Партнер на один сезон

ГЛАВА 1. Уведомление

— С первого декабря вечерних часов у вас не будет, — сказал Павел Аркадьевич.

Я посмотрела на расписание, которое принесла ему на согласование. В декабре мы собирались добавить старшей группе еще одну тренировку перед зимним концертом. Я отметила свободное окно в среду, рассчитала доплату и пришла выяснить, можно ли закрепить его до конца сезона.

Вместо моего расписания коммерческий директор «Балтийской арены» положил передо мной уведомление.

На первой странице стояли дата, номер договора и срок освобождения вечернего блока. В приложении мне предлагали понедельник, среду и пятницу с шести пятнадцати до восьми утра. Я сверила часы еще раз. Ошибки не было.

— Наш договор действует до тридцатого ноября.

— Поэтому мы предупреждаем сейчас. По срокам все соблюдено.

— Я не спрашивала о сроках предупреждения. Почему вы не продлеваете блок?

Павел Аркадьевич развернул к себе мое расписание. За два года наших переговоров он ни разу не притворялся, что любит фигурное катание. Ему нравились арендаторы, которые платили вовремя, заранее сообщали о переносах и не спорили из-за пятнадцати минут после заливки. До сегодняшнего дня мы относились к этой категории.

— Хоккейная школа берет двадцать четыре часа в неделю, — ответил он. — Одним договором. Включая дневные окна, которые у нас плохо заполнялись.

— А наши восемь часов вас больше не устраивают?

— Устраивают. Но я не могу отдать один и тот же вечер двум арендаторам.

На стене за его столом висел план занятости обеих площадок. Цветные полосы шли с шести утра до полуночи. Наши часы были отмечены голубым. С декабря почти весь правый край занимал темно-синий блок без промежутков между группами.

— Дайте нам переходный месяц. Декабрь. Дети закончат полугодие, мы проведем концерт и найдем другую площадку.

— Они начинают первого числа.

— Значит, две недели.

— Алина Сергеевна, — Павел Аркадьевич снял очки и положил их на закрытую папку. — Решение принято. Я могу предложить утро. В выходные есть одно окно с семи до восьми, если хоккей не заберет его под сборы.

— Пятилетние дети не приедут к шести пятнадцати.

— Я понимаю.

— Тогда это предложение существует только в приложении.

Он не стал спорить. Я ценила в нем эту черту, хотя сегодня предпочла бы другую: способность отменять уже подписанные решения.

Я взяла приложение и просмотрела его до конца. Ставка за час не менялась до января, дальше арена оставляла за собой право пересмотра. Хранение инвентаря в утренний блок не входило. Наш шкаф у раздевалки требовалось освободить до второго декабря.

— Когда вы подписали соглашение с хоккейной школой?

— В пятницу.

— А со мной встречаетесь в понедельник.

— В пятницу у вас была тренировка. Я не хотел сообщать это у борта.

— Можно было позвонить.

— Можно было. Но договор от этого не изменился бы.

Он сказал правду, и она не принесла никакой пользы.

Я положила рядом обе страницы уведомления.

— Мне нужна заверенная копия и отдельное предложение по всем оставшимся часам, а не только этот вариант. Утро, выходные, малая площадка, разовые окна. С ценами и сроком ответа.

Павел Аркадьевич снова надел очки.

— Сегодня подготовить не успеем.

— Завтра до обеда?

— До конца дня.

— До трех. Мне нужно составить план для пятидесяти четырех учеников и четырех сотрудников.

Он посмотрел на календарь, затем набрал внутренний номер. Пока просил администратора поднять свободные часы декабря, я открыла на телефоне рабочие заметки. Список других арен у меня уже был. Весной мы думали открыть взрослую группу по субботам и искали дополнительный лед, но тогда ни один вариант не подошел по времени. Теперь выбирать предстояло по другому принципу: что позволит студии вообще сохранить расписание.

— Завтра к пятнадцати, — сказал Павел Аркадьевич, закончив разговор. — На почту и в бумаге у администратора.

Я внесла срок в календарь.

— Если у хоккейной школы изменится объем, сначала предложите часы нам.

— Это могу записать.

— Запишите в письме.

Он коротко усмехнулся, но открыл новый документ.

Мне не требовалось, чтобы он считал меня приятным человеком. Мне требовались дата, подпись и возможность доказать, о чем мы договорились.

В коридоре было холоднее, чем в его кабинете. Дверь к служебной лестнице не закрывалась плотно, и с площадки тянуло воздухом после заливки. Я остановилась у окна между этажами и набрала первый номер из списка.

На «Петроградском льду» вечер был расписан до конца мая. Администратор предложила вторник в десять утра и воскресенье после девяти вечера. Я поблагодарила и вычеркнула площадку.

Вторая арена находилась за КАД. У них освобождались четыре часа по субботам, но дорога от ближайшего метро занимала еще сорок минут на автобусе. Для взрослых это было неудобно. Для семей с маленькими детьми — почти бесполезно.

В «Северном катке» мне ответили после третьего гудка.

— Коммерческий отдел, Олег Николаевич.

Я представилась и назвала нужный объем: восемь часов льда в неделю, преимущественно после семнадцати, с возможностью использовать зал для общей подготовки.

— На какой срок?

— С первого декабря минимум на год.

— У нас освобождается блок в малой арене. Понедельник и среда вечером, пятница с шестнадцати, два окна в выходные. Но мы сейчас собираем предложения.

— Когда можно посмотреть площадку и расписание целиком?

— В среду. Одиннадцать тридцать или после шестнадцати.

В среду в одиннадцать у меня была взрослая группа, которую могла принять Ирина. Передавать тренировку без объяснений не хотелось, но ждать вечера означало дать другим арендаторам полдня преимущества.

— Одиннадцать тридцать.

— Пришлите карточку организации, число групп и желательный срок договора. После встречи дадим коммерческое предложение.

— Какой порядок входного платежа?

— Обеспечительный платеж и предоплата. Сумма зависит от окончательного блока.

— Мне нужен хотя бы диапазон.

Олег Николаевич назвал нижнюю границу. Я записала ее дважды: сначала цифрами, потом словами, чтобы не решить позднее, будто ошиблась на один ноль. Верхнюю он отказался обсуждать без графика и документов.

— До какого срока вы готовы держать часы после встречи?

— Сначала посмотрим, что вам подойдет. Пустой лед мы до декабря держать не будем, но можем оформить предварительное соглашение.

— Что потребуется для соглашения?

— Это обсудим в среду.

Он говорил спокойно и не обещал мне ничего лишнего. Для первого разговора это было полезнее скидки, которой пока не существовало.

Я отправила документы прямо с лестницы. Связь работала плохо, письмо ушло со второй попытки. В календаре появилось новое событие: «Северный каток, среда, 11:30». Под ним я поставила напоминание собрать платежи, удержание учеников и максимальную ставку за час.

На первом этаже Лида раскладывала на стойке продленные абонементы. В начале месяца родители подавали заявления на следующий учебный блок, и она готовила дополнительные соглашения сразу на три месяца. На верхнем листе я увидела фамилию Крыловых и декабрьскую дату.

— Лида, останови пока все продления после тридцатого ноября.

Она подняла голову.

— Почему? Я уже распечатала двенадцать.

— Потому что декабрьское расписание еще не утверждено.

— Павел Аркадьевич опять тянет с часами?

Сказать «да» было бы проще. Вопрос расписания действительно зависел от арены, и до завтрашней встречи с командой оставалось меньше суток. Но тогда Лида продолжила бы готовить документы, полагая, что мы спорим из-за одного окна.

— Наш вечерний блок не продлили. Завтра в восемь тридцать я все объясню. Сейчас не выдавай соглашения и не принимай оплату за декабрь.

Лида медленно опустила степлер.

— Совсем не продлили?

— Совсем. Я уже договорилась о просмотре другой площадки.

— А родители знают?

— Нет. Сначала сотрудники. Потом родители, когда у меня будут условия новой арены.

Она посмотрела на стопку перед собой. Для меня каждый лист означал одну строку будущей выручки. Для Лиды — работу, которую придется отменить, проверить и, возможно, выполнить заново.

— Мне их убрать или уничтожить?

— Убери в нижний ящик. Если адрес и цена изменятся, эти формы все равно не подойдут. Я пришлю новый шаблон после решения.

— Хорошо. Только скажи Ксении сама. Она полчаса назад просила добавить в договоры среду.

— Скажу утром.

Лида постучала пальцем по верхнему листу.

— Крыловы сегодня спросят. Они всегда проверяют договор до тренировки.

— Если спросят, отправь их ко мне.

— А что ты им скажешь?

Я посмотрела на часы над турникетом. До выхода группы оставалось шестнадцать минут.

— Что декабрьские часы пока не подтверждены и деньги мы не принимаем.

— Это правда, но не вся.

— Вся подтвержденная часть, которая касается их платежа сегодня.

Лида ничего не ответила. Она собрала соглашения, выровняла стопку о край стойки и убрала ее в ящик. Отказ от двенадцати оплат был первым действием, которое нельзя было спрятать внутри моей таблицы. К вечеру родители заметят задержку, а к концу недели начнут сравнивать версии.

До начала младшей группы оставалось четырнадцать минут.

Я убрала уведомление в папку, спустилась к раздевалкам и встретила у входа Соню Крылову. Она сидела на скамейке в одном коньке и пыталась затянуть шнуровку второго, не снимая варежек.

— Соня, ты сейчас порвешь петлю.

— Папа завязал узел.

— Тогда варежки точно не помогут.

Она стянула их зубами. Я присела перед ней, проверила узел и нашла конец шнурка под языком ботинка.

— Папа старался, — сказала Соня.

— Это видно.

— Очень старался.

— Это тоже.

Я распустила узел и отдала шнурок ей. В двенадцать лет Соня умела завязывать коньки быстрее большинства родителей, но сегодня молча протянула ботинок мне.

— Сама, — сказала я. — Через две минуты у борта.

Она состроила недовольное лицо, но сняла вторую варежку.

На лед вышли девять человек. Двое опоздали из-за ремонта на проспекте, одного привела бабушка и долго объясняла администратору, почему у них нет справки после болезни. Обычный понедельник состоял из десятков мелких задержек, которые не должны были менять тренировку для остальных.

Я поставила группу на разминочные круги и проверила покрытие вдоль дальнего борта. После машины там оставалась узкая влажная полоса. Мы начали с другой стороны, а через семь минут вернулись к полному рисунку.

— Колени работают, плечи не помогают вам ехать, — сказала я, когда дети выстроились на первый заход. — Соня, покажи дугу.

Она оттолкнулась слишком сильно и сразу потеряла скорость на входе.

— Еще раз. Не пытайся выполнить весь элемент первым толчком.

Со второй попытки она распределила усилие лучше. Я подняла руку, останавливая следующую девочку.

— Видели разницу? Она не стала сильнее за двадцать секунд. Она перестала торопить начало.

Дети повторили упражнение по одному. Я считала ошибки, переставляла метки, останавливала тех, кто заходил близко к влажному участку. В первые пятнадцать минут уведомление лежало в папке у меня в офисе и никак не влияло на лед. Потом я посмотрела на часы над выходом и поймала себя на том, что считаю оставшиеся понедельники.

Двенадцать.

Если исключить последнюю неделю ноября, когда половина родителей уже начнет менять планы, — одиннадцать.

— Алина Сергеевна, я правильно сделала? — спросила Соня.

Я пропустила ее заход. Пришлось попросить повторить.

Она не удивилась, но я отметила ошибку. На работе я требовала внимания не потому, что считала себя безупречной. Рядом с движущимися детьми чужая рассеянность быстро становилась общей проблемой.

На следующем круге Тимур пошел в обгон перед самой меткой. Соня уже входила в дугу, и ему пришлось резко уйти к борту. Я остановила музыку.

— Все ко мне.

Девять человек собрались у синей линии. Тимур держался с краю и старательно не смотрел в мою сторону.

— Что сейчас произошло?

— Я хотел успеть до Сони, — сказал он.

— Зачем?

— Она медленно ехала.

— Поэтому ты пересек ее траекторию?

— Я думал, успею.

— На общем льду мы не проверяем такие мысли чужим падением. Если человек уже начал заход, вы ждете.

— Но я же не задел.

— Потому что Соня изменила свою дугу. Теперь она повторит элемент, а ты пропустишь один круг и посмотришь, где заканчивается ее путь.

Тимур открыл рот, но спорить не стал. Я поставила Соню на прежнюю метку.

— Тебе не нужно уходить к борту раньше времени, если кто-то нарушил порядок. Сигнал подаешь голосом, дальше отвечаю я.

— А если он меня не услышит?

— Тогда уходишь с траектории. Сначала безопасность, потом разбираемся, кто был прав.

Она повторила заход. Тимур смотрел с борта, потом назвал точку, в которой мог выйти следом без пересечения. Я вернула его в группу.

Такие остановки отнимали у занятия три или четыре минуты. Родители иногда считали их потерянным временем, потому что дети в этот момент стояли. Я считала иначе. Элемент можно было доработать на следующей тренировке. Привычка ехать через чужую траекторию закреплялась быстрее.

Когда я снова включила музыку, Ксения вышла из служебной двери и подняла папку с планом вечерней группы. Я показала ей, что освобожу лед вовремя. Она ответила жестом и осталась у борта наблюдать последние десять минут.

К концу часа влажная полоса высохла. Мы закончили короткой связкой, которую готовили к декабрьскому концерту. Дети знали первые сорок секунд и спорили, кто будет выходить ближе к центру. Я не стала говорить, что площадки для концерта у нас больше нет. Пока у меня имелись уведомление, один телефонный разговор и встреча через два дня. Это были факты, но еще не план.

У выхода Ксения остановила меня, пока дети надевали защиту на лезвия.

— Лида сказала, декабрьские соглашения пока не выдаем.

— Завтра утром будет встреча.

— Это из-за среды?

— Из-за всего блока. Арена не продлевает его с первого декабря.

Ксения посмотрела на лед. Следующая взрослая группа уже собиралась у калитки, и разговор приходилось вести в проходе, где нас могли услышать.

— После моей тренировки?

— Я останусь. Ирина тоже.

— Ладно. Тогда хотя бы скажи, концерт отменен или перенесен. Мне надо менять связку, если площадка будет меньше.

— Пока не меняй. В среду я смотрю малую арену на другом катке, размеры уточню там.

— Значит, вариант уже есть?

— Есть свободные часы. Условий еще нет.

Она приняла папку под другую руку.

— Я не собираюсь обсуждать это с родителями до общей встречи. Но они услышат от детей, если Соня поймет, что мы с тобой шепчемся у борта.

Соня в это время пыталась застегнуть рюкзак поверх шлема и не обращала на нас внимания. Остальные дети были заняты не лучше. И все же Ксения была права: в тесной раздевалке достаточно одной фразы, чтобы к вечеру получить пять разных историй.

— Завтра договоримся, что именно говорим до общего письма, — сказала я. — Сегодня отвечаем только по оплате: декабрь не подтвержден, деньги не берем.

— Хорошо. Иди, я открою взрослым.

Она вышла на лед, а я поднялась в офис. О решении арены уже знали Лида и Ксения. Завтра узнает вся команда; родители начнут задавать вопросы еще раньше, если заметят остановленные платежи. Люди, чья работа и расписание зависели от меня, имели собственное представление о том, сколько фактов достаточно для разговора.

Комната помещалась между складом инвентаря и служебным входом. Два стола стояли вплотную, поэтому я всегда знала, когда Лида печатает договоры: ее локоть задевал край моего монитора. В понедельник она уходила в семь, и сейчас второй стул был пуст.

Я открыла таблицу бюджета.

Пятьдесят четыре ученика. Четыре группы детей, две взрослые. Восемь часов льда в неделю, зал, зарплаты, налоги, бухгалтерия, страховка. Хороший месяц оставлял запас, которого хватало на срочную заточку прокатных коньков, замену покрытия в зале или одну отмененную тренировку. Плохой съедал этот запас и часть моего личного дохода.

На отдельном счете лежали шестьдесят тысяч рублей. Я собирала их на новые маты для общей подготовки. Теперь маты могли подождать.

Я подставила в таблицу нижнюю границу, которую назвал Олег Николаевич. Даже без обеспечительного платежа расходы росли. Если новая арена окажется дальше от метро, часть семей уйдет. Если занятия станут дороже, уйдет другая часть. Сократить лед означало поставить по двенадцать детей туда, где безопасно работали восемь или девять. На этом варианте я поставила красную отметку и закрыла столбец.

Я сделала еще три расчета.

В первом мы сохраняли все группы, но переносили пятничный лед на шестнадцать часов. Для младших это подходило, старшие не успевали после школы. Во втором взрослые занимались только по выходным, и выручка снижалась почти на треть: часть людей покупала абонемент именно ради буднего вечера. В третьем я объединяла две детские группы. Таблица показывала экономию, а я видела пятнадцать человек разного уровня на одном участке и двух тренеров, которым придется делить внимание между базовыми шагами и двойными прыжками.

Третий расчет я не сохранила.

Можно было поднять цену. На тысячу рублей для каждого ученика — и получить еще пятьдесят четыре тысячи в месяц при полной оплате. Только полной оплаты после переезда не будет. Даже семьи, готовые ездить на другой конец города, имели право отказаться от новой стоимости. Поднимать цену до точного предложения арены означало заставить родителей оплачивать мою неизвестность.

Я внесла в отдельную строку возможный уход десяти процентов учеников, затем двадцати. При втором варианте студия не закрывалась сразу, но два месяца подряд требовали денег извне. Шестьдесят тысяч на счете давали мне время, а не решение.

Кредитный калькулятор банка предложил ставку, после которой студия должна была работать ради ежемесячного платежа. Я сохранила расчет, но не стала заполнять заявку. Кредит был вариантом только вместе с подтвержденным новым договором и понятной выручкой. Сейчас у меня не было ни первого, ни второго.

В дверь постучали два раза, и Ирина вошла, не дожидаясь приглашения. Она сняла куртку после своей тренировки, но волосы у висков еще были влажными.

— Ты просила данные по взрослой группе, — сказала она и положила на стол распечатку. — За август осталось двадцать два человека. Трое хотят перейти на два занятия в неделю, если дадим вечер среды.

— Среды не будет.

Ирина не села.

Я достала уведомление из папки и подвинула к свободному краю стола. Она прочитала первую страницу, затем приложение. На утренних часах задержалась дольше, чем я.

— Это окончательно?

— Вечерний блок отдали хоккейной школе. Договор подписан в пятницу.

— А нам сказали сегодня.

— Да.

— Когда ты собиралась сказать мне?

— Сейчас. Поэтому и попросила зайти.

Ирина положила страницы точно друг на друга.

— Ксения знает?

— Я сказала ей у борта. Она знает только про вечерний блок и встречу в среду.

— Лида?

— Тоже знает. Я остановила декабрьские платежи.

— Родители?

— Пока нет.

Она села на второй стул и отодвинула клавиатуру, чтобы освободить место для локтей.

— Что у нас есть кроме утра?

Я рассказала о трех площадках и встрече в среду. Ирина слушала, иногда смотрела в мой расчет. Когда я дошла до нижней границы входного платежа, она взяла ручку и записала сумму на своей распечатке.

— Это только минимум?

— Да. Точную сумму дадут после встречи.

— Значит, мы пока не знаем ни цену, ни полный график, ни дорогу.

— Именно поэтому я не хочу собирать людей и сообщать им, что студия закрывается.

— А я не предлагала сообщать, что она закрывается.

— Если дать родителям половину информации, они дополнят вторую сами.

— Они все равно ее дополнят. Только без нас.

За стеной включили музыку. Ксения начала вечернюю взрослую группу с разминки у борта. Бас проходил через перегородку ровными ударами, и нам приходилось говорить чуть громче обычного.

— В пятницу я соберу сотрудников, — сказала я. — К этому времени будет предложение «Северного катка» и ответ «Балтийской арены» по остаточным часам. Родителям сообщим после команды.

— Почему в пятницу?

— Потому что в среду встреча. В четверг я сведу бюджет.

— Ксения завтра будет планировать декабрьские группы. Лида работает с продлениями. Им нужны не две фразы у борта, а весь разговор.

— До завтра они знают, что делать. Полного ответа у меня пока нет.

Ирина выпрямилась.

— Ты опять решила, что взрослым людям можно сообщать проблему только вместе с готовым решением.

Словом «опять» Ирина напомнила мне случай трехлетней давности. У нас сорвалась летняя площадка, и я две недели искала замену, прежде чем сказала сотрудникам. Тогда все закончилось удачно: мы переехали в соседний зал и не отменили сборы. После переезда Ирина говорила только о тех двух неделях, в течение которых соглашалась на даты, уже переставшие существовать.

— Завтра утром я скажу Ксении и Лиде лично, — ответила я. — Родителям — после предложения арены. До пятницы.

— Всем родителям одновременно. Не тем, кто громче спрашивает.

— Да.

— И без формулировки «все под контролем».

— Я никогда так не говорю.

— Ты говоришь: «Я занимаюсь вопросом». Для тебя это означает то же самое.

Я закрыла банковский расчет. Спорить о значении одной фразы было удобно. Отвечать на то, что Ирина имела в виду, — сложнее.

— Я занимаюсь вопросом, — сказала я. — Но завтра команда узнает факты.

Ирина посмотрела на меня, потом собрала свои листы.

— В среду я возьму взрослую группу. Пришли мне план занятия до вторника.

— Спасибо.

— Это моя работа, Алина.

— Я знаю.

— Иногда я сомневаюсь.

Она надела куртку и вышла. Я не остановила ее. У нас не было времени превращать рабочее возражение в разговор о дружбе. Ирина согласилась заменить меня в среду и потребовала сообщить команде правду. Оба ее решения были разумными, даже если второе мне не нравилось.

Я открыла новое письмо и написала Ксении с Лидой, что завтра в восемь тридцать будет короткая встреча по декабрьскому расписанию. Причину в письме не указала: она занимала четыре строки, к которым требовались вопросы и ответы. Затем создала документ для родителей. Внесла только подтвержденное: дата окончания текущего блока, наличие переговоров с другой площадкой, срок следующего сообщения. Сохранила черновик и закрыла.

Через минуту в дверях появилась Ольга Крылова, мать Сони. В руке она держала декабрьское соглашение, которое успела забрать в пятницу до того, как я остановила продления.

— Лида сказала, оплату пока не принимать, — произнесла она. — В договоре ошибка?

Я предложила ей сесть. Она осталась у двери.

— Ошибки в сумме нет. Арена не продлила нам вечерние часы после тридцатого ноября. Поэтому этот документ подписывать нельзя.

— Совсем не продлила?

— Совсем.

Она раскрыла соглашение на странице с расписанием.