Через мост и дальше

После того сна, когда все мосты порушились и утонули, я стал бегать по утрам. Не знаю, как подобная идея родилась в моей голове, но, тем не менее, каждое утро я выходил из дома и бежал. Сначала было очень тяжело и меня хватало от силы на километр, а потом я останавливался, жадно вдыхал воздух и возвращался домой неторопливым шагом. Но через пару недель тренировок я пробегал уже три километра в одну сторону и еще три обратно и мое дыхание не сбивалось. Больше мне делать было, в сущности, нечего, я не хотел искать себе работу, чтобы занимать дни, я слишком отвык от такого распорядка. Попытался вернуться к своему писательству, но, перечитав все то, что когда-то написал, понял, что совсем не хочу этим заниматься. Гораздо интереснее было читать то, что написали другие, более талантливые, люди. Я читал по четыреста страниц в день и это был своего рода запой, только вместо бутылки я держал в руках книгу. Так рьяно и так много я читал только в институте, когда мне было сложно влиться в новый, еще не сформировавшийся окончательно, коллектив, и я, вместо того, чтобы поговорить с кем-нибудь из моих одногруппников о футболе, или о том, какой козел, или лапочка тот или иной преподаватель, прятался за книгой. И, наверное, ждал, что кто-то подойдет ко мне и спросит, что я читаю. В то время я читал много французской литературы – начиная от Бальзака и Флобера и заканчивая Селином и Жене. Было бы о чем рассказать, но никто не торопился спрашивать. Все считали, что я этакий книжный червь, и поэтому очень удивились, когда я получил пять пересдач на первой сессии. А все дело было в том, и никто почему-то не мог этого понять самостоятельно, что вместо того, чтобы упражняться в искусстве брать интегралы, я читал “Постороннего” и искренне не понимал, зачем мне вообще учиться брать интегралы, если самая, на первый взгляд, естественная цепочка событий приводит тебя к гильотине. Потом, правда, я сообразил, что если я не пойму, как обходиться с интегралами, я вернусь домой – а там была гильотина другого рода, нежели знакомая Артюру Мерсо. И возможно, даже пострашней.

Сейчас надо мной не нависали никакие интегралы – мне просто было нечего делать, поэтому я последовательно перечитывал ту же литературу, что читал в институте, но испытывал несколько иные, пусть и во многом схожие, чувства. Жене, например, был мне отвратителен, ровно так же, как и раньше, но мне нравилось читать “Богоматерь цветов” и, как в первый раз, испытывать чувство шока, смешанного с брезгливостью и восторгом от писательского таланта, когда я понимал, что Нотр-Дам на самом деле мужчина. Вот почему я закончил попытки писать, думал я. Потому что был не способен написать что-то настолько же сильное, способное вызывать у читателя реальные эмоции. И еще потому что не смог бы этому научиться.

Из-за обилия читаемых книг мне казалось, что я и сам постоянно нахожусь то в одной, то в другой из них. Именно поэтому, когда она зашла в мою квартиру, я подумал, что я – это совсем не я, а Морис д’Эпарвье и вижу перед собой своего вочеловечившегося ангела-хранителя, появившегося из ниоткуда. Я поразился настолько, что хотел было бросить ей все свои деньги и драгоценности, что лежали на прикроватном столике, но потом понял, что у меня не было ни денег, ни драгоценностей, ни, собственно, столика. Поэтому поднялся и задал самый глупый вопрос из всех возможных. Но и самый неожиданный при этом:

– Тебе было поручено беречь мою невинность и охранять мою чистоту?

Она посмотрела на меня как на умалишенного.

– Я допускаю, что я неожиданно, но о чем, прости, ты вообще говоришь?

Я показал ей “Восстание Ангелов”, потом вдруг смутился, отбросил книгу в сторону, сделал два шага и обнял ее.

– Нет, я, конечно, понимаю, что масштаб твоего литературного психоза полностью еще не изведан и вряд ли когда-то будет, но – Анатоль Франс, серьезно? Ты что, маленький Пруст, который зачитывается книгами своего обожаемого Бергота до приступов меланхолии? Ты правда принял меня за ангела-хранителя?

– Нет. Я не знал, что еще сказать и решил пошутить.

– Ну, ладно. А то пришлось бы поднимать армию для свержения Демиурга, а это, знаешь ли, непростая задача.

Я усмехнулся. И как ей удалось прочитать все те книги, что прочитал я, у меня никак не получалось это понять. И откуда она вообще тут взялась?

– А ты как тут оказалась-то? Я тебя искал какое-то время, а потом решил, что это невыполнимо.

– Хорошо, что не бесполезно. Невыполнимо хотя бы звучит не так грубо. Ну, как, как – я тебя тоже решила поискать, но тебя, как ты понимаешь, найти значительно проще. Вот другое дело, если бы ты спрыгнул с моста…

– А я, кстати, хотел, но откуда взяться смелости, когда ее никогда не было.

– Ну ладно тебе, нужна же определенная смелость, и немалая, чтобы сидеть тут как отшельник и читать Анатоля Франса.

– Ты слишком к нему строга, не так уж он и плох. Но, подожди, как ты зашла?

– Через крышу, я же ангел. Ангелы же приходят с неба, а что отделяет тебя от неба?

– Еще около сорока лет, я полагаю.

– Нет. Около сорока лет тебя отделяют от земли, или, там, печи крематория, не глупи. И то – в лучшем случае. Я бы больше тридцати тебе не оставила.

– Тридцать – это и есть почти сорок. Но остроумие остроумием, давай серьезно…

– Ну, через дверь, как еще я могла войти?

– У тебя же нет ключей, а я не мог не закрыть дверь.

– Мог или нет, но не закрыл. Через стены я еще проходить не научилась. Я же не призрак и я не живу внутри какой-то из твоих книг.

– Это хорошо, но я все равно не могу понять. Утром я вышел на пробежку, потом, где-то через час вернулся, закрыл дверь, принял душ, позавтракал и прилег читать. Не знаю. Значит, не закрыл.

– Ты бегаешь по утрам?

– Да. И больше не кормлю уток. Решил, что я достаточно взрослый, чтобы перестать.

– Надеюсь, они не умерли от истощения.

Мы стояли посреди комнаты, я все еще обнимал ее и физически не мог отпустить. Мне казалось, что она существует до тех пор, пока я касаюсь ее своими руками, а как только я перестану ее касаться, она моментально растворится в воздухе, как мираж. Но у любого объятия есть определенный временной лимит, после которого оно становится нелепым – нужно делать другие телодвижения. Я положил руки ей на плечи и немного отстранился.

– А ты красивая.

– Мне так нравится, когда ты говоришь мне, что я красивая с таким скромным удивлением. Будто ты увидел меня в первый раз и до конца не уверен, считаешь ли ты меня красивой, или тебе так кажется именно сейчас.

– Мне так всегда кажется. Поэтому это и правда. Ну и да – я увидел тебя как в первый раз.

Я оторвал от нее руки. Они повисли по моим сторонам как две оборванные лианы.

– Знаешь, я так долго тебя ждал, что уже свыкся с тем, что единственное мое предназначение – ждать тебя. А теперь ты пришла, и это так удивительно, что я совсем не знаю, что говорить и что делать.

Она улыбнулась.

– Ну, пока, стоит отдать тебя должное, ты справляешься. А зачем ты меня ждал?

– А ты зачем пришла?

– Соскучилась.

– Вот и я потому же ждал. И еще потому, что ты мне нужна. Все очень просто.

– Не так просто, конечно, но если упрощать – то да.

– А еще, знаешь, я сотни раз представлял себе разговор с тобой, когда мы в итоге увидимся, вот буквально – каждый вечер, когда ложился и закрывал глаза, а сейчас ты стоишь передо мной и все, что приходит мне на ум – это сказать, что я его представлял.

– Не знаю, значит не нужно его начинать, разве нет? Если не можешь придумать, что сказать, то не стоит придумывать что-то через силу. Ты же не на экзамене.

– Да, пожалуй.

Да и что, в самом деле, я мог ей сказать? То, как сильно я ее ждал и как сильно по ней тосковал все это время, что перечитал все свои книги, чтобы хоть как-то от этой тоски спрятаться? Или что я был похож на что-то бесчувственное и неподвижное – камень, например, или бревно, и думал, что останусь таким всегда, но стоило ей легонько дотронуться до меня, как во мне что-то зашевелилось, с такой силой, что я снова начал двигаться и чувствовать? Никто не говорит такие вещи. И мало кто хочет такие вещи слышать. Они слишком жалостливые, что ли, слишком метафоричные и из-за этого звучат наигранно и неправдиво. Вот я и молчал. Она присела на мою кровать, я отошел к окну, открыл его, зажег сигарету. Потом взял в руки пластинку Revolver, поставил ее на проигрыватель, опустил иглу. Почему-то заиграла песня Eleanor Rigby. Мы молча сидели и слушали эти старые голоса, потом она спросила:

– И откуда же они все появились?

– Кто? Одинокие люди? Из течения жизни, я думаю, но это больше риторический вопрос. Любой человек по своей сути одинокий и очень редко бывает иначе.

– А ты сейчас какой?

– Сейчас? Не знаю. С одной стороны – ты со мной, и я не могу быть одиноким, если ты со мной, но с другой – мне так страшно, что тебя снова не станет, что я предпочту оставаться одиноким, чем поверить, что я не такой, а потом опять убеждать себя в обратном.

– А говорил, что не знаешь, что говорить. И куда я могу, по-твоему, деться?

– Не знаю. Куда ты обычно деваешься? Куда-нибудь, в твою жизнь, в которой для меня обычно не находится места. Всегда же было так и, вроде, не произошло ничего такого, что могло бы это поменять.

– Ты уверен?

– Нет. Если я когда-то смогу сказать, что я уверен в чем-то касательно тебя, это будет самый, пожалуй, знаменательный день в моей жизни. Аж самому страшно от мысли, что такой день возможен.

– Возможен, конечно. Вот смотри – я сейчас здесь, правильно? Ты можешь с уверенностью это сказать.

– Да, но завтра тебя здесь не будет, и что?

– А если буду? А если всегда буду?

– Мне очень хочется в это поверить, только очень сложно. Ты серьезно это говоришь?

– Да, мне кажется, что да. Не хочу больше никуда уходить.

– А раньше почему хотела?

– Потому что хотела. Какая разница, что было раньше?

– Ну, есть разница. То, что было раньше, привело нас туда, где мы сейчас. Я бы, может, никогда здесь не оказался, не уйди ты когда-то давно.

– А может быть и оказался. Куда, вообще, делась твоя вера в судьбу и в то, что все предначертано?

– Я никогда в это не верил, я это говорил сам себе и, видимо, тебе тоже, чтобы себя успокоить и убедить, что если все идет вот так, то так оно и должно идти. На самом деле ничего не предначертано и нет никакой судьбы.

– То есть, то, что я сейчас к тебе пришла после стольких лет – это не судьба? Что же это тогда?

– То, что тебе больше некуда идти. Это очень естественно, знаешь. Ты впервые осталась одна и вспомнила, что есть я, где-то там. Еще тогда, в первый раз вспомнила. Но потом опять ушла, думая, что все будет нормально, но все вышло немного не так, как ты думала. А поскольку ты достаточно неплохо меня знаешь, знаешь то, как я к тебе отношусь, то и решила прийти ко мне. Потому что знала, что я тебя не прогоню и буду тебе рад. И – я правда тебе очень рад и прогонять тебя не буду. Физически не смогу, слишком много места ты во мне занимаешь.

Она улыбнулась, потом опустила голову, волосы закрыли ее лицо. Я зажег еще одну сигарету и стоял молча, смотря на ее волосы и думая, как давно я до них не дотрагивался.

– Да, ты прав. Все пошло немного не так, да. Ты извини, что это все выглядит как будто ты – приют моей последней надежды, это ужасно, но я правда не знаю, что мне еще делать. Я не умею закутываться в кокон, как ты. Я не умею перебарывать свою грусть и свою тоску и совсем не умею быть одна. Мне скучно сидеть днями дома и читать собрание сочинений Золя, или Мопассана, это совсем не про меня. Но, мне кажется, ты должен меня понять. Ты всегда меня понимал. Если ты не будешь меня прогонять, я больше никуда от тебя не уйду. Не хочу.

Она откинула волосы назад и посмотрела на меня. Я стоял спиной к открытому окну и курил. Битлс пели про то, что игру под названием существование стоит довести до конца. Она встала, подошла ко мне, забрала у меня сигарету, затянулась, выдохнула дым, улыбнулась, глядя мне в глаза и сказала:

– Никогда неизвестно, что будет завтра.

Потом выкинула сигарету и поцеловала меня.

Солнце, сквозь окно и шторы, освещает мою комнату, я открываю глаза. Щурюсь и тихонько стучу по щекам ладонями. Во всем теле тяжесть. Я встаю с кровати и иду умываться, по пути замечаю календарь и понимаю, что сегодня твой день рождения. Я почти о нем забыл. Прошло три года с того момента, как я видел тебя последний раз и последний раз с тобой говорил. Я беру в руку телефон и по памяти набираю номер. Слушаю гудки, потом слушаю незнакомый женский голос и понимаю, что номер я набрал неправильно. Кладу телефон на стол, иду за записной книжкой и снова набираю номер. На этот раз правильно и слушать гудки мне почти не приходится. Мне опять отвечает женский голос, на этот раз знакомый, я прошу позвать тебя к телефону, но в ответ снова слышу гудки. Короткие. Я набираю номер еще раз, но в этот раз мне даже не удается дозвониться. Никто не хочет, чтобы я говорил с тобой.

Почему-то мне становится по-детски обидно от того, что я чувствую себя беспомощным. Я встаю, тру глаза, наливаю себе стакан воды и сажусь обратно. Кручу телефон в руках и не могу решиться набрать номер еще раз, словно предчувствуя, что поговорить с тобой мне все равно не удастся. Я не звонил тебе все это время и ни разу не набрался смелости навестить тебя. Это казалось слишком трудным – сесть на поезд, приехать обратно и снова видеть все то, от чего я когда-то уехал. Даже возможность увидеть тебя никак не помогала. Я трусил. Покрутив телефон несколько минут, я все-таки звоню еще раз. Ничего не меняется. Я нажимаю на кнопку отбоя и кидаю телефон в стену, он отскакивает, падает на пол и рассыпается. Больше у меня позвонить не получится, при всем желании. Я залпом выпиваю воду и иду в душ.

***

Утром я проснулся так резко, будто меня вытолкнули из сна. Подушка слева от меня была примята, но успела остыть, я подскочил еще раз, выпрыгнул из кровати, поднял валяющиеся на полу трусы, надел на себя и осмотрелся. Окно было приоткрыто, на подоконнике лежала дотлевшая сигарета и две зажигалки. На проигрывателе беззвучно вращалась пластинка с альбомом Revolver, на полу островками лежали элементы моей вчерашней одежды. Больше ничего примечательного не было. Я поднял футболку, надел ее наизнанку и вышел из комнаты. Квартира была пустая. Да уж, действительно – куда ты можешь деться? Если бы я знал, куда ты можешь деться, я бы совершал ежедневные прогулки по этим местам до тех пор, пока мог ходить. Не хочешь никуда уходить потому что соскучилась. Конечно, да. Почему я всегда верю в такие вещи? Потому что хочу верить, очевидно, или потому что не умею учиться. Соскучилась. Самому не смешно такие вещи слышать и воспринимать всерьез? Сомневаюсь, что кто-то может по мне соскучиться. Я не умею вызывать такие сильные чувства. И что мне делать теперь? Я вышел на кухню, на столе лежала полупустая пачка сигарет. Я сходил в комнату и взял одну зажигалку, вернулся, закурил и сел на стул. Потер лоб и виски, постучал себя по щекам. Чтобы прийти в чувство, но это совсем не помогло. Напротив меня висела эта гравюра. Я смотрел на нее до тех пор, пока не сигарета не закончилась, потом встал, снял ее с шурупа, поджег и кинул в раковину. К черту Шекспира. К черту все. Больше ничего не осталось, кроме меня. Я бы предпочел, чтобы и меня больше не осталось. Зачем ты приходила вообще? Потому что почувствовала себя одинокой и решила утешиться мной? Надеюсь, что у тебя вышло. И надеюсь, что больше я тебя не увижу.

Но в этот момент дверь открылась и она зашла в квартиру. Я снова подскочил и моментально оказался в прихожей. Она стояла передо мной и в руках у нее были пакеты с продуктами. Хотелось что-то сказать, но слова застряли где-то на заднем небе, поэтому я закашлялся. Потом развернулся, пошел в комнату, сел на край кровати и опустил голову на руки.

– Ты чего?

Я сидел не шевелясь и думал, как можно будет остановить слезы, если они вдруг появятся. Они, к счастью, не появлялись. Она села рядом со мной и обняла меня за плечи.

– Ты решил, что я опять ушла? Я же сказала, что больше не уйду, ну что ты. Перестань драматизировать так сильно, я просто вышла в магазин, у тебя же вообще еды нет никакой. Я бы тебе сказала, но ты спал, я решила, что не стоит тебя будить. Все нормально.

– Я просто…не знаю, я не знаю, я об этом не подумал, о такой возможности, у меня как будто кожи уже нет и я все слишком обостренно чувствую, прости, это все так…так, жалостливо и мерзко.

– Все нормально, правда. Надо было тебе написать записку, конечно, хотя бы, прости. Все в порядке, я здесь. Давай позавтракаем, ты же наверняка голодный.

– Нет, я не хочу есть вообще. Прости. Я сейчас полежу немного, ладно, а потом встану. Минут десять.

– Хорошо.

Она встала и вышла разбирать продукты. Я же не лег. Сначала я подошел к окну, постоял так какое-то время, потом сел на пол и прислонился спиной к двери. Сидел так недолго, без всяких мыслей, потом встал и стал ходить по комнате в одну сторону и потому в другую. Мыслей так и не появилось. Я даже не знал, о чем с ней говорить, когда я выйду из комнаты. Мне вообще не хотелось говорить. Хотелось куда-нибудь убежать, в лес, или в другой город – так же, как я когда-то убежал в этот. Хотелось никогда больше ее не видеть, вообще никого не хотелось видеть. Я подумал об идее ухода в скит, но сразу же решил, что так я тоже не смогу жить. И как я вообще смогу теперь жить? А умереть у меня бы не получилось. Это не подчинялось моим желаниям. Потом я все-таки лег на кровать, повернулся на левый бок и понял, что сердце колотится так сильно, что спокойно лежать было очень сложно. Я встал, вышел из комнаты и быстро, почти бегом, прошел в ванную. Открыл воду, пару раз ополоснул лицо и не вытирая его пошел на кухню. Там лежали сигареты.

И там же была она, она готовила какую-то еду. Я закурил.

– Ты чего, в квартире куришь?

Я молчал и выпускал дым.

– Ну ладно, твоя квартира, в конце концов. Стало получше?

– Что такое получше?

– Ну, было же плохо, очевидно.

– А. Нет, не стало. Я не знаю, что с тобой делать. И что вообще делать.

– Ничего не делать. Жить дальше.

Я прикурил вторую сигарету от первой.

– Ты, видимо, думаешь, что ты ко мне пришла, и все сразу стало хорошо. Что ты сделала меня счастливым и через это сама станешь счастливой, или какой там, я не знаю. Что я сижу тут десять лет и жду тебя, как чуда или второго пришествия, но это же не так. Я тебя ждал, когда-то. И я тебя ждал последний месяц, или сколько прошло уже. С тех пор, как ты приехала убедиться, что я один и никуда от тебя, если что, не денусь, а потом поехала, якобы, на свадьбу брата, а на самом деле разводиться со своим, патологически неверным, муженьком. Так вот, послушай, пожалуйста, и постарайся понять – мне было лучше, когда тебя здесь не было. Я ничего не чувствовал, но мне было лучше. Именно потому, что я ничего не чувствовал. Сколько тебе лет понадобилось, чтобы понять, что я тебе нужен? Если ты это правда поняла. Десять? Пятнадцать? Сколько? И сколько раз я чувствовал себя с тобой счастливым, а потом это счастье разбивалось на осколки, вместе со всеми моими внутренностями, потому что ты, потому что тебе было не нужно мое счастье, ровно как и я, и с чего мне теперь верить, что это счастье возможно, что мы можем быть вместе и что ты не уйдешь через месяц-год-три года? С чего? Почему я вообще должен тебе верить, когда ты сделала все возможное, чтобы я перестал верить не только тебе, но и всем остальным людям? Ты можешь на это не отвечать, ты просто подумай. Я не хочу, чтобы ты уходила, ты нужна мне, достаточно сильно и всегда была нужна, но я не могу тебе обещать, что я все время буду доволен и рад.

Я устал и сел. Зажег еще одну сигарету. Она смотрела на меня склонив голову набок и чуть прищурив глаза.

– Я тебя понимаю и у тебя есть право так думать и задавать такие вопросы, на которые у меня нет ответов. Но, ты не думал, что в тот момент, когда ты уехал, ты был мне нужен? Тебе нужно было просто позвонить мне и сказать несколько слов, не признаваться в любви, а просто поговорить, и все было бы по-другому, тебе и уезжать, скорее всего, не пришлось бы. Но ты этого не сделал. Ты предпочел самый легкий путь – убежать. Почему я должна была тебя догонять?

– А ты и не должна была, вся идея была в этом. Но, тем не менее, ты здесь, на моей кухне, готовишь, что ты там готовишь, омлет, видимо, и задаешь мне вопросы в ответ на мои вопросы. И на те, и на те, самое забавное, ответов нет.

– Но выражение эмоций явно лучше, чем уход от этих эмоций, разве нет? Я думаю, мы с тобой справимся с этими вопросами. Нужно немного времени.

– Хочется верить. Времени у нас есть много. Все время на свете.

– На свете время никогда не заканчивается, а вот у человека с каждым вздохом его становится все меньше. Давай позавтракаем и поговорим о чем-нибудь другом.

Я согласился, но в моей голове была такая причудливая смесь из снов, реальности и фантазий, что тему для разговора выбрать было сложно. От разговоров о реальности мы решили уйти, обсуждать фантазии я никогда не любил, поэтому начал говорить о снах. В какой-то степени это было даже естественно.

– Знаешь, что мне сегодня приснилось?

Она подняла одну бровь.

– Нет, конечно, откуда.

– Мне приснилось, как я пытаюсь позвонить брату и поздравить его с днем рождения. И у меня не получается. Такой отчетливый сон. По-моему, такая ситуация когда-то случилась на самом деле, не понимаю только, почему я вспомнил о ней именно сейчас.

– А почему не получилось?

– Потому что он тогда жил с родителями и трубку взяла наша мама. Поняла, что звоню я и сразу повесила. И так несколько раз.

– То есть, ты не поздравил?

– Нет. И больше никогда не звонил. И до того раза тоже никогда не звонил. Не знаю, почему. Наверное, боялся. Страшно подумать, сколько мы с ним не виделись. Лет двадцать, если не больше.

– Это слишком много, ты не думаешь? И с родителями тоже вообще не виделся за все это время?

– С папой пару раз, он приезжал, когда я учился в институте. Брата с собой не взял ни разу, говорил, что мать не пускает, но, я думаю, он просто сам не хотел ехать. Я бы тоже не хотел на его месте. Потом папа умер, и с тех пор я совсем не знаю, что там у них происходило и что происходит.

– А что у вас происходило в тот момент, когда ты решил уйти из дома? Я помню, ты что-то рассказывал, но это настолько давно, что помню я очень смутно.

Я глубоко вздохнул и с кашлем выпустил воздух обратно.

– Я могу попытаться рассказать, но, мне кажется, я не очень хорошо все это помню.

– Попытайся.

Мне, правда, казалось, что я ничего не помню. Я не думал об этом уже очень долго, наверное, с того момента, когда мне не удалось дозвониться до брата. Еще какое-то время после этого, с раздражением и злобой, подумал, а потом перестал. А потом вообще уехал сюда, в том числе и для того, чтобы не вспоминать про семью. Это было, конечно, бегство, ото всего, от чего я считал возможным убежать. Оказалось, что я помню все очень хорошо. Оказалось, что бегство было бессмысленным.

Когда родился брат, мне было шесть. Это произошло неожиданно – я только начал ходить в школу и испытывал по этому поводу типичные переживания, которые становились только больше от царящей дома атмосферы. Мать не обращала на меня почти никакого внимания, но она не делала этого и раньше, и я уже успел привыкнуть и даже научился с этим жить – настолько, насколько шестилетний ребенок вообще мог научиться подобным вещам. Но вот папа, папа – это дело совсем другое. Когда мне было три-четыре года, я всегда приходил к нему в те моменты, когда мать отмахивалась от меня и утыкалась обратно в свои книги и в свою печатную машинку. Он никогда меня не прогонял, если был дома, конечно, а дома он бывал только на выходных. Сейчас я понимаю, что мать и от него отмахивалась, и он прятался от нее в работе. Я уверен, он бы работал и на выходных, если бы у него не было сына. Но сын у него был, и его нужно было воспитывать и проводить с ним время. И, надо отдать ему должное, он проводил со мной все свое свободное время. В те моменты я забывал, что у меня двое родителей и был очень счастлив. Это и было мое настоящее детство, наверное. Мать была известной писательницей, написавшей, правда, всего три книги, прочитав которые я совсем не понял, с какой стати она вообще получила за это деньги, и почему это выдержало несколько переизданий. Первая книга была про ее родителей – оба они были известные люди, но родители из них, судя по ее рассказу, были так себе. Дочь вышла им под стать. Стоило ее отцу, а вслед за ним и матери, умереть, как она накатала их биографию, своеобразный “взгляд изнутри”, представив их в весьма непритязательном свете. Отомстила за детство и юность, в которой они не позволяли ей ничего и пытались сделать из нее идеальную, в их понимании, дочь. На мой взгляд, поступок был достаточно подлый. Я не знал ее родителей – своих бабушку и дедушку, они умерли еще до того, как я родился, но какими бы холодными и грубыми в воспитании они ни были, писать подобного рода книгу мне представлялось неправильным. Особенно, когда тридцать с лишним лет играла роль идеальной дочери. Написав этот пятисот страничный памфлет, она получила за него солидный гонорар и стала видной персоной, но, вот только, не в литературных, а в телевизионных кругах. Каждую неделю она появлялась на экране в каком-нибудь ток-шоу, где, смиренно улыбаясь, рассказывала различные не вошедшие в книгу истории о своем тяжелом детстве и еще более тяжелой юности. Это я узнал от папы, когда краем глаза увидел запись какой-то старой передачи и, опасаясь, что мать это заметит, убежал к нему с вопросами. Иногда она их пересматривала, эти кассеты. Я полагаю, ностальгировала по свободе, которая у нее была совсем короткий промежуток времени – от смерти родителей до моего рождения.