Ненужная жена альфы. Тройня для северного приюта

ГЛАВА 4. Девяносто дней

Нела Сорн пришла к приюту на рассвете с ребенком на руках и синяком под левым глазом.

Я увидела ее из окна кухни. Молодая женщина стояла за калиткой, хотя та не была заперта. На плече висел мешок, из которого торчал рукав детского пальто. Девочка спала, уткнувшись лицом ей в шею. На дороге никого не было.

— Веда, вы ее знаете?

Смотрительница подошла к окну и сразу отложила полотенце.

— Нела. Живет в Нижней деревне. Муж погиб весной, она осталась в его доме с братом и матерью.

Это объясняло родство, но не синяк.

Я накинула пальто и вышла. Нела не сделала шага навстречу.

— Мне сказали, приют снова открылся.

— Кто сказал?

— Кровельщик. Он вчера ночевал у сестры по соседству.

Новость успела пройти четыре мили быстрее официального решения.

— Пока дом работает по временному допуску. Как зовут девочку?

— Лия. Ей пять.

— Вам нужна ночевка или защита по грамоте?

Нела посмотрела на крыльцо. Веда стояла в дверях, не вмешиваясь.

— Я не знаю, действует ли грамота.

— Я тоже. Но до проверки вы можете войти как гостья на одни сутки. Это не дает мне права удерживать вас от суда или стражи, зато дает время разобраться.

— А если за мной придут раньше?

— Я спрошу, на каком основании.

Она прижала дочь крепче.

— Они скажут, что я украла Лию.

— Вы ее мать?

— Да.

— Есть решение суда об опеке?

— Нет. После смерти Павла ничего не оформляли. Свекровь сказала, ребенок останется в их доме, потому что я одна его не прокормлю.

— Есть обвинение против вас или приказ о задержании?

— Нет.

— Тогда входите. Остальное запишем внутри.

Я не обещала, что никто не заберет ее дочь. Для такого обещания требовались документы, которых я еще не видела.

Веда взяла мешок, я открыла дверь шире. Нела переступила порог и только тогда позволила себе опустить плечи.

Тая, Ян и Иво появились на лестнице одновременно. Вчера вечером я велела им не спускаться до семи. До семи оставалось три минуты.

— Это гостьи, — сказала я. — Нела и Лия. Сначала они поедят и отдохнут. Вопросов не задавать.

Ян закрыл рот, уже открытый для первого вопроса. Тая посмотрела на часы. Иво принес с лавки свернутое одеяло и положил его на свободный стул, не приближаясь к спящей девочке.

Нела заметила его движение.

— Спасибо.

Иво кивнул и отошел.

В кухне я записала полные имена, возраст Лии, прежнее место жительства и время прихода. Нела назвала имя мужа, дату его гибели в лесу и имена родственников, с которыми жила последние пять месяцев. Синяк, по ее словам, оставил деверь, когда она отказалась отдать ему деньги за проданную пряжу. Вчера он запер ее в кладовой. Свекровь выпустила ночью и велела уйти до возвращения сына.

— Она поможет вам подтвердить это?

— Не знаю. Она боится его.

— Соседи слышали или видели что-нибудь?

— Вита Ран принесла муку, когда я была заперта. Ей сказали, что я уехала. Она видела мой платок за дверью.

Я записала имя. Свидетельница не доказывала удар, но могла подтвердить удержание.

— Есть деньги?

Нела положила на стол шестьдесят три гроша.

— Это все.

— Оставьте. Если грамота действует, первые девяносто дней жилье и простая еда бесплатны. Если не действует, мы заключим временный договор без платы до решения суда. Работу я не потребую в обмен на кровать.

— Я умею стирать, штопать, варить мыло. Могу работать.

— Тогда позже составим отдельный договор с оплатой. Сейчас вам нужно поспать.

Нела посмотрела на меня с недоверием, которое я понимала лучше благодарности.

— Почему отдельно?

— Потому что убежище не должно покупать вашу свободу новым долгом.

Веда отвела их в комнату рядом с нашей. Лия проснулась на лестнице и тихо заплакала, не разобравшись, где находится. Нела зашептала ей на ухо. Я не слышала слов, только повторяющийся ровный ритм.

Через несколько минут в калитку постучали.

На этот раз пришел не родственник Нелы. У крыльца стоял секретарь Рейнара с двумя возницами и закрытой каретой.

Я узнала секретаря по резиденции. Мелвин вел счета дома Варда, проверял закупки и никогда не приходил к хозяину без папки. Сейчас папка тоже была при нем.

— Госпожа Вард, — начал он.

— Лессен.

— Прошу прощения. Альфа Вард получил сведения, что здание признано опасным. Он распорядился немедленно вернуть детей в резиденцию до устранения нарушений.

— Покажите решение суда.

Мелвин раскрыл папку и протянул письмо с личной печатью Рейнара. В нем говорилось о заботе отца, обязанности обеспечить безопасность наследников и готовности временно принять их. Ни подписи судьи, ни отметки палаты не было.

— Это частное требование, — сказала я.

— Господин Вард является отцом и главой долины.

— В этом округе он не глава. А порядок проживания детей закреплен решением суда.

— Решение исходило из предположения, что выбранное вами жилье пригодно.

— Тогда он может подать ходатайство об изменении порядка. До нового решения дети остаются со мной.

Мелвин посмотрел на дом. На крыше уже работали двое кровельщиков. Вместо отмененных листов они укладывали пропитанную ткань между досками, и вид у ремонта был временный, но деловой.

— Мне поручено не возвращаться без них.

— Это ваша трудность, не моя обязанность.

Я вернула письмо.

За спиной хлопнула дверь. Торен въехал во двор вместе с Ларсом и еще одним патрульным. Его появление было своевременным, но не чудесным: он обещал привезти зарегистрированное заключение утром.

Мелвин выпрямился.

— Командир Кальд, господин Вард просит содействия в возвращении его детей из опасного здания.

Торен спешился, передал повод Ларсу и прочел письмо. Потом посмотрел на меня.

— Есть новое судебное решение?

— Нет.

— Дети находятся в закрытой части дома?

— Нет. Только в западном крыле, допущенном вашим актом.

— Условия вчерашней проверки нарушены?

— Нет.

Он повернулся к секретарю.

— У стражи нет оснований исполнять частное письмо. Если отец считает детей в опасности, он может обратиться к окружному судье. До этого действуют решение о проживании и мой временный акт.

— Альфа Вард рассчитывал на понимание между главами стай.

В голосе Мелвина не было угрозы. Он просто передал фразу, которую ему велели передать.

— Я командую Северной стражей и избран местной общиной, — ответил Торен. — Ни одна из этих должностей не дает мне права менять судебное решение по просьбе другого альфы.

— Вы готовы подтвердить отказ письменно?

— Ларс составит отметку о предъявлении документа и отсутствии исполнительного основания.

Торен не повысил голос. Возницы у кареты переглянулись и остались на месте.

Я испытывала облегчение и злость одновременно. Для отказа Рейнару мне не требовался защитник, но присутствие стражи не позволяло превратить разговор в спор о женском упрямстве. Торен говорил о полномочиях, а не обо мне. Именно поэтому его вмешательство не унижало.

Мелвин дождался копии отметки, убрал ее в папку и поклонился.

— Я передам ответ.

— Передайте еще одно, — сказала я. — В следующий раз пусть господин Вард сообщает о приезде заранее. Детям не нужна карета у двери каждый раз, когда их отец решит проверить мое послушание.

Секретарь на мгновение опустил глаза.

— Передам дословно.

Карета развернулась во дворе и уехала пустой.

Тая стояла у окна на втором этаже. Я заметила ее силуэт и поднялась сразу после того, как ворота закрылись.

Все трое ждали в комнате. Ян ходил между кроватями, Иво сидел на полу возле сундука, Тая держала руки за спиной.

— Он хотел нас забрать? — спросила она.

— Да. До ремонта.

— А потом вернуть?

— Так написано в письме.

Ян остановился.

— Ты ему не веришь?

— Я верю документам и действиям. Суд решил, что вы живете со мной. Отец может просить изменить это решение, но не может прислать карету и решить сам.

— А если судья скажет ехать? — спросил Иво.

— Тогда я узнаю причины, представлю наши доказательства и выполню законное решение, пока его обжалую. Тайком увозить вас не буду.

Тая побледнела.

— Значит, нас все-таки могут забрать.

Я села перед ней, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Суд может изменить порядок, если решит, что вам здесь опасно. Поэтому мы выполняем условия ремонта, записываем расходы и не нарушаем запреты. Я не могу обещать, что никто никогда не примет плохое решение. Могу обещать, что не сдамся без проверки и не стану вам лгать.

Она кивнула не сразу.

— Я не хочу в резиденцию без тебя.

— Я знаю.

Ян прижался ко мне первым. Иво подошел последним и положил ладонь мне на плечо. Мы простояли так недолго. Потом Тая спросила, можно ли спуститься к Лие, когда она проснется. Дети отступили от меня и начали решать, какую игрушку ей показать первой.

Внизу Торен разложил на кухонном столе документы. Заключение Гарета зарегистрировали. Камень утром отправили на заставу под прежними пломбами. Первичная проверка западной ветви позволяла увеличить предел до восьми двуликих при условии, что восточная останется отсоединенной.

— Значит, Нела и Лия могут остаться, — сказала Веда.

Торен посмотрел на нее.

— Вы уже приняли постояльцев?

— Одну женщину с ребенком на сутки, — ответила я. — Они пришли до рассвета. Нужна проверка грамоты.

— Какой грамоты?

Веда ушла в кладовую и вернулась с тяжелым ключом.

— Той, ради которой строили дом.

Архив находился в комнате за старой прачечной. Дверь открылась после двух попыток. Внутри стояли стеллажи с книгами учета, свертками и пустыми ящиками. Сырость не дошла сюда, но бумага пахла пылью и мышами.

— Я искала старую грамоту после закрытия, — сказала Веда. — Не нашла. Потом совет велел передать документы Варду, а приехал его управляющий и забрал только счета. Остальное заперли.

— Кто мог знать, где она? — спросил Торен.

— Предыдущая начальница. Умерла шесть лет назад.

Мы начали со шкафа, где лежали регистрационные книги. Через час нашли опись: грамота короны на право убежища, номер семьсот четырнадцать, выдана северному дому сорок два года назад. В графе хранения значилось: огнестойкий ящик.

Ящика в комнате не было.

Гарет, пришедший проверить кровельные крепления, осмотрел пол и стены. За последним стеллажом обнаружились четыре отверстия, расположенные прямоугольником.

— Тут был железный короб, — сказал он. — Крепился к стене.

— Его сняли? — спросила я.

— Или переставили.

Веда провела ладонью по доскам рядом и постучала костяшками. Над одним участком звук оказался глуше. Мы сняли две планки. За ними оказался неглубокий отсек, а в нем — плоский железный футляр.

— Начальница не доверяла замкам, — сказала Веда. — И правильно делала.

Ключ от архива не подошел. Гарет открыл старый замок двумя тонкими пластинами, предварительно получив мое письменное разрешение как владелицы. В футляре лежала грамота на плотном полотне, книга постояльцев и инструкция для начальницы.

Королевская печать потемнела, но не была повреждена. Грамота давала любому совершеннолетнему человеку, обратившемуся добровольно, девяносто дней защиты от частного и стайного принуждения. Стража могла войти для исполнения уголовного ордера, решения королевского суда или предотвращения непосредственной опасности. Дети следовали правовому положению опекуна. Первые девяносто дней жилье и простая пища предоставлялись бесплатно. Любая работа постояльца оформлялась отдельным добровольным договором и оплачивалась.

— Здесь нет срока действия, — сказала я.

— Но приют был закрыт, — возразил Торен. — Нужно проверить, не отзывали ли грамоту отдельным указом.

Веда сжала губы.

— За сорок лет никто не отзывал.

— Я вам верю. Суду потребуется запись.

Мы завернули грамоту в чистую ткань и отвезли на заставу. Детей я оставила с Ведой, Нелой и кровельщиками во дворе. Нела согласилась ждать до вечера и не выходить за участок. Я дала ей копию своей записи о приходе.

Телеграф занимал маленькую комнату рядом с дежурной. Служащая приняла запрос по номеру семьсот четырнадцать, передала его в окружной архив и предупредила, что ответ может прийти только на следующий день.

— Можно запросить центральный реестр, — сказала я.

— Можно, — ответила она. — Это три кроны за срочный канал.

Три кроны равнялись почти месяцу простых завтраков для Лии.

— Обычный запрос, — решила я.

Торен, стоявший у двери, не предложил заплатить. За это я была ему благодарна.

Мы оставили грамоту в сейфе заставы под расписку и вернулись в приют. По дороге Торен вел лошадь шагом, чтобы я могла идти рядом. Свободной лошади для меня на заставе не оказалось.

— Рейнар подаст в суд? — спросил он.

— Скорее всего. Ему не нравится, когда решение существует без его участия.

— Вы прожили с ним долго?

— Девять лет.

— И все девять он менял правила?

— Нет. Сначала он объяснял, что знает мир лучше. Потом начал решать, какие сведения мне нужны. Когда родились дети, это стало заботой об их спокойствии. В последний год я узнавала о наших планах от секретаря.

Торен поправил повод.

— Почему вы ушли именно сейчас?

— Потому что Рейнар привел в наш дом женщину, с которой собирался заключить новый брак после развода. Он ожидал, что я останусь до официальной церемонии и помогу детям привыкнуть.

— Он сказал это вам прямо?

— За завтраком. Между просьбой заказать уголь и распоряжением подготовить гостевые комнаты.

Торен остановился. Его лицо почти не изменилось, но рука на поводе сжалась.

— Понятно.

— Не думаю.

— Тогда объясните.

Я посмотрела на дорогу впереди. Грязь затвердела за ночь, в колеях стоял тонкий лед.

— Измена оказалась не самым тяжелым. Тяжелее было понять, что он не считал нужным скрывать унижение. Был уверен, что я приму удобную роль, потому что больше мне идти некуда.

— А вы взяли его самый неудобный дом.

— Дом он отдал охотно.

— Возможно, не знал, что лежит под ним.

— Или знал достаточно, чтобы избавиться.

Это снова было подозрением, не фактом. Я сказала об этом вслух.

Торен кивнул.

— Вы всегда себя поправляете?

— Когда от вывода зависит чужая жизнь — стараюсь.

— А когда ваша?

— Учусь.

Мы дошли до приюта без дальнейших вопросов.

Ответ из архива пришел после ужина. Ларс привез телеграмму, запечатанную дежурным заставы. Грамота номер семьсот четырнадцать оставалась действующей. Приостановок и отзывов не зарегистрировано. Для возобновления работы требовалось уведомить окружного судью, вести книгу проживающих и соблюдать ограничения строительного акта.

Я прочла текст дважды, затем пригласила Нелу на кухню.

Она умылась и уложила волосы, но синяк стал темнее. Лия сидела рядом с Иво и строила из деревянных счетных костяшек ограду для его игрушечной лошади.

— Грамота действует, — сказала я. — Вы можете остаться на девяносто дней с сегодняшнего утра. За это время мы подадим заявление об опеке, запишем ваши показания и найдем оплачиваемую работу. Частные требования родственников здесь не исполняются.

— Они не смогут войти?

— Смогут прийти и передать письмо. Не смогут увезти вас или Лию без вашей воли, судебного решения или уголовного ордера. Если попытаются применить силу, я вызову стражу.

— А после девяноста дней?

— До этого мы должны добиться отдельного решения. Грамота дает срок, а не новую жизнь целиком.

Нела посмотрела на дочь.

— Я согласна.

Я достала книгу постояльцев. Первая свободная строка находилась после записи восьмилетней давности. Нела сама вписала имя, дату и причину обращения: семейное принуждение после смерти мужа. Подпись у нее была неровная, но разборчивая.

Затем мы составили временный договор проживания. Отдельно я записала, что разговор о работе состоится после двух дней отдыха и не влияет на право убежища.

— Я могу начать завтра, — сказала Нела.

— Через два дня. Сегодня вы почти не спали, завтра к вам придет лекарь и осмотрит синяк. Если есть другие травмы, их тоже надо записать.

Она отвела взгляд.

— Есть ушиб на боку.

— Тогда обязательно.

Я не спросила подробностей при детях.

Торен поставил подпись под уведомлением о возобновлении грамоты. Он увеличил разрешенную вместимость до восьми двуликих на основании проверки западной ветви. Нела с Лией заняли шестое и седьмое места. Восьмое я оставила для одной аварийной ночевки и запретила плановое заселение до окончательного ремонта.

— Если сегодня придет еще одна женщина? — спросила Веда.

— Предоставим ей кухню до утра как место непосредственной безопасности и вызовем стражу для перевода, — ответил Торен. — Официально поселить не сможем.

— Куда переводить? — спросила я.

— Ближайший действующий дом в двух днях пути.

— В начале зимы.

— Поэтому нам нужен исправный узел здесь.

Он сказал `нам`, имея в виду округ и стражу. Я все равно услышала слово слишком отчетливо.

После подписания документов мы повесили у калитки старую медную табличку. Веда отмыла ее песком. На поверхности проступила надпись: `Северный дом убежища. Грамота 714`.

Табличка ничего не обещала сверх закона. Она не защищала крышу от снега, не создавала еду и не останавливала человека с судебным ордером. Но теперь любой, кто приходил за Нелой, заранее видел границу своих прав.

Дети стояли рядом. Лия держала Иво за два пальца. Ян спросил, почему девяносто дней, а не сто.

— Потому что тот, кто писал грамоту, считал три месяца достаточным сроком для суда и поиска работы, — объяснила Веда.

— Он ошибся? — спросила Тая.

— Часто, — ответила Веда. — Поэтому мы начинаем считать сегодня.

Нела впервые улыбнулась.

В тот вечер в доме стало теснее. В умывальной сохло больше полотенец, за столом пришлось поставить еще два стула, а каша закончилась без остатка. Я вычла из запаса еще два ежедневных пайка и поняла, что муки хватит не на неделю, а на четыре дня.

Зато в книге постояльцев снова появилась запись.

Приют перестал быть только неудачным имуществом, которое бывший муж отдал вместо содержания. Он стал местом, куда женщина пришла до рассвета, потому что ожидала увидеть открытый вход.

Теперь я обязана была сделать так, чтобы он оставался открытым дольше девяноста дней.

ГЛАВА 5. Разрыв на внешней линии

На девятый день к северной башне мы выехали вшестером.

Торен вел верховую лошадь. Мы с Гаретом сидели в грузовой повозке рядом с инструментами. На передней скамье устроились Ларс и двое патрульных, Кевин и Рут. Их имена я записала до выезда вместе со временем, маршрутом и количеством снаряжения.

Детям это не понравилось.

— Ты вернешься до темноты? — спросила Тая.

— Если проверка пройдет по плану.

— А если нет?

— Ларс пришлет в приют записку с ближайшей сменой.

— Это не ответ.

— Это единственный честный ответ.

Я оставила Веде копию маршрута, Неле — деньги на продукты, а детям — запрет выходить за ограду без взрослого. Ян хотел ехать, потому что `уже знал, что нельзя трогать медь`. Пришлось объяснить: умение не касаться одного опасного предмета не делает безопасной башню с неизвестной неисправностью.

Иво ничего не просил. Он проверил, взяла ли я вторую пару рабочих перчаток.