Ненасыть

© Ирина Сон, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1

Они едят первую банку тушенки. Серый знает, что банок всего шесть: две еще заводские, в жестянках, остальные – пузатые стеклянные самоделки. Все берегут их как зеницу ока вместе с тремя пакетами гречки и набором сладких козинаков. Их никому нельзя трогать и тем более есть, потому что это – неприкосновенный запас. Он на крайний случай, когда кончится вся другая безопасная еда.

Все эти два месяца, которые мама и Серый живут с этой группой, Прапор и Михась одобряли добычу. Но вот уже несколько дней они не кивают, хотя Серый с остальными перебрали весь продуктовый отдел универмага. Их привередливость понятна. Серый ни за что не стал бы есть то, во что превратилась еда. Всё в пятнах, рыжей плесени и источает неаппетитный запах. За исключением того немногого, которое удалось сохранить от основного запаса, тушенка и сушки – это единственное, что осталось.

И сейчас мама с мрачным видом разделывается со своим куском. В окружении керосинок и фонарей, которые стоят на всех горизонтальных поверхностях мебельного отдела, она кажется совсем молодой, похожей совсем не на маму, а на сестру. Серый наблюдает за ней, и желание уберечь становится только ярче.

Жирный бульон течет по пальцам, по подбородку, необыкновенно вкусное мясо тает во рту, сладкая сушка звонко хрустит. Серый с мамой наслаждаются каждым кусочком и молчат, как и Тимур с Олесей и Верочкой. Рядом на кровати свою порцию ест Михась. Кусок на его вилке очень сочный, с него капает сок. Чтобы уберечь брюки, Михась держит на коленях табличку с ценой. Прапор уже все съел и сейчас сосредоточенно выбирает раскладные стульчики в отделе «Всё для туризма». Весь легкий пластик поражен бурым налетом и от прикосновений разлетается в труху. В свете фонарей она поблескивает золотистыми искрами. Наконец, Прапор находит целые стулья: из бамбука, с синтетическими сидушками. Они отправляются в рюкзаки.

«Крайний случай» выходит на редкость будничным и почти незаметным, совсем не таким, как представлялось.

Серый собирает пальцем последние крошки со стола и встает. Мама тут же забывает про свою еду и тревожно вскидывается:

– Ты куда?

– За обувью, – Серый шевелит стопой, показывает трещину на подошве. Мама кивает, дожевывая сушку, и протягивает руку.

– Я с тобой.

Прапор на секунду поднимает голову и говорит:

– Наберите лекарств.

Мама послушно кивает. Серый переплетает с ней пальцы.

Все эти три года они постоянно держатся за руки и спят по очереди. Ведь ослаблять бдительность нельзя ни на секунду. Иначе – исчезновение. Серый с мамой усвоили это очень хорошо. Их предыдущие группы – не очень. Группа Прапора их третья семья. Тимур с Олесей – ровесники Серого, каждый не старше двадцати. Еще есть Верочка. Она жена Михася. Неофициальная, но Серому без разницы.

Им всем сейчас без разницы всё, кроме еды, которую больше нельзя есть. Это значит, что нужно искать новое убежище. Проблема еще в том, что все склады и мегамаркеты либо уже заняты, либо опустели. Приближаются холода, а они даже запасов сделать не смогли. Без запасов их универмаг, такой замечательный и удобный для зимовки, бесполезен. Пусть здесь рядом вода – установленная неизвестным умельцем колонка в парке, – но ее и тепла недостаточно, чтобы выжить. Выход один – сниматься и уходить в неизвестность.

– Только быстро! – спохватывается Прапор. – Нам скоро выходить.

– Сколько у нас времени? – спрашивает мама.

Михась смотрит на свои наручные часы, дорогие, золотые, потому рабочие, потом на карту с россыпью отметок – намеченным маршрутом – и отвечает:

– Полчаса, не больше. Чем раньше выйдем, тем быстрее дойдем до первой точки.

Верочка тяжело вздыхает и поглаживает круглый живот. Тимур хмурится. Олеся откидывается на мягкое кресло и расслабляется, словно стараясь напитаться отдыхом впрок. Никто не спорит.

Серый и мама идут вдоль полок. Тусклый свет фонариков выхватывает из темноты сваленные в беспорядочные кучи вещи. Кое-где стеллажи пусты, кое-где, например в отделе со строительными материалами, царит идеальный порядок, щедро присыпанный пылью, рыжей, чуть шелковистой на вид. Серый быстро находит себе новые кроссовки, хорошие, дорогие, приспособленные для долгих переходов, и переобувается. Мама по привычке косится на ценник, вздыхает и откапывает из рыжей трухи запасные полуботинки. Да, когда-то они не смогли бы себе позволить такую обувь. Но сейчас можно брать все, что не рассыпается в пыль, – ни кассиров, ни охраны нет. Государства как такового тоже нет. Людей вообще осталось очень и очень мало и с каждым годом становится все меньше. Лишь пустые города, автомобили да склады с магазинами, ломящиеся от призрачного изобилия, напоминают о безоблачном прошлом.

Мама укладывает обувь в рюкзак, подхватывает Серого под локоть, и они идут обратно. По пути Серый берет с полки расписную коробочку и вертит в руках. Та обита тканью, внутри множество отделений и зеркальце. В зеркальце отражаются кусок пепельной челки и серые глаза. Хмурые, усталые, не скажешь, что эти глаза принадлежат семнадцатилетнему парню.

– Это для чего?

– Для драгоценностей, – вздыхает мама, и в таких же серых глазах мелькает грусть. – Ну, хранить кольца, браслеты, сережки, когда их много.

Они с Серым похожи настолько, насколько только могут походить друг на друга мать и сын. Только мама меньше и гораздо красивее, конечно. Она теребит изумрудные серьги в ушах. Они совсем не сочетаются с удобной спортивной одеждой и куцым хвостиком неровно обрезанных волос, но зато дороги маме. Это подарок Вадика. Мама скорее умрет, чем расстанется с ними. И Серым, конечно.

– У тебя такой не было, – вспоминает Серый. Голос у него неуверенный. Спокойная сытая жизнь в собственном доме кажется чужой и далекой, хотя с начала бесконечных скитаний прошло всего три года.

Мама ставит шкатулку на первую попавшуюся полку и тянет его к книжному отделу.

– Была, но поменьше. Я ее редко доставала. Такие вещи не хранили на виду. Возьми что-нибудь почитать, у меня есть место в рюкзаке.

Она подводит его к полкам с разноцветными обложками. Там, под обложками, истории о людях, разная счастливая жизнь, которая когда-то была у Серого. Об их проблемах, бедах, переживаниях – такой разной, но обыденной, а потому такой счастливой жизни. Была она когда-то и у Серого, и он не хочет знать, какого именно будущего лишился.

Чуть в стороне от книжных полок стоят стеллажи с альбомами, скетчбуками и самыми разными ручками, карандашами и прочими принадлежностями для рисования. Серый задерживает на них взгляд, но мотает головой и, вернувшись к книгам, выбирает тоненький учебник по географии и дорожные карты. Пользы в художественной литературе он не видит – только вред. Рисование же в их времена и вовсе может убить. Мама вздыхает, откладывает творчество какого-то Александра Беляева и, проходя мимо хозяйственного отдела, берет новый складной нож.

– Заглянем в аптеку, – говорит она.

Серый согласно кивает.

Лекарства и шприцы – то немногое, что сохраняется почти так же хорошо, как обувь и фарфор. Почему – никто не понимает. По какому принципу вещи разлагаются от хмари, не успели узнать. Знают точно, что герметичные упаковки не спасают.

Пока мама собирает препараты в сумку, Серый безразлично рассматривает копилку на столике фармацевта. Копилка в виде рыжего, очень похожего на настоящего, кота. Кот Серого давно исчез, как отец и Вадик. Серому тоже хочется. Он устал кочевать от города к городу, от склада до супермаркета в поисках нормальной еды и спать вполглаза. Останавливает мама. Он не может бросить ее одну. Он – единственное, что у нее осталось.

Мама набивает пузырьками сумку, Серый застегивает молнию. Они идут к группе и видят, что сборы уже заканчиваются. Только Михась сидит и перебирает семена.

– И что мы с ними будем делать? – устало спрашивает мама.

– Марин, ты чего? Конечно, посадим несколько огородов и будем день-деньской бродить между ними, – улыбается Михась и сгребает пакетики в карманы.

Серый фыркает. Он уже проходил это в другой группе и знает, что большая часть урожая погибнет в рыжей хмари. Но мама кивает и улыбается.

– Дело, Сереж, вот что всем нам нужно, – шепчет она, поймав удивленный взгляд, – а не бесцельное шатание в поисках еды и неизвестно чего.

На ее лице мелькает такая тоска, что Серый прикусывает ядовитый ответ. Маме тоже все осточертело.

Они успевают надеть рюкзаки и поменять батарейки в налобных фонарях, когда из вентиляции просачиваются первые рыжие струйки. Они густые, быстрые, больше похожие на дым, чем на туман. Серый кричит, глядя, как опасность сгущается под потолком и опускается им на головы. Мама крепко сжимает его руку. Группа мгновенно бросает все недоделанные дела и собирается в единую цепочку. Последними подходят Михась и Верочка. Он бережно держит ее под локоть, и Верочка, бледная и сосредоточенная, протягивает руку Серому. Прапор быстро считает их, отвешивает подзатыльник Тимуру, который строит рожи Олесе, и ведет их к выходу. Олеся обиженно дует пухлые губы, щурит голубые глаза и нервно заглаживает за уши свои короткие соломенные волосы. Она все равно прячет косметику в свой рюкзак, даже когда Прапор приказывает этого не делать. Серый отстраненно думает, что тоже смеялся бы над ней, вцепившейся в свои коробочки. Вокруг постапокалипсис, а она с палетками бегает. Но Серому грустно покидать насиженное место, поэтому он молчит. Ведь и Олеся уносит коробочки не потому, что ей так нравится косметика, просто в ней говорит желание унести с собой хоть какое-то напоминание об этом почти что доме.

Хмарь налетает очень быстро. На улице она гораздо гуще и уже окутывает город плотной пеленой. В рыжей мгле не видно даже домов через дорогу – лишь прямоугольные очертания, гротескные и изломанные линии. Тимур все хохочет над Олесей, оглядывается на нее и через несколько шагов закономерно спотыкается о бордюр. Михась тут же вздергивает его за руку, не давая упасть.

– Отставить падение! – рявкает Прапор. – Смотреть под ноги и слушать мою команду!

– Не видно ж ни… – огрызается Тимур и тут же получает подзатыльник от Михася.

– Ни? – угрожающе уточняет Прапор. – Что я говорил про матерщину при женщинах и детях?

– Ни зги, Прапор, не видно ни зги! – после секундной заминки заканчивает Тимур, сверкнув глазами, и с неожиданным чувством добавляет: – Как ты меня достал, Михась! Не дергай!

И плаксиво верещит, когда мужская ладонь сильнее сжимается на его запястье.

– Ай! Ой! Отпусти! Сломаешь же!

– Ну, постой, подумай, оглянись, – насмешливо предлагает Михась. – Только ты прости, но мы по хмари пойдем без тебя. Нам эту гадость кормить не хочется. Смотри под ноги.

Тимур мгновенно замолкает и послушно смотрит вниз. Все топчутся на месте, выстраиваются в единую цепочку, хватают друг друга за руки. Прапор впереди, за ним Верочка, Михась, Тимур, Олеся и Серый. Мама замыкающая. Из-за рюкзаков держаться за руки неудобно, но зато так надежнее. Угадать, в какой момент и какая веревка понравится хмари, невозможно. Так Серый и мама потеряли Вадика – его трос просто лопнул, он замешкался, остановился и…

Правила ходьбы по хмари пишутся кровью. Серый почти привык к этому. И к тому, что даже чесать нос приходится уже потом, после выхода на чистое место.

– Куда дальше, Прапор? Мы идем в город? – спрашивает Олеся.

– Нет. По деревням, – отвечает Прапор на ходу. – В городе больше нечего делать. Если что-то из еды все-таки осталось, то за нее скоро начнется драка. Лучше пошариться по погребам. Возможно, там сохранились консервы. Вопросы есть? Вопросов нет.

План призрачный, но имеющий право на жизнь. Никто не возмущается и не спорит. Все послушно идут за Прапором. Он ведет их спокойно и неторопливо. Лучи налобных фонарей окрашивают клубы тумана в оранжевый свет. От движений ржавая хмарь закручивается в вихри, которые переливаются и блестят под электрическим светом. Хочется остановиться и посмотреть. Но каждый из них знает, что если сделать это, если замереть посреди этой взблескивающей золотистыми искрами красоты, то через мгновение сам станешь этой красотой. Хмарь поглотит без остатка, оставив лишь вещи.

Что это такое, откуда оно взялось, почему мгновенно забирает только тех, кто не двигается, и только крупных животных, а продукты и растения постепенно разъедает – никто не знает. По интернету успело разлететься лишь название: «рыжая хмарь». Самая логичная версия гласила, что она – порождение иной планеты, прилетевшее вместе с метеоритом. Одно Серый знает точно – эта дрянь забрала большую часть населения Земли, ею можно спокойно дышать, в ней нельзя спать, замирать и ходить в одиночку.

Где-то вдалеке перекликаются птицы. Через пару часов тихий шорох гравия под ногами разбавляется журчанием воды. Сквозь хмарь проступают очертания моста. Широкий и просторный, он забит автомобилями. Они стоят беспорядочно, большинство тычутся смятыми капотами друг в друга. Их хозяев хмарь поглотила первыми. С тех пор автомобили никому не нужны. Прапор лавирует между ними, не обращая внимания на жадный шепот Михася:

– Бензину бы собрать… Розжиг…

Мама отчетливо хмыкает за спиной Серого и, судя по заминке, толкает открытую дверцу бака. Та громко хлопает в тишине, и Михась замолкает. Да, он не один такой умный. До него здесь успели побывать другие.

Они идут дальше, город уже остался позади, а туман все не редеет. Шоссе гладко ложится под ноги. Ветра нет, и в сгущающихся сумерках неподвижные деревья кажутся огромными инопланетными чудовищами. Даже птиц больше не слышно, видимо, улетели. Серый отчетливо слышит, как Верочка тяжело дышит и поминутно облизывает губы. Ей тяжелее всех – у нее груз не только в рюкзаке, но и в животе. Она переваливается с боку на бок, как утка переставляет ноги. Все приноравливаются к ее шагу. Цепочка превращается в шеренгу. Идут плечом к плечу, но медленно. Гораздо медленнее, чем шли бы без Верочки.

Серый постоянно оглядывается, ища просвет в рыжей мгле, и ловит взгляд Олеси. Она смотрит не вперед, а на Верочку. Выражение на ее лице хорошо видно в белом свете фонарей: оно презрительное и озабоченное. Да, Серый догадывается о мыслях, бродящих в красивой светловолосой голове Олеси. Еще пару месяцев назад они ходили в поисках нового укрытия, и Верочка была гораздо быстрее. Как она будет ходить по хмари на девятом месяце, если сейчас только шестой? Мама не раз говорила, что у нее слишком большой живот для такого срока и что, возможно, у нее двойня. Близнецы… Еще и роды…

Серому при мысли о родах становится совсем тоскливо. Женщины рожают по несколько часов, а потом совсем не могут двигаться. Как будет рожать Верочка, когда хмарь проникает в любую, даже самую маленькую щель? Что будет с младенцем? А если мама права и их действительно двое? Об этом в группе не говорят, но точно думают.

Еще через час Верочка всхлипывает, и Михась тревожно оглядывается на нее.

– Прапор!

Серый вдруг понимает, что в группе никто никогда не называет Прапора по имени. До сих пор это как-то проходило стороной – не до того им было. А теперь становится интересно, почему у всех есть имена, а у Прапора – прозвище. Неужели его имя настолько сложное? Или есть какая-то другая причина его скрывать?

– Понял, – деловито отзывается Прапор. Серый не видит его, но знает, что тот свободной рукой достает из своей бананки кусок гамака. – Спокойно. Мы тренировались. Народ, слушаем мою команду! Строй раз! И раз, раз, раз-два-три…

Серый тут же забывает свой вопрос. Под ритмичный счет шеренга перестраивается в два ряда. Прапор и Михась прямо на ходу с помощью остальных расправляют переплетение веревок и вешают его себе на плечи. Михась возвышается над Прапором на целую голову, он жилистый, высокий, словно вытянутый. Прапор коренастый и широкоплечий. Если бы это были не веревки, а что-то пожестче, им обоим было бы неудобно. Да, хмарь в любой момент может разъесть узлы, и тогда придется использовать что-то другое. Но пока Верочка опускается в «качели», вцепляется в руку мужа и облегченно вздыхает, плавно качая ногами. Это сложно делать без остановки, в постоянном движении, но захочешь жить – и не такому научишься. Им на самом деле очень повезло, что Прапор военный. Какая еще наука, как не строевая подготовка, научила бы группу людей ходить по хмари так, чтобы ни один не останавливался?

Они вновь выстраиваются в шеренгу, Олеся встает между Тимуром и Михасем, держась за их локти. Карта оказывается у Тимура, и Серый тоже перехватывает его под локоть, освобождая ему вторую руку. Мама придвигается ближе, касается плечом плеча Серого и быстро вытирает вспотевшую ладонь о его плечо. Теперь они еще медленнее, и Серому хочется вопить. Туман все не уходит. Двигаться все труднее. А солнце скоро совсем скроется за горизонтом…

– Слышите? – вдруг говорит Олеся. – Музыка.

– Тебе кажется, – отмахивается мама свободной рукой.

Серый ей слегка завидует. Она, в отличие от прочих, может почесаться.

– Да нет же! – настаивает Олеся. – Играет музыка! Реально!

Серый прислушивается и сквозь тихие шорохи улавливает далекую мелодию. Звук настолько тонкий, что это почти раздражает.

Голоса Михася и Верочки сливаются, перебивают друг друга:

– Ничего нет, тишина вокруг.

– Тут нет ничего. Лес один, – почти сердится Прапор.

– Ребят, вы слышите? – спрашивает Олеся. Свет ее фонаря скользит по лицу Тимура и останавливается на Сером.

– Да, я тоже слышу, – соглашается он. – Что-то тонкое, то ли голос, то ли что-то струнное. Как скрипка. Откуда-то справа.

– Мы только что прошли поворот на деревню. Ну, когда Верочку усаживали, – говорит Олеся. – Там еще был указатель. Ржавый такой, старый. Справа.

– Что-то знакомое, – Тимур, тоже прислушавшись, вдруг напевает: – Здесь нет людей… Здесь тишина… Здесь только Бог, да я… Это Рахманинов.

– А ты откуда знаешь? – изумляется Верочка.

– Я вообще-то в консерватории учился до всей этой байды, – отвечает Тимур.

Серый кашляет. Тимур с его раскосыми татарскими глазами, вечно взъерошенной шевелюрой, слегка раздолбайским характером и язвительным языком никак не походит на студента консерватории. Скорее уж на хакера.

Михась вытягивает шею и недоверчиво смотрит в карту поверх головы Олеси. Прапор рявкает на него и объясняет:

– На карте нет никаких построек. Деревня будет только через час пути и по левую сторону.

– Но поворот-то есть, – резонно замечает Серый. – И кто-то включил музыку.

Все замедляются, переглядываются. Музыка означает, что рядом есть люди и, скорее всего, конец тумана. Ведь никому и в голову не придет включать что-то в хищной рыжей хмари.

– Раз фактически поворот есть, а трое из нас слышат музыку, то разворачиваемся, – командует Прапор. – Вы моложе, слух у вас тоньше.

– Может, не надо? – робко спрашивает мама и сильнее цепляется пальцами за ладонь Серого. – А вдруг там бандиты?

– Бандиты, которые заманивают к себе романсом Рахманинова «Здесь хорошо»? Я хочу посмотреть на этих интеллигентов! – насмешливо тянет Тимур.

Прапор окончательно определяется и, спустив Верочку на землю, командует:

– Группа, кругом! Раз-два!

Шеренга мгновенно разворачивается. Прапор с Михасем вновь подхватывают Верочку в качели, и путь продолжается. Спустя пару минут из золотистых всполохов и ржавой пелены проступают старый дорожный указатель с неразличимой надписью и поворот. Едва слышимая музыка становится чуть четче. Серый кивает:

– Да, она идет оттуда.

Мама нервно сжимает его пальцы и громко говорит:

– Мне что-то не по себе. Может, ну их? Давайте не будем встречаться с этими людьми.

Но дорожный указатель уже остался позади, и узкая дорога ведет их к источнику звука. Необычно опрятная, несмотря на трещины и выбоины, в которых видно землю. Словно кто-то ее кропотливо, неспешно и постоянно чистит.

Глава 2

– Почему поворот не указан на карте? – спрашивает Олеся.

– Так бывает, когда деревня умирает, – поясняет Верочка. – Дома есть, а все люди, например, давно переехали и не возвращаются. Если деревня стоит пустой какой-то срок, ее убирают с карт, – она на мгновение замолкает, задумавшись. – Должно пройти… Эх, не помню.

Хмарь все еще густая, но песню слышат уже все, а не только чуткая молодежь. Тонкий чистый звук, похожий на пение скрипки, разбавляется то ли фортепиано, то ли синтезатором. Порой мелодия сбивается, замолкает на половине произведения, начинается заново или меняется до неузнаваемости. Тимур радостно называет имена, сыплет непонятными названиями вроде «Этюд соль минор» и прибавляет шаг.

– Это не запись! Это живая музыка! – говорит он. – Там точно конец хмари!

Ему явно очень интересно, как в такой глуши сохранились инструменты и кто так беспечно играет совсем рядом с опасной полосой.

– У них там динамики стоят, что ли? – шипит Тимур то ли восхищенно, то ли возмущенно.

Дорога гладко стелется под ноги уже почти полчаса, а они всё еще не дошли до источника звука. Неизвестные музыканты успели полностью проиграть несколько композиций и вернулись к романсу «Здесь хорошо». В ржавой хмари, в сумеречном лесу нежные звуки звучат дико и сюрреалистично. Жутко, потому что никакие живые инструменты не способны играть так громко, даже с учетом эха.

Чем ближе они подходят, тем сильнее боится мама. Она тяжело дышит, ее пальцы дрожат и судорожно подергиваются. Эта тревога передается и Серому. В звучании есть что-то жутковатое, неправильное.

Прапор и Михась замедляют шаг – тоже чувствуют, – но тут же получают ободряющий «пинок» от Тимура:

– Двигаем быстрее!

– Знаешь, Тима, нам что-то расхотелось туда идти, – шепчет Верочка.

Прапор и Михась соглашаются. Они несколько раз спускали Верочку, но отдохнуть не успевали и сейчас уже покачиваются от усталости, а руки у них дрожат. По-хорошему, Тимуру и Серому пора их сменить, но пока команды нет, они молчат.

– Двигаем! – бодро говорит Тимур. – Звука не смущаемся. Это терменвокс. Он всегда жуть нагоняет.

У него музыкальное образование, ему верят и идут дальше. И вот, наконец, среди деревьев мелькает просвет. Свет закатного солнца высвечивает длинную каменную ограду, полуразрушенную, заросшую мхом. Она похожа на земляной вал, обмануться не дают только фигурные столбики. Дорога разветвляется, заворачивает куда-то влево и теряется в лесной глубине. Они идут по широкой ухоженной части дальше – и им навстречу из рыжей хмари проступает украшенная затейливыми завитушками арка. Ворота открыты настежь. Из них летит музыка, видно свет.

Они радостно делают несколько шагов к арке – и вдруг хмарь резко кончается. В глаза сразу же бьет чуть не звенящий от чистоты воздух, полный свежести и закатного света. Серый моргает, привыкая, смотрит на арку и первое, что видит на ней, – округлую табличку. Пропустить ее невозможно – она яркая, блестящая, начищенная до такой степени, что почти сияет.

Все делают еще несколько шагов и с облегчением встают почти под ней.

– Хозяева примут тебя благосклонно, пока не походишь на Эрисихтона, – читает Тимур вслух, задрав голову.

– Кто такой Эрисихтон? – спрашивает Олеся.

– Какая разница? – выдыхает мама. – Вы посмотрите на хмарь!

Серый мгновенно подбирается, оглядывается, и вместе с ним оглядываются остальные – вдруг они рано остановились?

Хмарь клубится за их спинами сплошной стеной, густая, словно гороховый суп. На ее поверхности взблескивают золотистые барашки волн, закручиваются в спирали, вихри. Хмарь хочет расплескаться на них, обрушиться всей своей громадой и поглотить, но по неведомой причине не пересекает границу и выглядит неестественно ровно, словно ее держит огромное стекло. Мама, маленькая, хрупкая, яркая в своем зеленом спортивном костюме на фоне этой ржавой стены, стоит перед ней и зачарованно шевелит рукой внутри. Хмарь послушно золотится, но не сдвигается ни на сантиметр ближе.

– Вы когда-нибудь такое видели? – спрашивает мама.

– Отойди, мам, – Серому жутко от этого зрелища, и он тянет ее подальше на чистое место.

– Никогда, – кашляет Прапор. – Она обычно расползается.

Но хмарь об этом не знает. Она тянется вдоль каменной ограды очень ровной линией и теряется между деревьев, не клубится, не размывается в дымчатые облака ни разу. Серый смотрит на странную, слишком четкую границу и понимает самое главное:

– Деревья!

– Точно! – пораженно выдыхает Тимур и тихо матерится от избытка чувств. – На них же нет ржавчины!

Да, это так. Стволы за оградой ровные, кора темная, листья нежные, зеленые-зеленые, ни следа бурых пятен и сухости. Серый думал, что уже забыл, какие они – нетронутые хмарью растения. Но он видит эти деревья, и память подсказывает: вот такими они были до. Их ни разу не касалась ржавчина, хотя она колеблется от веток в каком-то метре.