на глазах у всего города. Ее спасатель, видимо, так же имел свои причины вытаскивать ее из воды на тех же самых глазах. Они были настолько поглощены друг другом, что меня не заметили, а я был настолько опустошен, что не стал привлекать к себе внимания, а поднялся по одной из лестниц и сел на верхнюю ступеньку. В моей голове вертелось множество слов, но из всех возможных фраз, в которые они могли сложиться, сложились они в самую, пожалуй, простую. Хорошо, что это была не она.

Почему я вообще стал так сильно переживать, подумал я. Почему я решил, что она обязательно погибнет сегодня? Не может же это быть из-за сна и приписки про кофе. Я никогда не был настолько впечатлительным, а тут прочитал обычную записку, которую кто угодно мог оставить кому угодно, всполошился настолько, что забыл надеть носки, и побежал через весь город к реке, чтобы посмотреть, а не прыгает ли она где-то с моста. И почему именно с моста? И почему я вообще стал переживать за нее? Она пообещала вернуться через два часа, которые почти наверняка уже прошли, а значит, я ее вряд ли когда-то еще увижу. И все потому, что стал попусту паниковать.

Я застегнул пальто, нахмурился и засунул руки в карманы. Там лежали сигареты и какая-то бумажка. Вытащив ее, я сначала подумал, что это та самая записка, которую я в спешке засунул в карман, но оказалось, что это другая. В записке было следующее:

“Если ты ее прочитал сегодня, то значит, что я каким-то чудом оказалась права. Жду тебя в кафе, где мы вчера обедали”.

Я остановился и перечитал записку еще раз семь. Это казалось магией, этого просто не могло быть. То есть, получается, она знала, что я за ней побегу. И знала, куда, потому что кафе находилось в пяти минутах от моста, возле которого я был. Мне ничего не оставалось, как идти туда.

Она сидела за столом, смотрела в окно и тихонько улыбалась, как будто самой себе. Поскольку ходить я тихонько не умел, то налетел на стул, она повернулась в мою сторону и стала улыбаться чуть громче. Мне было не до улыбок, я сел и посмотрел на нее, как мне казалось, удивленным и слегка осуждающим взглядом.

– Ты так смотришь, как будто я только что воскресла, а ты не можешь в это поверить.

– Ну, примерно так и есть. Я почти ничего не понимаю.

– Вообще? Или в что-то конкретно?

– Вообще, я, конечно, не понимаю ничего абсолютно, но тут ты мне вряд ли сможешь помочь. А вот объяснить свои удивительные записки, думаю, вполне.

– Да вот тут как раз не думаю. Точнее, тут нечего объяснять. Я написала первую, подумала, что она тебя, хм, взбодрит и решила написать вторую, на всякий случай. Чтобы нам с тобой не разминуться. А почему у тебя футболка наизнанку надета?

Я совершенно не удивился тому, что она оказалась права.

– Потому что взбодрила будь здоров. Хорошо, что вообще в футболке. С чего ты вообще решила, что я взбодрюсь?

– Ну, ты же у нас, вроде как, начитанный, вот и решила проверить, насколько.

– Но ведь про сон ты не могла ничего знать. Это же просто невозможно.

– Я же не ведьма, чтобы сны тебе показывать. Чего тебе приснилось?

Я рассказал.

– Да уж, как все совпало интересно. Видимо, ты на самом деле довольно начитанный, раз у тебя даже сны построены на аллюзиях к “Падению”.

– Лучше бы был не так начитан и не знал, что такое “Падение” и “Вишневый сад”. А зачем было так делать, чтобы я бегал по мостам и искал, откуда тебя вылавливать?

– Так я же ничего про мост не знала и не говорила, это ты сам уже додумал, просто так обстоятельства сложились. Я думала, что ты прочитаешь про кофе и начнешь переживать, а если ты начал переживать, то тебе сложно будет усидеть дома, и ты наденешь свое пальто и куда-нибудь пойдешь. Может, искать меня, а может и нет. Я не могла этого знать.

– Ну, да, наверное. То есть, приходить обратно ты не собиралась?

– Не-а. ты должен был сообразить что к чему. Ты, собственно, и сообразил. Но я рада, что ты немного встряхнулся, а то все утки да утки.

– Да бог с ними, с утками, зачем тебе нужно, чтобы я встряхивался?

– А это ты сам догадывайся. Нельзя же объяснять все на свете. Просто подумай, есть ли тебе ради кого встряхиваться и вылезать из того болота, в котором ты тут застрял.

– Я не застрял ни в каком болоте, меня все в такой жизни…

– А почему тогда ты бегал, как ты говоришь, по всем мостам? Зачем тебе меня искать?

– Ну, наверное, потому, что ты важный человек для меня. Или была когда-то, не столь принципиально. И потому, что я просто испугался.

– Просто не пугаются. Пугаются всегда по какой-то причине. Но я рада, что ты испугался, значит не все потеряно еще.

– То есть, у тебя что-то вроде миссии? Вытащить меня из болота? Вернуть к жизни?

– Ну, нет, миссия звучит слишком громко. А теперь, закажи мне кофе и давай поговорим о чем-нибудь другом.

Дальше ее расспрашивать было бесполезно, да и не хотелось особо. Поэтому я просто заказал ей кофе и себе тоже заказал кофе. Чтобы было, что держать в руках.

– Ты сегодня уезжаешь?

– Ага. Через три часа. Послезавтра брат женится, нельзя же пропустить такое событие.

– Ну так это послезавтра. Осталась бы еще на день, мне сейчас почему-то захотелось, чтобы ты осталась.

– Ну ты чего, у меня вообще-то муж есть, который знает, что ты здесь живешь и который по мне скучает больше, чем ты, уж поверь.

– Возможно, поэтому он и твой муж.

– Возможно. И потом, надо платье купить, туфли купить, маникюр сделать, невесту к свадьбе подготовить, чего только не надо сделать. А ты прекрасно проживешь без меня и этот день и следующий и все за ним. Я не являюсь осью, вокруг которой крутится твой мир.

– Он и не крутится. Он статичен.

– Это тебе так кажется. Пока человек не умер, его мир, так или иначе, крутится. Но в любом случае, сейчас твой потихоньку будет крутиться все быстрее. Он просто немножко заржавел, а я его, хм, смазала.

– Прекрасная аллегория.

– Какая есть. А теперь, пожелай мне удачи, а сам иди домой, и подумай, что к чему.

Мне не хотелось становиться уж совсем марионеткой в ее руках, но в итоге я действительно пожелал ей удачи и поплелся домой.  А что мне еще было делать?

Вдруг я понимаю, что уже светает, а значит, моя ночь на мосту, за которую так ничего и не случилось, подошла к концу. Солнце искрится на водах реки, которая от этого кажется не такой черной и бежит как будто веселее. Я поворачиваюсь в сторону башни и тут понимаю, что мост поменялся. Больше нет статуй. И фонарей. Только башни с двух сторон и неровные камушки брусчатки под ногами. Сквозь арку башни я вижу толпу, люди выглядят торжественно, словно присутствуют при каком-то историческом событии, которое раскрасит их рутинную и безрадостную жизнь и на несколько недель вперед даст повод для разговоров и обсуждений. К входу в арку быстро, торопливыми детскими шажочками, идет мальчик. Я удивленно смотрю на него, но он, похоже, меня не видит и продолжает идти на мост под возгласы толпы за спиной. Возгласы становятся громче, когда откуда-то выбегает мужчина, догоняет мальчика, очевидно, своего сына, хватает его и прижимает к себе. В этот момент крики людей становятся наиболее громкими, а потом они все как один, внезапно, замолкают. Человек с ребенком на руках поворачивается ко мне спиной и что-то говорит в толпу, кто-то достает большого черного петуха и заставляет его идти через арку, на мост, той же дорогой, которой до этого шел ребенок. Петуха никто не останавливает, постепенно он ускоряется и уже  бежит прямо на меня, а я смотрю на него и не знаю, стоит мне отходить в сторону, или нет. В итоге отхожу на шаг, а он, как оголтелый, проносится мимо меня и примерно на середине моста исчезает. Человек с ребенком на руках и скопище народу за ними тоже исчезают, так же неожиданно, как и появились. Статуи возвращаются на свои места, а я, оглядываясь по сторонам, быстрым шагом выхожу через арку и ухожу в город, прочь от моста.

***

Ты смотришь на меня глазами, большими настолько, что кажется, будто в них поместился весь мир, а то и два – по миру в каждом. Я с трудом отвожу взгляд в сторону, выхожу из комнаты, а потом из квартиры, закрываю дверь и останавливаюсь. Так же не правильно, думаю я, нельзя вот так уходить. Мы же должны быть вместе, мы же решили быть вместе, что бы ни происходило. Несколько минут я стою, прислонившись к двери спиной и чувствую, что взгляд твоих глаз проходит сквозь эти несколько металлических сантиметров и чуть ли не выжигает дыру в моем теле. Так совсем не правильно, должно быть совсем иначе. Я не должен уходить без тебя, я должен забрать тебя с собой, куда-то, в неизвестность, не важно, но должен.

Но я не могу забирать тебя в неизвестность. Потому что это неизвестность, и я сам с трудом представляю, как я буду в ней жить. Я не могу забирать тебя с собой только потому, что мне очень этого хочется или потому, что этого громадно хочется тебе. Я чувствую, что ты больше не смотришь в закрытую дверь, вместе с этим становится легче, и теперь я могу пошевелиться. Я делаю шажок, неуверенно, как будто заново учусь ходить, потом другой, такой же крошечный, и так, потихоньку, спускаюсь по лестнице и выхожу на улицу. Улица невзрачная, пустая и грязная, как часть того мира, в который я решился выйти, и в котором мне считай, что некуда идти. И в который я не могу взять тебя, потому что так будет лучше.  В первую очередь для тебя. Так неправильно, я знаю, но так нужно.

***

Я решил главную проблему последних недель. Придумал, что делать с шурупом в кухонной стене. Придумал я это, как обычно и бывает, случайно. Точнее, даже и не придумывал ничего. Просто ходил по городу и забрел на блошиный рынок, где продается все на свете и, на развале с книгами, увидел небольшую гравюру, изображающую героев “Двенадцатой ночи”. Я смотрел на нее минут десять перед тем, как вспомнил их имена, а после того, как все-таки вспомнил, решил, что эта гравюра была создана специально для моей кухни. И купил ее.

Теперь она висела там, где ей было предназначено висеть. Здорово, что это произведение безымянного автора нашло себя в нашей непростой жизни, думал я, сидя за столом с чашкой чая и рассматривая фигурки Себастиана и Виолы. Здорово, что в моей повседневной жизни появилось немного Шекспира.

Прошло уже недели две с того момента, как она уехала, предварительно отправив меня домой размышлять. И я размышлял. Все мои размышления главным образом вертелись вокруг нее и все они не привели почти ни к чему. Я понял, что зря оставил ей свой адрес, когда уезжал. Этого делать не стоило. Но тогда я, наверное, не мог поступить иначе. На самом деле, я, хоть и очень хотел, боялся уезжать, и поэтому решил оставить свой адрес людям, которые мне важны. Таких людей был ровно один человек, и теперь я жалел, что их не было еще меньше. Будь их меньше, сейчас я был бы спокойней. А так меня вытащили из уютного теплого кокона, где я готовился, не волнуясь и не думая ни о чем, дожить отведенное мне время. Меня вытащили, и теперь мне было очень неуютно, как будто человеку, вышедшему на солнце после месяца под землей. У меня не болели глаза, нет, у меня болело что-то внутри. Я понял, что я до сих пор могу чувствовать, хотя давно решил, что избавился от этой глупости. Мне казалось, что я выбросил саму способность чувствовать, выбросил вместе с прошлыми событиями, людьми и воспоминаниями.

Но стоило из этого прошлого приехать человеку, которого я когда-то, очень давно, любил, и я понял, что ничего я не выбросил. Просто спрятал подальше. Последние годы я стремился принимать происходящие вещи такими, какие они есть, не пытаясь что-то изменить, и постепенно приучил себя к этому. Но все это сломалось в тот момент, когда я побежал вытаскивать ее из воды. Даже раньше. Когда подумал, что мне надо вытащить ее из воды. Тогда все то, над чем я настолько кропотливо работал так долго, разрушилось. Как замок из песка.

Хотя, это и был замок из песка.

Я не мог понять, хорошо, что так произошло, или нет. В комедии Шекспира все случайности вели к счастливому концу для всех героев. В своей жизни до недавнего момента я видел только одного героя – себя и полагал, что счастливый конец наступит ровно в тот момент, когда я перестану дышать. Но теперь все поменялось. Я знал, что мне надо сделать, но боялся даже признаться себе в этом. Про какие-то действия я даже и не думал.

И тут в дверь позвонили. Опять. В последнее время в мою  дверь звонили больше раз, чем за все время, что я тут живу, подумал я и пошел открывать. На сей раз на пороге стоял мужчина, и первые секунд двадцать я не знал, что мне делать. То ли сказать привет, то ли закрыть дверь обратно. Но он спас меня от необходимости принимать такое сложное решение.

– Где она?

– Уехала. Давно уже, а где сейчас – не знаю. Тебе должно быть виднее, разве нет?

– Было бы мне виднее, я бы сейчас тут не стоял. Важнее дела есть.

– Были бы дела важнее, ты бы сейчас тут не стоял. Войдешь, или пойдешь обратно?

Он вошел. Я не был уверен, что он сделал правильный выбор, но я сам предоставил ему возможность выбирать.

– Могу предложить тебе чаю. К сожалению, больше ничего предложить не могу, но у тебя же явно есть свои предложения.

– Я пришел узнать, где моя жена.

– Чай-то будешь?

– Нет.

Он сел на мой стул на кухне и посмотрел на гравюру.

– Кто это?

– Себастиан и Виола. Герои “Двенадцатой ночи” Шекспира.

– Это про негра которая?

– Мавра, я бы попросил, но все равно нет. А ты очень удачно женился, не знаю, говорили ли тебе. Да, кстати. Она же уехала уже недели две назад и собиралась ехать к тебе. Почему ты здесь?

– Потому что она не приехала ко мне. Я и подумал, что тут осталась. В твоей каморочке с карандашными рисунками на стенах.

– Это гравюра. Реплика, конечно, но тебе что гравюра, что реплика. Она тут, в моей каморочке, как видишь, не осталась. И, судя по тому, что сейчас в моей каморочке сидишь ты, в твои хоромы с подлинниками Вермеера и “Герникой” Пикассо она тоже не вернулась.