- -
- 100%
- +
— Я не в розыске. Никаких запретов на передвижение у меня нет. Оружие храню в закрытом сундуке. Я приехал лечиться, госпожа Ларен. Втягивать ваш дом в чьи-либо счеты не намерен.
— Вы не можете обещать, что другие не захотят их свести.
— Не могу. Если узнаю о конкретной угрозе, вы узнаете о ней от меня. И решение останется за вами.
Я медленно кивнула. Его ответ не снимал все тревоги. Зато он не пытался убедить меня, что они нелепы.
— Ужин через полчаса. Если вы хотите.
— Хочу. С утра ничего приличного не ел.
— Капуста с мясом подойдет?
— Особенно если мясо существует не только в названии.
Из кухни донесся голос Марты:
— Скажите ему, что у меня все существует!
Райнер посмотрел на открытую дверь, потом на меня.
На этот раз я улыбнулась по-настоящему.
***Сундук в комнату отнесли Томас с Мартой, не дав мне даже ухватиться за ручку. Райнер сначала попытался помочь, но Томас поднял ладонь.
— Кровать мне еще разбирать. Если вы сейчас зацепите косяк, придется и его чинить.
Райнер отступил. Я увидела, как трудно ему далось это простое движение в сторону.
За ужином мы сидели вдвоем. Марта отказалась выходить из кухни, сославшись на тесто, которое нельзя оставлять, хотя я подозревала, что ей просто хотелось послушать.
Я поставила перед гостем глубокую тарелку и корзину хлеба. Он поблагодарил и некоторое время ел молча.
Мне захотелось заполнить тишину. Спросить о дороге, рассказать историю дома, объяснить, почему у подсвечника не хватает одной подвески. Я уже набрала воздух, когда Райнер отложил вилку.
— Очень вкусно. Передайте госпоже Марте.
— Она слышит.
Из кухни раздалось довольное хмыканье.
Я взялась за свою вилку. Капуста была чуть кислее, чем я привыкла, мясо распадалось на мягкие волокна. Мама добавляла в это блюдо яблоко. Марта, кажется, тоже.
— Вы давно вернулись? — спросил Райнер.
— Сегодня утром.
Он поднял глаза.
— Тогда я очень вовремя явился с длинным списком требований.
— В списке была только тихая комната.
— Еще кровать, в которую я помещаюсь.
— Изножье сняли.
— Значит, все требования выполнены.
Он говорил серьезно, но я уже начинала узнавать едва заметную усмешку в голосе.
— Я собираюсь постепенно открыть все комнаты, — сказала я. — Тишина будет относительной. Люди разговаривают, ходят по лестнице, иногда роняют вещи.
— Это допустимо.
— И я не стану запрещать им пользоваться столовой, когда вы отдыхаете.
— Я этого не просил.
Мне стало жарко.
— Простите. Я хотела заранее…
— Понял. Если мне что-нибудь помешает, я скажу вам. Не Марте, не плотнику и не остальным гостям. Вам.
Я кивнула и отпила воды.
В доме Воссов просьбы Грегора обычно распространялись через прислугу. Иногда я узнавала, что в дальней гостиной нельзя открывать окна или что обед переносится на час, только когда сама нарушала новое правило.
Райнер потянулся к хлебу правой рукой и сразу остановился. Лицо осталось почти неподвижным, но пальцы на левой кисти сжались.
Я придвинула корзину ближе.
— Спасибо.
— Вам помочь разрезать?
Он посмотрел на большой ломоть.
— Если не трудно.
Я взяла нож. Простая просьба почему-то сняла часть напряжения. Он не делал вид, что ничего не болит, и не сердился на меня за то, что я это заметила.
После ужина Райнер спросил, во сколько в доме запирают входную дверь.
— В десять. Садовая остается у вас. Но калитку, пожалуйста, закрывайте.
— Буду.
— И если станет плохо, Марта живет в пристройке. Я — за кухней, последняя дверь справа. Можно постучать. За целительницей пошлем.
Он чуть склонил голову.
— Надеюсь, не понадобится.
Я тоже надеялась.
Когда он ушел к себе, Марта вынесла пустую миску.
— Ест нормально, — сказала она.
— Это все, что ты можешь о нем сказать?
— Пока да. А ты чего ждала?
Я посмотрела на закрытую дверь садовой комнаты.
— Не знаю.
— Вот и я не знаю. Давай тарелки.
Мы вымыли посуду. Я согрела воду небольшим усилием и к концу второго таза почувствовала знакомую усталость в затылке. Дар всегда быстро слабел, если я забывала поесть или выспаться.
Марта забрала у меня полотенце.
— Остальное утром. Ты на ногах двое суток.
Я не стала спорить.
В собственной комнате меня ждал неразобранный сундук. Я достала только ночную рубашку и гребень. Постель пахла чистым полотном и лавандой.
Перед тем как лечь, я заглянула в книгу заселения.
Райнер Крейд. Комната первая. Восемьдесят четыре ночи.
Ниже оставалось много пустых строк.
***Утром я проснулась от осторожного стука. На мгновение решила, что Нелла принесла горячую воду, и потянулась к краю чужой широкой кровати, на котором обычно сидел Грегор, застегивая манжеты.
Рука встретила стену.
— Элина? — позвала Марта. — Твой постоялец спрашивает, можно ли взять старую скамью во двор.
Я села.
— Зачем?
— Упражнения делать. Говорит, Ивена велела. Я ему сказала, что скамья перекошена.
— Сейчас выйду.
На часах не было и семи. Я оделась, собрала волосы и нашла Райнера у садовой двери. Он держал в левой руке лист с рисунками. Правое плечо было стянуто широкой повязкой поверх тонкой рубашки.
— Простите, что разбудили, — сказал он. — Я спрашивал о скамье, а не о возможности поднять весь дом.
— Я все равно собиралась вставать.
Это была неправда. Судя по его взгляду, он заметил, но не стал меня уличать.
Мы выбрали устойчивый стул из столовой. Я вынесла его сама, потому что он был легкий, а Райнер нес свой лист и тонкий деревянный шест. Томас, проходя с досками, посмотрел на нас, но на этот раз не вмешался.
Райнер сел, уперся левой ладонью в край сиденья и начал медленно поднимать правое предплечье. Движение было совсем небольшим. Он смотрел перед собой, не сжимая зубы, но я увидела, как на виске выступил пот.
Мне стало неловко стоять рядом и наблюдать.
— Завтрак через час, — сказала я. — Каша и яйца. Если нужно другое…
— Не нужно. Спасибо.
Я ушла на кухню.
За следующие два дня у нас появился распорядок. Райнер рано выходил во двор, потом завтракал и уходил к Ивене. Иногда возвращался к обеду, иногда только вечером. Марта ворчала, что он недоедает, но оставляла ему добавку. Томас стучал на крыше и каждый раз предупреждал, когда собирался разобрать что-нибудь прямо над занятой комнатой.
Я вытряхивала матрасы, переписывала объявления и обнаруживала новые расходы. Вечером второго из этих дней у меня порвалась последняя подходящая простыня. Я села на пол возле бельевого шкафа и вдруг засмеялась. Не весело, но и не так страшно, как могла бы.
Из садовой комнаты вышел Райнер.
— Помощь нужна?
Я подняла простыню.
— Если вы умеете превращать старое полотно в новое.
— Не умею.
— Тогда, боюсь, нет.
Он посмотрел на меня, сидящую на полу, на раскрытый шкаф, на разложенные вокруг наволочки.
— Принести стул?
— Вот это можно.
Он принес легкий стул левой рукой, поставил рядом и ушел, не спросив, почему у хозяйки приличного пансиона такой беспорядок.
Я перебралась на сиденье и стала разбирать белье дальше. Хорошие простыни сложила отдельно, ветхие — на тряпки. Через полчаса оказалось, что для двух новых гостей хватит всего, кроме пары наволочек.
Наволочки я решила сшить сама.
Глава 3. Дом открывает двери
Первой новой гостьей оказалась женщина, которой не понравилась моя дверная ручка.
— Слишком низко, — сказала она, еще не сняв перчаток. — Приходится нагибаться.
Ручка находилась ровно там, где находилась все мое детство. Я посмотрела на нее, потом на гостью и растерянно предложила помочь с сумкой.
— Сумку отдайте вашему человеку. Мне бы сперва сесть.
Нашим человеком оказался Томас, который проходил через двор с мешком извести. Прежде чем я успела придумать ответ, он поставил мешок и принес гостье стул.
— Я плотник, — предупредил он. — Если что-нибудь не работает, это ко мне. Если не нравится — к хозяйке.
Женщина внимательно его рассмотрела.
— А если и то и другое?
— Тогда придется поговорить с обоими.
Она неожиданно усмехнулась и села.
Ее звали Вера. Фамилию я записала в книгу, сверив с дорожным документом, но она попросила обходиться без торжественных обращений.
— Я сорок лет преподавала, — объяснила она. — Мне хватило госпож на всю оставшуюся жизнь. Просто Вера.
Ей было шестьдесят два. После долгой болезни она приехала к источникам на несколько недель, а если лечение поможет — намеревалась остаться до холодов. Комнату хотела непременно внизу, завтрак рано, подушку невысокую, а на ночь — горячую воду в кувшине.
— И никакого молока, — добавила она. — Ни в каше, ни в чае, ни в чем бы то ни было. Я от него болею.
— Разумеется, — сказала я.
Марта, стоявшая у двери кухни, выразительно посмотрела на котел, в котором уже варилась каша на молоке.
— Сегодня я приготовлю вам яйца, — поспешно уточнила я. — А с завтрашнего дня учтем.
— Яйца подойдут.
Пока я показывала вторую комнату, Вера успела выяснить, когда последний раз чистили дымоход, куда выходит окно и почему у шкафа только три вешалки. Каждая ее просьба по отдельности казалась разумной. Все вместе они заставили меня усомниться, готова ли я вообще принимать людей.
Она провела ладонью по постели, проверила матрас и наконец сняла перчатки.
— У вас пахнет чистым бельем, — сказала она. — В гостинице у купален пахло духами. Подозреваю, ими что-то прятали.
Я поблагодарила так горячо, словно она вручила мне награду.
Через два часа приехал Леви.
Его дорожный мешок выглядел так, будто прошел через войну, хотя самому владельцу едва исполнилось двадцать четыре. Из мешка торчали свитки, деревянная линейка и носок, который Леви попытался незаметно затолкать внутрь.
— Мне нужна тишина, — сказал он. — Я перевожу книгу.
— Какую?
— О способах воспитания государей.
Вера, сидевшая в столовой, подняла голову.
— Полезное занятие. Начать бы с тех, кого воспитывали плохо.
Леви посмотрел на нее с искренним интересом.
— Вы читали Арвиана?
— Читала. И не уверена, что ему самому следовало доверять детей.
Он забыл о комнате минут на десять. Мне пришлось напомнить, что горячая вода остывает, а его вещи до сих пор лежат на крыльце.
Леви занял третью комнату. От окна там было видно озеро и крышу купален. Стол пришлось придвинуть ближе к свету; я помогла передвинуть его, потом еще раз, потому что солнце отражалось от воды прямо на страницы.
— Завтрак до девяти? — спросил он.
— С семи до девяти.
— А можно в половине одиннадцатого? Я работаю ночью.
Я уже открыла рот, чтобы согласиться, и услышала снизу голос Марты:
— Хозяйка, на минутку!
Она ждала у лестницы с пустой миской в руках.
— Если Вере в половине седьмого, капитану в семь, а этому в одиннадцать, я от плиты не отойду. Давай решать сразу.
Я прикрыла глаза. Вера действительно попросила подать ей еду раньше, до утренней процедуры. Я согласилась, не подумав.
— Для Веры оставим ранний завтрак по назначению, — сказала я. — Леви сможет взять хлеб, сыр и чай после общего. Горячее — в обычное время.
— Скажи ему сама.
Я вернулась наверх. Леви уже разложил на столе столько бумаг, что места для чашки почти не осталось.
— Горячий завтрак мы подаем до девяти, — сказала я. — Если встаете позднее, оставим холодный. За чайником можно будет обратиться на кухню.
Он удивленно посмотрел на меня.
— Хорошо. Я просто спросил.
Я спустилась вниз с неприятным чувством: пять минут назад едва не устроила нам обеим полдня непрерывной работы из страха обидеть человека, который вовсе не собирался обижаться.
Марта ничего не сказала. Только подала мне миску с яблоками.
— Почистишь?
***К вечеру того же дня выяснилось, что заказанное белье привезут не завтра, а через четыре дня. И стоить оно будет дороже.
Лавочник говорил об этом с таким спокойствием, будто сообщил мне прогноз погоды.
— В прошлый раз вы называли другую сумму, — сказала я.
— За простое полотно. Вы потом попросили плотнее.
— Я попросила показать образец.
— Образец я вам и показал.
Мы стояли возле прилавка, на котором лежали ровные стопки ткани. Мне хотелось схватить одну и уйти, оставив ему деньги, лишь бы больше не чувствовать себя глупой.
Вместо этого я попросила принести мою записку с заказом.
Он долго искал ее в ящике. За спиной у меня вздыхала женщина, ждавшая своей очереди. Когда записка наконец нашлась, оказалось, что я действительно не указала ни цену, ни сорт. Написала только размеры и количество.
— Видите? — сказал лавочник.
— Вижу, что мы оба ничего не закрепили.
Он пожал плечами.
Я выбрала два готовых комплекта обычного полотна, остальные заказала по точной цене и попросила вписать срок. Деньги пересчитала прямо у прилавка. Руки при этом были ледяные, хотя в лавке стояла жара.
Когда я вышла, на площади как раз задерживали нетрезвого дракона. Он возмущался из-за разбитого фонаря и уверял, что фонарь сломался прежде, чем он к нему прикоснулся. Под кожей у его шеи проступили темные пластинки чешуи.
Стражник не повысил голоса. Показал широкие металлические браслеты.
— Погасите оборот, господин. Иначе поедем разбираться с ограничителями.
Дракон посмотрел на браслеты, на собравшихся людей и убрал чешую. Еще некоторое время спорил, но уже тише.
Я обошла толпу, прижимая покупки к груди. В столице я редко видела такие сцены вблизи: карета просто проезжала мимо.
У хлебной лавки меня окликнула женщина из купален, принявшая объявление.
— Гости появились?
— Трое.
— Хорошо. Только мне сказали, у вас остановился Крейд.
Я задержала руку на дверной скобе.
— Да.
Она понизила голос, хотя рядом никого не было.
— Осторожнее с ним. Моя сестра служила в доме военного советника. Там много говорили о Северном мосте.
— Вы с ним знакомы?
— Нет, и не стремлюсь. Дыма без огня не бывает.
Я посмотрела на площадь, где стражник поднимал с земли обломок фонаря.
— Но его ведь не посадили?
— У таких людей всегда находятся влиятельные друзья.
О бродячем звере меня предупреждали бы примерно так же. Женщина явно считала, что делает доброе дело. Я поблагодарила за заботу, купила хлеб и пошла домой.
Пакет с бельем тяжелел с каждым шагом. До «Теплого берега» оставалось две улицы, когда я вдруг поняла, что мне хочется увидеть Райнера. Не поговорить о мосте. Просто проверить, тот ли это человек, который спокойно ел Мартину капусту, или я опять чего-то не заметила.
Он сидел во дворе, держа на коленях миску со стручками фасоли.
Я остановилась у калитки.
— Что вы делаете?
— Выполняю лечебное назначение.
Он пошевелил пальцами правой руки. Двигались они осторожно, но уже свободнее.
— Ивена велела разрабатывать кисть. Марта предложила совместить бесполезное с полезным.
Из кухни донеслось:
— Очень полезное! Мне самой некогда!
Райнер посмотрел на мой сверток.
— Тяжелый?
— Я донесу.
Он кивнул и вернулся к фасоли.
Мне вдруг стало стыдно за раздражение, с которым я ответила. Он просто спросил. Не выхватывал вещи, не рассказывал, что женщине нельзя таскать тяжести, не велел сесть.
— Заказ задержали, — сказала я, сама не зная зачем. — И я заплатила больше, чем собиралась.
Райнер разломил следующий стручок.
— Продавец изменил цену?
— Мы ее толком не записали.
Он помолчал, и я приготовилась услышать совет, который был бы очень полезен неделю назад.
— У меня однажды на весь отряд заказали сапоги одного размера, — сказал он вместо этого. — Писарь решил, что цифра в строке относится ко всему списку.
— И что вы сделали?
— Меняли. Долго. Самым счастливым оказался солдат с огромной ногой. Впервые в жизни получил запасную пару.
Я поставила покупки на скамью.
— Мне теперь придется выкручиваться с тем, что есть.
— Наверное.
Он не стал говорить, что все непременно устроится. От этого рассказ о сапогах почему-то помог больше.
Я взяла из миски стручок. Тот оказался жестким, с длинной волокнистой жилкой.
— Эти я буду чистить, — сказала я. — Вам полегче.
— Вы сейчас нарушаете замысел Ивены.
— Я улучшаю будущий ужин.
Он посмотрел на меня снизу вверх. В вечернем свете его глаза казались светлее, почти бесцветными. Я заметила, как у левого уголка рта образовалась небольшая складка, когда он улыбнулся.
На мгновение мне стало трудно придумать следующее слово.
Я занялась фасолью.
***Вечером седьмого дня Леви поссорился с Верой из-за лестницы.
Он уверял, что ходит совершенно тихо. Вера утверждала, что он топает, как лошадь. Я стояла между ними в коридоре, держа в руках корзину полотенец, и пыталась понять, почему они оба смотрят на меня так, словно я сама заставляла одного ходить, а другую — слушать.
— Я спускаюсь за водой, — объяснял Леви. — Не могу работать с пересохшим горлом.
— Четыре раза за ночь?
— Три.
— Я считала.
Он беспомощно развел руками.
Я попросила его пройти по лестнице. Леви поднялся, потом спустился. На седьмой ступеньке раздался такой скрип, что мы все трое замолчали.
— Это не я, — сказал он с облегчением.
— Но наступаете на нее вы, — заметила Вера.
Я позвала Томаса. Он присел возле ступени, поддел край и обнаружил разболтавшееся крепление.
— Исправлю утром. Сегодня не наступайте ближе к стене.
— А воды я буду оставлять наверху больше, — добавила я. — И чайник. Но после десяти на кухне тихо, пожалуйста. Марта рано встает.
Леви согласился сразу. Вера еще некоторое время обсуждала с Томасом качество прежней работы. Он напомнил, что лестницу делал его отец двадцать пять лет назад.
— Хороший был мастер, — неожиданно сказала она. — Раз столько продержалось.
Когда гости разошлись, я опустила корзину на пол.
— А я уже решила, что придется просить одного из них уехать.
Томас потрогал еще одну ступень.
— Из-за гвоздя?
Я засмеялась. Он посмотрел на меня так, словно все еще не понимал, что здесь смешного.
На следующее утро мы вместе проверили заднюю лестницу. Она вела из верхнего коридора во двор и много лет использовалась в основном для выноса белья. У нижней площадки стоял старый комод без ящиков.
— Уберем, — сказала я.
Марта возразила, что на него удобно ставить корзины.
— А если ночью придется спускаться всем сразу?
Она посмотрела на узкий проход и согласилась.
Томас починил перила, проверил дверь и показал мне задвижку, которую можно было открыть изнутри без ключа. Я попробовала несколько раз, пока движение не стало привычным.
Потом мы прочистили воздушный ход за кухонной печью. Из него действительно вытащили старое гнездо, несколько перьев и сухие листья.
— А теперь почувствуйте, — сказал Томас.
Я поднесла ладонь к щели и закрыла глаза. Теплый воздух шел свободно, вытягивая дым вверх. Мне понадобилось совсем небольшое усилие, чтобы направить поток чуть в сторону.
— Так лучше?
— Лучше. Только не держите постоянно. Тяга должна работать без вас.
Он закрепил заслонку, показал рычаг и велел не закладывать эту дверцу дровами.
Я записала все в тетрадь, а вечером прошла с Мартой по дому. Она слушала внимательно, иногда перебивала, задавала вопросы. Я поняла, что раньше давала распоряжения гораздо чаще, чем объясняла, зачем их нужно выполнять.
Райнер стоял у садовой двери, когда мы вышли во двор.
— Задний проход свободен? — спросил он.
— Теперь да.
Он посмотрел на комод, который Томас вытащил под навес.
— Хорошо. Я вчера зацепил его плечом.
— Почему не сказали?
— Собирался. Вы как раз разбирались со скрипучей ступенью.
Я поймала себя на желании немедленно извиниться за весь дом целиком.
— Если еще что-нибудь заметите, говорите. Даже когда я занята.
— Договорились.
Я задержалась возле него дольше, чем требовалось для этого короткого разговора. Он был без куртки. Под тонкой рубашкой угадывались широкая спина и повязка, стягивавшая правое плечо. Я быстро отвела взгляд к саду.
— Сегодня будет яблочный пирог.
— Это предупреждение или приглашение?
— Обещание. Если печь не подведет.
— Тогда я вернусь вовремя.
Райнер ушел к калитке, а я еще минуту стояла у двери и сердилась на себя за то, как глупо обрадовалась его словам.
***Для пирога мы замесили тесто без молочных продуктов, чтобы Вера тоже могла попробовать. Он получился не совсем таким, как я помнила: края вышли темнее, а яблоки осели, оставив под верхней коркой пустоту. Я уже собиралась разрезать его на кухне, чтобы гости не увидели неровную поверхность, когда Марта взяла блюдо.
— Неси целиком. Он вкусный.
— Ты еще не пробовала.
— Я тесто пробовала. И яблоки. Если вместе они испортились, значит, в доме завелась очень странная нечисть.
В столовой Леви спорил с Верой о значении какого-то старого слова. Она утверждала, что речь идет о милосердии. Он — что всего лишь о снисхождении победителя. Я поставила пирог между ними, надеясь, что еда поможет заключить мир.
— Вы как считаете? — сразу спросил Леви.
— Я считаю, что сначала нужно отрезать, пока горячий.
Райнер, сидевший у окна, поднялся и подал мне чистые тарелки с буфета. Я хотела остановить его, но он просто перенес легкую стопку левой рукой и сел обратно.
Вера попробовала первый кусочек.
— Кисловатые яблоки. Хорошо.
Это прозвучало таким серьезным одобрением, что мне захотелось выпрямиться.
Я разлила чай. Леви продолжал спорить, но уже тише, с полным ртом. Райнер посмотрел на мой пустой прибор.
— Вам не хватило?
— Я потом на кухне.
— Здесь есть свободное место.
Он указал на стул, не делая попытки усадить меня силой или объявить всем, что хозяйка обязана отдыхать. Я могла отказаться. Наверное, именно поэтому села.
Пирог оказался лучше, чем выглядел. Нижняя корка хрустела, яблоки пахли лимонной цедрой. Я доела свой кусок прежде, чем заметила это, и поймала одобрительный взгляд Марты из дверей.
— А вы бы как перевели? — Леви наконец добрался до Райнера.
Тот прочитал протянутую ему строку, медленно, без уверенности ученого.
— Не знаю языка достаточно хорошо. Но если речь идет о решении после победы, я бы посмотрел, кого именно они собирались миловать.
— Военнопленных, — сказал Леви.
— Тогда слово многое меняет.
Он вернул лист и замолчал. Вера не стала развивать тему. Взяла еще немного пирога и спросила меня о яблонях в саду.
Я рассказывала, какие сорта сажала мама, и постепенно перестала прислушиваться к каждому звуку в кухне. Чай остыл. На блюде осталось два куска. За окном темнело, и никто не торопился расходиться.