- -
- 100%
- +
Глава 1. Место для бывшей жены
— Дом на Вересковой уже готов, — сказал Грегор. — Тебе не придется заниматься переездом. Сколь обо всем позаботится.
Я продолжала держать над чашкой серебряное ситечко. Последние капли падали редко, и мне почему-то казалось важным дождаться каждой.
— Каким переездом?
Муж отложил нож. На тарелке лежала половина булочки с абрикосовым вареньем; вторую он успел съесть, пока я рассказывала, что садовник опять отказался обрезать старую грушу у восточной стены. На этот раз сослался на гнездо. В сентябре.
Грегор дождался, когда служанка уберет блюдо с яйцами и закроет дверь.
— Нашим раздельным проживанием. Я хотел сообщить тебе сам, прежде чем начнутся разговоры.
Капля сорвалась с ситечка на скатерть.
Я поставила его в блюдце, осторожно, чтобы не зазвенело.
— Ты уезжаешь?
Он посмотрел на меня с тем выражением, с каким смотрел на непонятливого слугу, которому все-таки собирался дать еще одну попытку.
— Элина. Я говорю о тебе.
За окном стукнули колеса садовой тележки. Окно было приоткрыто, с газона тянуло мокрой землей. Я сама велела открыть створку перед завтраком: Грегор не любил запах жареного масла. Двенадцать лет я помнила об этом даже в те утра, когда болела.
— Почему?
Он опустил взгляд на чашку.
— Я намерен жениться на Селесте Орн.
Имя я знала. Во вторник Селеста сидела справа от него за этим же столом. Хвалила соус к рыбе и расспрашивала меня, где я заказываю столовое белье. Я обещала прислать адрес.
Вчера я действительно написала для нее записку.
— На Селесте, — повторила я.
— Да.
— Ты уже сделал ей предложение?
— Мы все обсудили.
Вместо ответа он мог бы ударить ладонью по столу, разбить чашку, повысить голос. Тогда хоть что-то в комнате соответствовало бы происходящему. Но он сидел в светлом утреннем сюртуке, выбритый, спокойный, и большим пальцем стирал с указательного крошку.
— С ее отцом тоже?
Грегор едва заметно поморщился.
— Это необходимо для подобных решений.
Я посмотрела на его руку. Обручальное кольцо осталось на месте. Бронзовый ободок с гладкой, потертой изнутри поверхностью. Иногда ночью он клал ладонь мне на живот, и металл сначала холодил кожу, потом теплел.
— А со мной было необходимо?
— Именно поэтому мы сейчас разговариваем.
У меня заложило уши. Он еще что-то говорил о взаимном уважении, о том, что мы прожили достойную жизнь и не должны перечеркивать ее ссорой. Я видела, как движутся его губы, и не могла отделаться от глупого желания попросить его подождать. Дать мне хотя бы закончить завтрак, который еще минуту назад был нашим общим завтраком.
— Сколько? — спросила я.
— Что?
— Сколько времени ты с ней?
Муж откинулся на спинку стула.
— Тебе не принесут пользы подробности.
— Я не спрашиваю о подробностях. Я спрашиваю, сколько времени ты спишь с другой женщиной.
За все годы брака я редко видела, чтобы он не сразу находил подходящее слово. Сейчас пауза вышла короткой, но я успела ее заметить.
— С весны.
С весны я ждала его из поездок, заказывала травяной чай для его бессонницы и сердилась на портного, который плохо посадил ему воротник. В мае мы собирались провести неделю у моря. Грегор отменил поездку из-за срочного договора, а вечером прислал мне браслет с желтыми камнями.
Я перестала носить его только три дня назад: замочек царапал запястье.
— Пока я ждала тебя к ужину?
— Не нужно упрощать.
— А как нужно?
Он вздохнул.
— Я понимаю, что тебе больно. Но взрослые люди иногда обнаруживают, что их пути разошлись. Мы давно живем скорее привычкой, чем настоящей близостью.
— Ты вчера просил меня перенести твой разговор с поверенным, чтобы мы могли вместе поужинать.
— И мы поужинали.
— Ты положил мне рыбу. Убрал косточку, которую я не заметила. Спросил, не мерзну ли я.
Он нахмурился сильнее.
— Я к тебе хорошо отношусь, Элина. Это не исчезло.
Я потянулась за чашкой и увидела, что пальцы дрожат. Чай давно остыл. Обычно мне хватало легкого усилия, чтобы вернуть ему приятное тепло, но сейчас я не чувствовала ни фарфора, ни воздуха над ним. Чашка показалась чужой и очень тяжелой.
— Я не знала, что мы разошлись, — сказала я. — Ты забыл меня предупредить.
Он не ответил сразу. Потом встал, подошел к письменному столику у окна и принес тонкую папку.
Вчера на этом столике лежал список гостей для осеннего приема. Я переписывала его дважды, потому что Грегор решил рассадить Орнов ближе к камину.
— Посмотри спокойно. Я предусмотрел все необходимое.
Папка легла передо мной. Тесемки были аккуратно завязаны бантом.
Мне потребовалось две попытки, чтобы их развязать.
На первом листе стояло мое имя.
Элина Восс, урожденная Ларен.
Ниже шли слова о взаимном согласии на расторжение брака.
Я перечитала их. Потом еще раз.
— Ты назначил день?
— В палате нас ждут сегодня. К полудню. Необязательно откладывать и мучить друг друга ожиданием.
На каминных часах было начало девятого.
— А если я не подпишу сегодня?
Он снова сел.
— Тогда процедура затянется. Смысла в этом нет. Моего решения это не изменит, а ты потратишь силы на вещи, которые можно решить за одно утро.
— Тебе понадобилась вся весна, чтобы решить. Мне ты оставил три часа.
— Я не собирался говорить об этом до возвращения Орна из южных провинций.
Грегор произнес это так естественно, что я почти услышала в его голосе обычное раздражение из-за задержанной деловой встречи. Все действительно зависело от возвращения Орна. От расписания поверенного. От свободного времени писца в палате.
Мое согласие было последней мелочью.
Я перевернула страницу.
Дом на Вересковой предоставлялся мне для пожизненного проживания. Его нельзя было продать, сдать или передать другому лицу. Содержание выплачивалось ежемесячно при соблюдении приложенных условий.
Я добралась до приложения.
— Я не смогу принимать гостей без твоего разрешения?
— Там написано о длительном проживании посторонних мужчин.
— И о собраниях, способных нанести ущерб твоему имени.
— Ты прекрасно понимаешь, что имеется в виду.
Я читала дальше. Требовалось воздерживаться от публичных высказываний о причинах развода, не использовать прежнюю фамилию в торговле и не вступать в деловые отношения, которые могли быть истолкованы как попытка навредить дому Воссов.
— Кто будет решать, как их истолковать?
— Не ищи в каждой строке подвох. Это обычная осторожность.
— Здесь написано, что выплаты могут быть прекращены по твоему распоряжению.
— Если ты нарушишь условия.
Я положила ладонь на бумаги, чтобы они не дрожали вместе с пальцами.
— Ты разводишься со мной и продолжаешь решать, как мне жить?
— Я обеспечиваю твою жизнь. Ты двенадцать лет не работала. Неужели ты полагаешь, что теперь должна остаться без крыши и денег?
Я подняла глаза.
— У меня есть дом.
Грегор понял сразу. За годы брака он научился узнавать немногие вещи, на которых я упрямо настаивала.
— Только не начинай про Линден.
— Почему?
— Потому что это запущенное строение в провинциальном городке. Твоя мать едва сводила концы с концами.
Это было неправдой. Мама не покупала украшений у столичных ювелиров и носила зимнее пальто шесть сезонов, но у ее работников всегда было жалованье, а у меня — хорошие сапоги. В последний год она действительно болела и почти перестала принимать гостей. Грегор предпочитал помнить только это.
— Дом не заложен, — сказала я. — Все платежи внесены. Я получаю отчеты Марты.
— Отчеты старой кухарки.
— Женщины, которой я доверяю.
Он на секунду поджал губы.
— Ты сейчас хочешь сделать мне больно. Это понятно. Но не стоит портить себе жизнь ради красивого жеста.
Я посмотрела на папку. На пустое место, где должна была стоять моя подпись под правилами приличного поведения бывшей жены.
— Я хочу прочитать все до конца. Одна.
— У меня встреча в десять.
— Тогда ты как раз успеешь.
Он задержался в дверях. Мне хотелось, чтобы он вернулся. Не с папкой, не с обещанием денег. Просто сел бы рядом и сказал, что все случившееся можно каким-то образом исправить.
— Не запирайся в обиде, Элина, — произнес он. — Я стараюсь закончить это достойно.
И ушел.
Я еще несколько секунд смотрела на закрытую дверь. Потом поднялась и сняла с камина маленькую вазу. Вода застоялась; белые цветы, которые вчера принес садовник, уже побурели у стеблей.
Я донесла вазу до умывальной комнаты, поставила на край раковины и там наконец согнулась, прижав ладонь ко рту.
Ничего красивого в моем горе не было. Я хватала воздух, давилась слюной и пыталась не издать звук, который услышали бы в коридоре. Тело почему-то решило, что меня тошнит. Потом стало холодно, хотя вода в кране шла теплая.
Служанка постучала минут через десять.
— Госпожа, с вами все в порядке?
Это была Нелла, совсем молодая, у которой на прошлой неделе заболел младший брат. Я отпустила ее домой на два дня и сама перепроверяла комнаты перед приездом Орнов.
— Принеси мне, пожалуйста, чистое полотенце.
Она вошла, увидела мое лицо и замерла.
— Я могу позвать господина.
— Не нужно.
Нелла подала полотенце и осталась у двери, не зная, имеет ли право уйти.
Я промокнула щеки.
— Ты давно знаешь?
Она опустила глаза, и этого оказалось достаточно.
— Не о разводе, госпожа. Я только…
— Не рассказывай.
Мне не хотелось слышать, в какой спальне меня обманывали и кто носил туда завтрак. Сейчас я не могла вместить больше того, что уже знала.
Нелла осторожно забрала мокрое полотенце.
— Вам что-нибудь еще нужно?
Я почти сказала, что ничего. Обычный ответ, который избавлял другого человека от неловкости.
— Чай. Горячий. И чтобы меня полчаса не беспокоили.
— Хорошо, госпожа.
Когда она вышла, я вернулась к бумагам.
Я читала их уже не с начала. Нашла раздел об имуществе, полученном по наследству, потом приложение с описью личных вещей. Материнский дом оставался за мной. Деньги на отдельном счете — тоже. Если отложить на дорогу, у меня оставалось двести сорок серебряных; часть этой суммы сохранилась после закрытия маминого дела, часть я сберегла из подаренных мне денег. Я берегла их на ремонт крыши в Линдене, который все откладывала.
В описи значились мои платья, книги, шкатулка, несколько украшений. Желтый браслет был указан как личный подарок.
Я отвела от него взгляд.
Развод и содержание оформлялись разными документами. Я перечитала это место, поставила ногтем отметку на полях и позвонила в маленький колокольчик.
— Попросите подать карету раньше, — сказала я вошедшему лакею. — В палату я поеду отдельно.
Он удивился, но поклонился.
Мне оставалось одеться. Зачем-то это казалось труднее всего.
В гардеробной висело темно-зеленое платье, которое нравилось Грегору. Он говорил, что в нем я выгляжу спокойно и достойно. Рядом — синее, купленное в начале лета и ни разу не надетое. У него было чуть более открытое горло и мягкая, почти незаметная вышивка по манжетам. Я примеряла его дважды, но каждый раз выбирала что-нибудь привычное.
Я сняла синее.
На спине были мелкие пуговицы. С третьей я не справилась и села на банкетку, держа ткань у груди. Так меня и нашла Нелла.
Она ничего не спросила. Встала за спиной, застегнула платье и подала мне гребень.
— Я сама, — начала я и остановилась. — Помоги, пожалуйста.
Пока она собирала волосы, я смотрела в зеркало. Мне было тридцать четыре. Под глазами проступили красные пятна, одна прядь прилипла к влажной щеке. Я не стала ни старше, ни моложе за этот час. Только кольцо на пальце вдруг показалось слишком тесным.
Я сняла его и положила в боковой карман сумочки.
Внизу меня ждал Грегор.
— Мне сказали, ты распорядилась о карете.
— Да.
— Мы могли бы ехать вместе.
Я посмотрела на человека, рядом с которым провела почти всю взрослую жизнь. На знакомую ямку у рта, которую я целовала, когда он улыбался. На маленькую складку между бровями. Мне до боли хотелось прикоснуться к нему и одновременно отступить так далеко, чтобы он больше никогда не смог дотянуться.
— Мне нужно поговорить с писцом до нашего приема.
— Все бумаги уже проверены.
— Твоим поверенным.
Он медленно кивнул.
— Разумеется. Если тебе так спокойнее.
У двери он протянул руку, чтобы помочь мне спуститься. Я сделала вид, что не заметила, и ухватилась за перила.
Ступеньки были сухие. Я все равно прошла их слишком осторожно.
***В городской палате пахло чернилами, мокрой шерстью и воском. За высоким окном спорили воробьи. Я слышала их так ясно, будто специально приехала сюда послушать птиц.
Женщина за столом сначала приняла меня за посетительницу по наследственному делу. Увидела папку, нахмурилась и придвинула свободный стул.
— Ваш прием в полдень. До него почти час.
— Я знаю. Мне нужно понять, могу ли я подписать расторжение брака и не подписывать соглашение о содержании.
Она подняла на меня глаза поверх круглых очков.
— Можете.
— Это не лишит меня имущества, которое перечислено здесь как отдельное?
— Давайте посмотрим.
Я ждала, пока она читала. На краю стола стояла чашка с темной каймой от чая; возле ножки лежал детский рисунок, прижатый тяжелой печатью. Круглый дом, дерево и человек с очень длинными руками.
— Наследство матери, — сказала писец. — Право зарегистрировано два года назад. Обременений нет. Отдельный счет. Личные подарки. Нет, отказ от содержания этого не меняет. Однако если в будущем вы захотите оспорить условия раздела общего имущества…
— У меня здесь есть доля?
Она перевернула еще один лист.
— По брачному договору имущество у вас раздельное. Но подаренные лично вам вещи принадлежат вам. Если в описи есть неточности, их можно исправить до регистрации.
Я нашла строку с желтым браслетом. Я помнила, как мы подписывали брачный договор: он смеялся, целовал мне пальцы и говорил, что эти бумаги никогда нам не понадобятся. Условия я тогда прочитала, но почти не задумывалась, какой будет моя жизнь, если они все-таки понадобятся.
— Я могу отказаться от украшений? — спросила я.
Женщина отложила лист.
— Можете. Но сначала объясните, зачем.
— Я не хочу, чтобы он…
Я замолчала. Мне стало стыдно говорить незнакомой женщине, что я готова отказаться от своего лишь бы Грегор не смог улыбнуться и сказать: «Видишь, ты все-таки без меня не справилась».
Она подождала и подвинула ко мне страницу.
— Вам не обязательно их носить. Не торопитесь отказываться от своего только потому, что сегодня вам больно.
Я провела пальцем по строке. Потом попросила еще раз показать, где в бумагах речь шла о моих правах, а где — о предлагаемых условиях.
Мы еще некоторое время разбирали документы. Писец не делала за меня выбора, но отвечала на каждый вопрос и показала, где именно он начинался.
Когда вошел Грегор, соглашение о содержании лежало отдельно.
— Элина? — Он заметил это сразу.
— Я его не подписываю.
— Мы можем обсудить отдельные формулировки.
— Я не хочу жить в твоем доме на Вересковой.
Женщина в очках спокойно спросила, сохранилось ли у нас взаимное согласие на расторжение брака.
Грегор посмотрел на меня.
В эту секунду я еще могла попросить дать нам время. Мне казалось, если произнести нужные слова, он вспомнит нашу первую зиму: как однажды занесло дорогу, как мы грели руки над одной жаровней и ели прямо из кастрюли, потому что повар отпустил прислугу раньше. Вспомнит, как я смеялась, когда он обжег язык.
Он поправил манжету.
— Да, — сказал он. — С моей стороны ничего не изменилось.
Я посмотрела на чистый лист перед собой.
— С моей тоже.
Перо царапало бумагу. Чернила легли неравномерно, и последняя буква фамилии вышла темнее остальных.
Писец спросила, какую фамилию я намерена носить после регистрации.
— Ларен.
Грегор чуть повернул голову, но промолчал.
Печать опустилась на страницу с коротким глухим стуком.
Мне выдали выпись. Я сложила ее пополам, хотя бумагу следовало хранить ровной, и сразу расправила. Пальцы опять плохо слушались.
— Вам нужна отдельная карета? — спросил Грегор на ступенях палаты.
— Она ждет.
— Сколь вечером зайдет к тебе с описью. Я хочу, чтобы не возникло недоразумений.
Я кивнула.
— И пожалуйста, не посвящай слуг в личные обстоятельства. Им не обязательно знать все подробности.
На площади продавали горячие каштаны. Девушка с корзиной остановилась у нашей кареты и посмотрела на меня в ожидании.
— Они уже знают, — сказала я Грегору.
Он проследил за моим взглядом, словно решил, что я говорю о продавщице, и лишь потом понял.
— В большом доме трудно избежать слухов.
Я поднялась в карету. Дверцу закрыл кучер.
По дороге домой я купила каштаны. Не потому, что хотела есть. Мне понадобилось сделать что-нибудь, чего не было в приготовленных Грегором бумагах.
Первый каштан оказался испорченным. Второй был горячим и сладковатым. Я обожгла пальцы, выругалась шепотом и съела еще три, прежде чем снова смогла заплакать.
***Сколь пришел в четвертом часу. К этому времени у кровати стояли два сундука, а на полу лежали книги, которые я никак не могла распределить между ними.
Управляющий остановился на пороге.
— Госпожа Восс, господин просил…
— Ларен.
Он моргнул.
— Прошу прощения?
— Теперь моя фамилия Ларен. Что просил Грегор?
Сколь посмотрел на выпись, лежавшую на туалетном столике, и поправил свою тонкую кожаную папку.
— Проверить, не нужна ли вам помощь с описью. Господин также поручил передать, что вы можете остаться здесь до конца недели.
— Я уеду завтра утром.
Он явно собирался что-то записать, но передумал.
— Куда направлять оставшиеся вещи?
— В Линден. На Озерную улицу, дом семнадцать.
У Сколя было узкое гладкое лицо, на котором трудно было прочесть возраст. Я знала его много лет и не помнила ни одной вещи, которую он сказал бы просто так, от себя. Он всегда что-нибудь передавал, уточнял или доводил до сведения.
— Господин полагал, что вопрос проживания еще обсуждается.
— Уже нет.
Он записал адрес.
— Для перевозки бумаг следует составить отдельный перечень.
— Это мои письма.
Коробка лежала рядом с книгами. Сколь посмотрел на нее чуть дольше, чем на остальные вещи. Я невольно подтянула край платка, которым собиралась обернуть крышку.
— Личная переписка не входит в хозяйственный архив, — сказала я.
— Разумеется. Я обязан был уточнить.
Он поднял с пола том о садовых растениях, открыл форзац и увидел мамину надпись.
— Тоже мое.
— Я понимаю.
Мы потратили почти полчаса на то, что раньше он решил бы без моего участия. Два подсвечника оказались семейными, и я оставила их. Шаль, которую подарила мне свекровь, принадлежала мне. На небольшое зеркало Сколь зачем-то потребовал подтверждение, и я показала трещину на ручке: мама случайно уронила его еще до моей свадьбы.
— Если вы сомневаетесь, оставлю, — сказала я.
Он вернул зеркало на ткань.
— В этом нет необходимости.
Когда он ушел, я некоторое время сидела на полу. Нелла молча присела рядом и начала оборачивать книги полотном.
— Я могу сама, — сказала я по привычке.
— Да, госпожа.
Она продолжила заворачивать.
В конце концов я подвинула ей еще одну книгу.
Большую часть одежды мы сложили быстро. Труднее оказалось выбрать совсем простые вещи. Ножницы, которыми я резала нити. Чашку с тонкой трещинкой, которую Грегор велел выбросить, а я оставила для себя. Пару домашних туфель: одну я нашла под кроватью, вторую почему-то у кресла в соседней комнате.
Мне все время казалось, что я собираюсь ненадолго. Что через несколько дней вернусь и буду сердиться, обнаружив на привычном месте чужую книгу.
В ящике письменного столика лежали старые приглашения. Я перебрала их, собираясь выбросить, и наткнулась на карточку с черным гербом пограничного отряда. Благотворительный прием трехлетней давности. Тогда я впервые увидела Райнера Крейда — высокого темноволосого мужчину, который почти весь вечер простоял у окна. Я поздоровалась с ним, потому что он оказался рядом, когда я искала хозяина дома.
Грегор потом крепко взял меня за локоть.
«С этим человеком не стоит заводить знакомств».
По дороге домой он рассказал, что Крейд бросил свой отряд у Северного моста, а потом оправдывался спасением каких-то беженцев. Я запомнила прежде всего голос мужа: такой злости в нем я почти никогда не слышала. Даже когда речь шла о потерянных деньгах.
Я тогда поверила. Мне не пришло в голову спросить, почему виновный в предательстве человек находился на приеме, а не в тюрьме.
Карточку я положила к другим приглашениям, предназначенным на выброс. Коробку с письмами закрыла. Сейчас я не хотела разбирать всю прожитую жизнь и решать, какие ее части еще можно считать настоящими.
Под вечер я отправила Марте короткое сообщение с почтовым курьером. Написала только, что приеду завтра к ночи или следующим утром, в зависимости от дороги. Перечитала и заменила последнюю строчку на более точную: «Послезавтра утром. Почтовая карета выходит завтра на рассвете».
О разводе я не написала. У меня не хватило сил уложить его в бумажку, которую прочитает сначала мальчик при конюшне, а потом почтовый служащий.
Ужин принесла Нелла. Грегор не пришел.
Я съела немного супа и попросила убрать поднос. Потом позвала ее обратно и доела. Завтра предстояло почти весь день провести в дороге.
Ночью я проснулась от звука шагов за дверью. Села в постели прежде, чем поняла, на что надеюсь.
Шаги прошли дальше.
Я лежала с открытыми глазами и слушала дом. Где-то тихо скрипнула балка. Внизу закрыли окно. Часы отбили два удара, потом три. Я знала, какая половица скрипит у спальни Грегора и где служанка придерживает юбку, чтобы не зацепиться за выступ лестницы. Эти мелочи останутся здесь, когда я уеду. Новая жена постепенно выучит их, даже не зная, что до нее кто-то слушал те же звуки.
Я встала и достала из сумочки кольцо. Оно легло на ладонь маленьким теплым кружком. Мне вспомнилось, как трудно было надеть его в день свадьбы: от волнения опухли пальцы. Грегор поцеловал мою руку и шепнул, что теперь я точно не сбегу.
Тогда мы оба рассмеялись.
Я положила кольцо в шкатулку с украшениями. Отдать его мужу означало бы ждать, что он поймет мой жест. Я слишком долго ждала от него правильного понимания того, о чем сама не решалась сказать.
К рассвету я немного поспала.
На лестнице стояла Нелла с маленьким узелком.
— В дорогу, — сказала она. — Пирожки с яблоками. Повар велел передать, что без корицы, как вы любите.
Я обняла ее. Она сначала растерялась, потом обняла в ответ, осторожно, словно боялась сделать мне больно.