Правильная жизнь

Глава 1. Телефон в руке

Телефон зазвонил, когда Яна спала.

Она легла под утро, не раздеваясь до конца, и так и оставила телефон в руке. Марат второй день лежал в реанимации. Врачи не обещали ничего, кроме следующего разговора, а следующего разговора всё время приходилось ждать.

Яна открыла глаза не сразу. Экран светился возле лица, незнакомый городской номер дрожал вместе с её ладонью. Первой мыслью было, что она пропустила обычный звонок из больницы и сейчас услышит те же слова: состояние тяжёлое, изменений нет, ждите.

Она ответила.

Врач назвал себя, спросил, Яна ли это, и ещё до того, как произнёс главное, голос стал другим. Не мягче — осторожнее. Так говорят, когда слова уже нельзя заменить никакими другими.

Марат умер.

Яна переспросила, хотя расслышала каждое слово. Фраза просто не помещалась в том мире, где ещё вчера она стояла возле закрытой двери реанимации и ждала, когда ей разрешат войти на несколько минут.

— Когда? — спросила она.

Врач ответил. Потом объяснял что-то ещё: ухудшение, остановка, реанимационные мероприятия. Яна держала телефон так крепко, что заболели пальцы. В комнате было темно. Из соседней комнаты донёсся шорох: кто-то из детей проснулся.

Лёша вошёл, пока она ещё слушала.

Он был босиком, в футболке, волосы торчали после сна. Сначала остановился у двери. Потом увидел её лицо и подошёл ближе.

— Мам?

Яна подняла свободную ладонь, будто просила подождать. Врач закончил говорить. Она поблагодарила его — зачем-то именно поблагодарила — и звонок прервался.

Телефон остался в руке.

— Папа умер, — сказала Яна.

Лёша сел рядом на кровать. Не спросил, точно ли. Не сказал ничего. Просто придвинулся и обнял её, неловко, боком, потому что между ними лежало одеяло и Яна всё ещё держала телефон.

Олеся пришла почти сразу, тоже босиком, с собранными на затылке волосами. Посмотрела сначала на брата, потом на мать.

— Что?

Яна повторила.

Дочь села с другой стороны. Через несколько минут появился Глеб — сонный, сердитый оттого, что его разбудили, ещё не понимающий, почему никто не отвечает на обычный вопрос. Он увидел их троих на кровати и замолчал прежде, чем Яна успела сказать.

Они сидели все вместе.

Кровать была слишком маленькой даже для двоих, а теперь на ней оказались четверо. Глеб устроился у Яниного плеча, Лёша держал её за руку, Олеся сидела у ног. Нора подошла из проходной комнаты, положила морду на край матраса и смотрела на Яну.

Никто не плакал сразу. Наверное, потому что для слёз сначала требовалось понять, что произошло.

Два предыдущих дня дети продолжали жить почти обычно.

После инсульта Марата увезли в больницу, и Яна приезжала туда, ждала в коридоре, говорила с врачами, ненадолго заходила в реанимацию.

В первый день ей разрешили увидеть мужа всего на несколько минут. Марат лежал неподвижно. Лицо было его, щетина тоже, складка между бровями — знакомая. Всё остальное принадлежало больнице: кровать, белая ткань, трубки, звуки за перегородкой. Яна коснулась его руки.

— Я здесь.

Потом рассказала, что дети дома, Лёша нашёл потерянную зарядку, а Нора снова легла поперёк прохода. Обычные слова давались легче. Просить Марата проснуться она не стала.

В коридоре Яна сама написала его матери: инсульт, состояние очень тяжёлое, она рядом и позвонит после следующего разговора с врачом. Когда женщина перезвонила, Яна повторила всё, что знала.

Потом возвращалась домой. В реанимации нельзя было сидеть рядом часами и ждать, пока он проснётся. Там были правила, двери и короткие разрешённые минуты.

Дома дети спрашивали, что сказали врачи. Олеся ходила в университет, Лёша и Глеб — в школу. После уроков Глеб ещё спорил, идти ли на репетицию. Они переживали, но пока не понимали, что именно происходит. В их опыте взрослые заболевали, лежали в больнице и возвращались. Даже слово «кома» оставалось медицинским словом, а не концом прежней жизни.

Яна кормила их, отвечала на вопросы и снова ехала в больницу. Ночью ложилась с телефоном. Днём проверяла звук, хотя он и так был включён.

Теперь звонок состоялся.

Глеб первым начал плакать — резко, почти зло. Уткнулся лицом в Янино плечо и несколько раз повторил: «Я думал, он вернётся». Лёша попытался обнять его, Глеб оттолкнул. Олеся придвинулась ближе, и через минуту плакали уже все трое.

Яна обнимала их и не понимала, откуда брать для этого тело. Руки двигались сами: погладить Глеба по волосам, коснуться Лёшиного плеча, притянуть Олесю ближе.

— Я вас люблю, — сказала она.

Она говорила им это всегда. Перед школой, в машине, когда кто-то приносил кофе, просто мимоходом. Сейчас фраза прозвучала так же, как раньше, и совсем иначе.

— Я тоже, — ответил Лёша первым.

Глеб не сказал, только сильнее прижался. Олеся кивнула.

Дальше начинался день, который Яна потом почти не могла вспоминать и не хотела восстанавливать по частям.

Нужно было позвонить. Ответить. Сказать одно и то же нескольким людям. Найти документы. Услышать собственный голос, который почему-то продолжал звучать ровно.

Мать Марата жила очень далеко. Ей было уже тяжело ездить даже по своему городу, и разговора о том, что она сейчас соберётся и приедет, не возникло. Она плакала в трубку, спрашивала, точно ли врачи ничего не могли сделать, повторяла имя сына. Яна отвечала. Обещала сообщить о похоронах, хотя уже понимала: приехать женщина не сможет.

В какой-то момент телефон разрядился прямо в руке. Лёша принёс зарядку и подключил, не спрашивая. Олеся поставила чайник. Глеб сидел на полу рядом с Норой и слушал последнее голосовое Марата: тот буднично говорил, что стоит у входа и можно выходить.

— Не удалять, — сказал Глеб.

— Никто не удалит.

Яна не знала, кому именно ответила — сыну или себе.

За окном начинался обычный февральский день. Во дворе хлопнула дверь, прошёл сосед, завелась машина. Мир не остановился даже на минуту.

Глава 2. После похорон

— Я тебя понимаю, — говорили Яне после похорон.

Люди произносили это искренне. Кто-то потерял отца, кто-то мать, кто-то мужа после долгой болезни. Они рассказывали, как не могли войти в пустую квартиру, как первый раз забывали и набирали номер умершего, как годами вздрагивали от знакомого запаха.

Яна слушала и кивала.

В те дни ей казалось, что спорить с добрыми людьми особенно жестоко. Они приносили то, что могли: собственный опыт, несколько правильных слов, обещание быть рядом. Просто ни один опыт не помещался внутрь другого целиком.

Никто не мог знать, что именно исчезло вместе с Маратом из её квартиры, из расписания детей, из машины, из уже придуманной старости.

Похороны нужно было организовать быстро.

Яна выбирала не потому, что была готова выбирать. Ей показывали варианты, называли цены, объясняли разницу между тканью, деревом, залом, машиной. Она считала автоматически. Суммы сразу раскладывались на продукты, бензин, лекарства, месяцы работы.

Самый дешёвый гроб она выбрать не смогла.

Понимала, что Марату уже всё равно. Понимала, что впереди дети, долги и жизнь, которую теперь придётся оплачивать одной. Всё равно не смогла в последний раз сделать для него что-то, что сама считала плохим.

Выбрала дороже, чем могла себе позволить, и не почувствовала ни правильности, ни облегчения. Только страх перед итоговой суммой.

Фотографию дети искали вместе. Открыли семейные папки на большом Янином мониторе — компьютер с двумя экранами стоял в маленькой комнате рядом с кроватью. Марат у дороги. Марат с Норой. Марат на море. Марат у новогодней ёлки.

На каждом снимке находилось что-то не то.

— Здесь он усталый, — сказала Олеся.

— Здесь свет плохой, — возразил Глеб.

— Он здесь нормальный, — сказал Лёша.

— Для похоронной фотографии человек должен быть нормальным? — спросил Глеб.

Никто не ответил.

Яна выбрала кадр, где Марат стоял возле машины в тёмной куртке. Она помнила тот день: попросила остановиться из-за света, он сначала торопил, потом сам встал к обочине и сделал серьёзное лицо. На следующей фотографии уже смеялся.

— Этот, — сказала Яна.

Глеб долго смотрел на экран.

— Красивый.

Двое Яниных коллег пришли на похороны. Не пытались занять место родственников, не просили её разговаривать. Просто стояли чуть в стороне. После церемонии Павел помог с машиной и отвёз часть вещей, когда стало понятно, что Яна уже не различает пакеты и адреса.

Мать Марата не приехала. Ей было слишком далеко и слишком тяжело. Она звонила до церемонии и после, плакала, просила передать сыну то, что уже нельзя было передать. Яна не злилась. Дорога действительно была для неё невозможной.

На похоронах рядом с Яной была её мама.

Галина Петровна держалась до кафе. Потом села, посмотрела на пустое место за столом и заплакала так, словно потеряла собственного сына.

— Лучший зять был, — повторяла она. — Он бы сейчас всё организовал. Он бы всех рассадил, пошутил. Как же ты теперь?

Яна гладила мать по руке.

— Мам, выпей воды.

— Я за тебя переживаю.

— Я знаю.

Через несколько минут Галина Петровна снова говорила о Марате, и Яна снова успокаивала её. В тот день у каждого было право на горе. Только Янино почему-то всё время откладывалось до момента, когда другим станет немного легче.

В кафе вспоминали Марата живым. Как он приезжал ночью помочь с переездом. Как перепутал подъезды и ещё десять минут доказывал, что нужная квартира находится не там. Как умел войти в незнакомую компанию и через полчаса уже травил байки так, будто знал всех много лет.

Люди смеялись осторожно, потом громче.

Яна тоже.

Глеб почти не ел. Держал телефон возле тарелки, несколько раз открывал их переписку с отцом и снова гасил экран. Лёша молча подвинул к нему хлеб, получил сердитый взгляд и убрал руку. Олеся налила братьям воды, хотя сама к стакану не притронулась.

Когда очередной человек сказал, что Марат наверняка не хотел бы видеть их грустными, Глеб резко встал и вышел в коридор. Лёша поднялся следом. Яна уже хотела идти за ними, но Олеся удержала её ладонь.

— Они сейчас поругаются, — сказала Яна.

— Пусть. Это они умеют без нас.

Через несколько минут оба вернулись. Глеб сел дальше от брата, зато взял тот кусок хлеба, который прежде отодвинул.

Хорошее было правдой. Он действительно был душой компании, любил детей, ездил с ними, мог сорваться в дорогу, если ей хотелось увидеть другой город. Его смерть не превращала прожитое в ложь.

И всё же никто из сидевших за столом не знал всей их жизни. Яна сама ещё не могла на неё смотреть.

После кафе люди спрашивали:

— Что тебе нужно?

Она не знала.

Чтобы кто-то привёз еду? Забрал детей? Сел рядом и молчал? Ушёл и не заставлял отвечать? Чтобы Марат открыл дверь своими ключами и вся неделя оказалась ошибкой?

— Ничего. Спасибо.

Люди, наверное, понимали, что это не совсем правда. Но им было страшно прийти без приглашения, нарушить границу, сказать не то. Они спрашивали. Яна отказывалась. Круг замыкался.

Дома их ждала очень маленькая квартира.

Комнат было две. Большая — проходная — принадлежала детям сразу всем: кровати, столы, Олесин старый ноутбук, Лёшины вещи, Глебовы альбомы и Нора, способная одним телом закрыть дорогу на кухню. Маленькая комната была Яниной. Там стояли кровать, шкаф и рабочий стол с двумя мониторами.

Кухня занимала четыре квадратных метра. Стол в неё не помещался. Только плита, узкая столешница, холодильник и шкафы. Ели кто где: на кроватях, за рабочими столами, иногда стоя.

После похорон никто из гостей к ним не поехал. И Яна никого не пригласила. В квартире всё равно негде было бы снять пальто и сесть.

Они вернулись вчетвером.

Уличную обувь сняли у двери. Пакеты из кафе поставили в проходной комнате. Глеб сразу ушёл в ванную, Лёша начал разбирать контейнеры, Олеся открыла окно. Нора обошла детей и остановилась возле Яны, прижалась тяжёлым боком к её ноге.

— Я дома, — сказала Яна собаке.

Нора не отошла.

Вечером дети спорили о мелочах. Кто будет гулять с собакой. Где лежит зарядка. Чья кружка стоит на подоконнике. Жизнь не стала торжественно тихой только потому, что в ней умер человек.

Перед сном они по очереди заходили к Яне.

— Люблю тебя, — сказала она Лёше.

— Я тоже.

Олеся обняла её молча. Глеб лёг поверх одеяла, положил голову рядом.

— Я тебя люблю, — повторила Яна.

— Знаю, — ответил он и всё-таки придвинулся ближе.

Когда дети ушли, Нора легла поперёк двери.

Яна осталась на кровати одна. Сторона Марата была смята, возле подушки лежала его зарядка. Она выключила свет, но темнота не изменила размеров комнаты.

Потеря не выглядела дверью, которую можно закрыть после похорон. Скорее местом, в котором Яна уже находилась и пока не видела выхода.

Глава 3. Через месяц

За месяц до смерти Марата Яна уволилась.

Это был второй раз за семейную жизнь, когда она разрешила себе не работать. Первый случился много лет назад, когда дети были маленькими. Марат тогда тоже сказал, что справится. Через несколько недель в доме не оказалось денег на хлеб. Крупа и макароны были, детей можно было накормить, но обычную буханку купить было не на что. Яна нашла работу и больше почти не проверяла, выдержит ли семья без её дохода.

В конце января она спросила Марата прямо:

— Ты точно сможешь нас обеспечить?

— Смогу.

Она уточнила ещё раз. Он обиделся.

— Ты мне совсем не веришь?

Яна хотела верить. Уволилась, закрыла рабочие чаты и первые несколько дней не знала, куда девать руки. Марат стал чаще ездить в такси. Возвращался поздно, жаловался на спину и пробки. Яна давала ему спать утром, просила детей не шуметь, старалась меньше включать свет в комнате.

В конце февраля он умер.

Никто не сказал Яне, что это произошло из-за работы. Но она снова и снова считала дни: в конце января уволилась, Марат взял больше смен, в конце февраля умер.

Если бы не уволилась. Если бы не поверила. Если бы раньше снова взяла всё на себя.

Через несколько дней после похорон она начала искать работу. Села за рабочий стол рядом с кроватью, включила оба монитора и открыла вакансии. Ничего запретного в столе, клавиатуре и проводах не было. Марат спал рядом, пока Яна работала, приносил сюда кофе, оставлял зарядку у подушки. Теперь на его половине кровати лежали распечатки и банковские письма.

Сначала пришлось ответить не работодателям, а банкам. Даты и суммы Яна знала. Квартира, машина, кредиты — всё ещё при жизни Марата оформили на неё. В каждом разговоре сотрудник просил подтвердить личность и называл сумму следующего платежа так, будто в её жизни ничего не изменилось.

— Я не прошу списать долг, — говорила Яна. — Мне нужно перенести дату.

— Система не даёт.

— Тогда соедините с человеком, у которого даёт.

Её переключали, музыка обрывалась на половине фразы, новый голос снова просил назвать причину обращения. На третьем круге Глеб заглянул в комнату.

— Тебя там держат в заложниках?

Яна закрыла микрофон ладонью.

— Почти. Чай поставь.

— Ты будешь?

— Когда-нибудь.

Он включил чайник на кухне и через минуту крикнул, что кружек нет. Лёша ответил, что они на столе у Олеси. Олеся из проходной комнаты сказала, что кружки вообще-то общие и в её конспектах никто не должен ничего ставить. Пока дети выясняли принадлежность посуды, сотрудник банка вернулся с ответом: изменить дату нельзя.

Яна поблагодарила, закончила звонок и внесла платёж в таблицу. Красным. Рядом были похороны, продукты, бензин, лекарства, художественная школа. Она передвинула две строки, одну уменьшила, открыла сайт с вакансиями.

Вечером Олеся принесла с учёбы тяжёлый пакет с материалами. Обычно дочь добиралась сама и считала долгую дорогу обычной частью дня. Сейчас сняла обувь, поставила пакет прямо в проходе и села рядом с ним.

— В следующий раз забери меня, пожалуйста. Я руку оттянула.

— Напиши заранее.

— Я написала.

Яна посмотрела телефон. Сообщение действительно было: среди звонков, уведомлений банка и соболезнований.

— Не увидела.

— Я поняла. Ничего.

Это «ничего» прозвучало хуже претензии. Яна хотела объяснить, сколько всего не увидела за день, но дочь уже подняла пакет и стала протискиваться между Норой и Лёшиной кроватью.

— Лесь, — позвала Яна. — В четверг заберу.

— В четверг я сама. В пятницу у меня длинный день.

— В пятницу.

— Я напомню.

Один раз Яна дошла до собеседования.

Женщина на экране попросила рассказать о последнем месте работы. Яна назвала проекты, команду, объём ответственности. На вопрос о причине увольнения ответила:

— Хотела сделать перерыв.

— И сейчас уже готовы вернуться в активный ритм?

В маленьком окошке собственного изображения за Яниным плечом была видна кровать. Компьютер стоял на своём месте, фон Яна не меняла.

— Да.

Слово прозвучало ровно. Тело ответило иначе: воздух вдруг перестал проходить. Яна сослалась на плохую связь, отключилась и закрыла окно видеозвонка.

Сергей написал ей ещё после похорон. Он был как раз тем руководителем, который мог поставить задачу одной строкой, а через пять минут прислать голосовое на три минуты, потому что в процессе понял: одной строкой всё-таки не получится. В последний рабочий день Яны он говорил, что не согласен с её увольнением, но удерживать не станет.

Теперь написал: «Место есть. Вернёшься — заберёшь».

Яна несколько дней не отвечала. Потом спросила: «Это рабочее предложение или ты меня жалеешь?»

Сергей позвонил почти сразу.

— Если бы жалел, прислал бы цветы. Работу я предлагаю, потому что ты умеешь работать.

— Очень нежно.

— Я старался. Ян, человеческий вопрос: ты вообще можешь сейчас?

— Нет.

— Хорошо. Рабочий: когда выйдешь?

Она впервые за несколько дней коротко рассмеялась.

Они договорились, что Яна выйдет в начале апреля — чуть больше чем через месяц после смерти Марата. Только из дома. Сначала — две задачи. Сергей назвал зарплату. Денег было меньше, чем требовалось семье, и гораздо больше, чем у Яны было сейчас.

— Я не буду делать вид, что ты стеклянная, — сказал он. — Но и твой любимый номер «дайте всё, я вывезу» мы пока отменяем.

— Это цензура профессионального самовыражения.

— Переживёшь.

В апреле Яна включила рабочий компьютер. Два монитора загорелись почти одновременно. На одном открылись чаты и почта, на втором — таблицы, макеты, презентации. Всё выглядело знакомым и принадлежало человеку, которым она была до смерти Марата.

Сергей прислал две задачи. Яна закончила обе до обеда.

«Давай следующую».

«Нет».

«Я закончила».

«Я вижу».

«И что мне делать?»

«Поесть. Это не должностная обязанность, но попробуй».

Сергей больше не спрашивал о еде в тот день. Через час вернул макет с резким комментарием к заголовку, ещё через десять минут прислал шутку про клиента. Яна ответила так же, как отвечала раньше, и снова открыла файл.

Первый день начался в восемь сорок. В девять был общий созвон, и Яна заранее открыла ссылку, проверила микрофон, убрала с кровати футболку Марата, которая попадала в кадр. Камеру всё равно не включила.

Коллеги входили по одному. Двое написали ей отдельные сообщения, что рады возвращению. Девушка из дизайна поставила сердце. Остальные поздоровались обычным голосом. Сергей не произнёс вступительной речи.

— Яна забирает два блока, которые указаны в плане. Всё остальное пока не трогаем, — сказал он.

— А если вопрос по старому проекту? — спросил Павел.

— Сначала ко мне.

— Я могу ответить, — сказала Яна.

— Я знаю. Поэтому и уточняю.

Кто-то тихо рассмеялся. Через десять минут обсуждали сроки и макеты. Яна слушала, отмечала номера слайдов и отвечала про структуру презентации. За весь созвон никто не произнёс имени Марата.

До обеда она сделала задачи. Потом сама нашла в чате вопрос по старому проекту и ответила. Сергей прислал в личку знак вопроса.

«Там минута».

«У тебя все катастрофы занимают минуту».

Яна закрыла чат на несколько минут. Открыла снова.

В три позвонила мать Марата. Яна сбросила и написала, что перезвонит после работы. Слово «работа» выглядело оправданием, которым она пользовалась всю жизнь. Через минуту стало стыдно. Она перезвонила сразу.

Мать Марата плакала, потому что нашла его школьную фотографию. Просила сказать, где дети, что они делают, почему Олеся не ответила утром. Яна слушала, смотрела на мигающий рабочий чат и отвечала, что все справляются.

После разговора не могла вспомнить, на каком слайде остановилась. Прочитала комментарий три раза. Написала дизайнеру слишком резкое «переделать», стёрла, сформулировала нормально.

В шесть Сергей спросил, закончила ли она.

«Да».

«Тогда выйди из чатов».

«Я дома».

«Из рабочих, Ян».

Яна поставила статус «не в сети» и выключила правый монитор. Потом левый. В комнате сразу стало темнее. Она увидела кровать, футболку на стуле и пустое место, где раньше сидел Марат.

Яна дошла до ванной, закрыла дверь и села на край ванны. Плакать начала без отдельной мысли. Тело будто ждало, когда закончится рабочее время.

Через дверь постучал Глеб.

— Мам, ты там долго?

— Да.

— Мне надо руки помыть.

— На кухне помой.

— Там Лёша посуду поставил и не моет.

— Я мою! — крикнул Лёша из комнаты.

— Ты замочил!

Яна засмеялась сквозь слёзы. В квартире по-прежнему нельзя было переживать что-либо без очереди в ванную.

Она умылась, вышла и съела холодные макароны прямо за компьютером, хотя мониторы больше не включала.

К вечеру Лёша поставил перед клавиатурой тарелку.

— Поешь.

— Я ела.

— Кофе не считается.

— Знаю.

— Каждый раз говоришь, что знаешь, и продолжаешь считать.

За доставкой обычно спускались мальчики. Кухня в четыре квадратных метра не располагала к долгим бытовым ритуалам, а любое лишнее движение отнимало силы. Яна умела приготовить, убрать, вынести мусор, забрать заказ. Если можно было не вставать, она не вставала.

В тот день она попросила Глеба принести зарядку из проходной комнаты.

— Не принесу, — ответил он, не отрываясь от рисунка.

— Принесёшь. Ты же меня любишь.

— Это шантаж.

Лёша выглянул из-за двери.

— Ты путаешь определения. Это не шантаж, а манипуляция. И мама в этом профи.

— Спасибо за профессиональное признание, — сказала Яна.