- -
- 100%
- +
– Нам надо поговорить.
Она подошла вплотную, но не открыла.
– Нам надо было поговорить раньше.
– Не делай глупостей.
Она усмехнулась сквозь остатки слез.
– Глупости сегодня делала не я.
– Хватит драматизировать.
Эта фраза подействовала неожиданно отрезвляюще.
Вот он. Настоящий центр всего. Не ее боль, не разрушенный брак, не ложь длиной в месяцы. А его раздражение от того, что она не упростила ему жизнь. Не выслушала тихо. Не согласилась быть понимающей взрослой женщиной, перед которой можно цивилизованно оправдать измену.
– Уходи, Максим.
– Это мой дом.
– Сегодня – нет.
– Ты не можешь меня не пустить.
– Могу. И пущу только тогда, когда мне будет не страшно видеть тебя.
За дверью повисла тишина.
Потом он сказал уже другим тоном, ниже:
– Я не собирался, чтобы ты узнала так.
Алина закрыла глаза.
Не то чтобы я не собирался делать это.
Не то чтобы мне жаль.
А: я не собирался, чтобы ты узнала так.
– Потрясающе, – прошептала она. – Просто потрясающе.
– Послушай…
– Нет. Это ты слушай. Я сейчас не хочу видеть тебя. Я не хочу слышать, как ты объясняешь мне свою любовницу моими недостатками. Не хочу, чтобы ты заходил сюда с запахом ее духов, садился на наш диван и говорил, что все сложно. Уходи.
Он не ответил сразу.
– Ты пожалеешь, если мы сейчас не поговорим нормально, – произнес он наконец.
Угроза.
Почти незаметная, завуалированная, но угроза.
Алина вдруг почувствовала, как внутри нее поднимается не слезы, не слабость, а холодная, твердая ярость.
– Нет, Максим, – сказала она спокойно. – Пожалеешь ты. Но не сегодня. Сегодня ты просто уйдешь от двери квартиры, в которой тебя любили больше, чем ты заслуживал.
По ту сторону снова стало тихо.
Потом послышались шаги. Медленные, нехотя удаляющиеся.
Она стояла еще несколько минут, не двигаясь, пока лифт не увез его вниз.
И только тогда поняла, что действительно осталась одна.
Не на вечер.
Не до его звонка.
А по-настоящему одна в новой жизни, которая началась не с новой любви, не с вдохновения, не с красивого решения «выбрать себя», как любят писать в мотивационных цитатах. Она началась с грязной правды, разбитых бокалов и двери, которую она не открыла собственному мужу.
Алина пошла в спальню и остановилась на пороге.
Их кровать была застелена. Его пижама лежала на краю. На тумбочке – книга, которую он читал по вечерам, заложенная ее заколкой. Смешно. Даже в мелочах она присутствовала рядом с ним так, как будто имела значение.
Она сняла покрывало, затем резко сгребла его подушку, пижаму, зарядку, книгу, футболку, валявшуюся на кресле, и все это вынесла в коридор. Не потому, что знала, что будет дальше. Не потому, что приняла великое решение. А просто потому, что не могла лечь в постель, где все еще был он.
На кухне все так же пахло остывшим ужином.
Алина открыла холодильник, увидела чизкейк и захлопнула дверцу.
Потом выключила свет везде, кроме коридора, села на пол у стены, подтянув колени к груди, и так сидела очень долго – в полутьме, среди собранных мужских вещей, которые казались теперь чужими и ненужными.
Телефон молчал.
Она думала, что в такие минуты человек должен вспоминать лучшие моменты. Свадьбу. Первое свидание. Рождение мечт. Общее счастье. Но память была жестока – она начала подсовывать мелочи последних месяцев. Его раздражение на ее вопросы. Телефон экраном вниз. Вечные задержки. Новая рубашка, купленная «потому что надо выглядеть солиднее». Запах чужих духов, который она однажды почувствовала и решила, что показалось. Резкое «не начинай», когда она сказала, что между ними что-то не так. Усталость вместо нежности. Холод вместо обычного домашнего тепла.
Все было. Все сигналы были.
Просто любовь – это иногда самая изощренная форма слепоты.
Где-то под утро Алина все-таки поднялась и легла на диван в гостиной. Заснуть не получалось. Каждый раз, когда веки опускались, она видела ресторанное окно, синюю рубашку, его руку на столе, наклон головы, которым он слушал другую женщину. Это было не просто доказательство измены. Это было похищение того, что она считала своим миром.
На рассвете за окном посерело. Холодный городской свет начал осторожно заполнять комнату, делая все плоским и безжалостным. Алина смотрела в потолок и внезапно поняла очень простую вещь.
Вчера утром у нее был муж.
Сегодня утром у нее была правда.
И хотя правда ломала, жгла, унижала и вырывала почву из-под ног, в ней было что-то почти священное. Потому что ложь закончилась. Потому что больше не нужно было догадываться, терпеть, ждать, верить через силу. Что-то умерло. Но вместе с этим что-то и родилось – пока крошечное, больное, едва различимое.
Конец иллюзии.
А конец иллюзии – это всегда начало чего-то другого, даже если сейчас это другое выглядит как пустота.
Алина закрыла глаза и впервые за всю ночь не заплакала.
Она просто лежала в утренней серости, слушая собственное хриплое дыхание, и понимала: прежней жизни больше нет.
И прежней ее – тоже.
Глава 2. Предательство в собственном доме
Утро не принесло облегчения.
Алина проснулась не потому, что выспалась, а потому что тело больше не могло лежать в одном положении. Шея затекла, поясница ныла, во рту пересохло, а веки были тяжелыми, словно она всю ночь плакала не слезами, а песком. Несколько секунд она просто смотрела в потолок гостиной, не понимая, почему находится здесь, на диване, под тонким пледом, в одежде, в которой вчера вернулась из ресторана.
Потом память вернулась одним ударом.
Ресторан. Синяя рубашка. Женщина напротив. Шампанское. «Ты что здесь делаешь?» – как будто это она вторглась в его нормальный вечер. «Не истери». «У нас давно все сложно». «Это не случилось на пустом месте».
Алина резко села, и ее затошнило. Не от еды – она почти ничего не ела со вчерашнего утра. От правды, которая за ночь не изменилась. Не смягчилась. Не оказалась дурным сном.
Из кухни тянуло вчерашним остывшим ужином и чем-то металлическим —, вероятно, запахом воды и разбитой посуды, которую она так и не убрала. На полу у стены все еще лежали вещи Максима, собранные в полубессмысленной ночной злости: подушка, футболка, книга с ее заколкой вместо закладки, зарядка, пижама. Нелепая куча из предметов, которые еще вчера были частью их обычной жизни, а сегодня выглядели как улики.
Телефон лежал экраном вниз на журнальном столике. Алина некоторое время смотрела на него и не трогала, хотя уже знала: там будут сообщения от Максима. Извинения, оправдания, злость, попытки взять ситуацию под контроль – что угодно, кроме настоящего раскаяния.
Она медленно встала, поправила мятый подол платья и пошла в ванную. Лицо в зеркале было опухшим, сероватым, чужим. Волосы спутались. Под глазами залегли тени. Впервые за много лет она увидела себя не просто уставшей женщиной, а женщиной, с которой случилось нечто унизительное. И это ощущение ударило больнее, чем физический вид.
Не потому, что она стала некрасивой.
А потому, что на нее теперь будто смотрела сама судьба с вопросом: и что ты будешь делать дальше?
Алина открыла кран, долго умывалась ледяной водой и все равно не почувствовала свежести. В груди сидел тупой, тяжелый ком, который не растворялся ни водой, ни воздухом.
Когда она вышла на кухню, солнечный свет уже падал на стол, на вазу с тюльпанами, на две тарелки, одна из которых чудом уцелела, и на рыбу в форме, покрытую застывшей жирной пленкой. Вчера это был ужин для мужа. Сегодня – натюрморт из ее слепой веры.
Она выключила радио, которое ночью так и осталось тихо шипеть на кухне, и в квартире сразу стало еще тише. Почти торжественно. Как будто сам воздух ждал, когда она наконец откроет телефон.
Пятнадцать пропущенных вызовов.
Девять сообщений.
Первое: «Открой дверь. Нам надо поговорить».
Второе: «Я уехал. Пожалуйста, не накручивай себя до утра».
Алина усмехнулась без улыбки. Не накручивай себя. Будто измена мужа – это вопрос интерпретации, а не факта.
Третье: «Ты сама все усложнила этой сценой».
Четвертое: «Я не хотел, чтобы ты узнала так».
Пятое: «Давай поговорим спокойно. Взрослые люди решают такие вещи без истерик».
Шестое: «Утром буду дома».
Седьмое, отправленное уже глубокой ночью: «Не делай вид, что меня не существует».
Восьмое: «Ты тоже несешь ответственность за то, что между нами произошло».
И девятое, последнее, пришедшее под утро: «Я поднимусь через двадцать минут».
Алина перечитала все дважды. Внутри не было даже удивления. Только сухая, жгучая ясность. За всей этой словесной мишурой скрывалось одно простое желание: вернуть себе контроль. Заткнуть дыру в реальности так, чтобы все снова вращалось вокруг его удобства. Чтобы она не кричала, не выгоняла, не называла вещи своими именами. Чтобы стала разумной, взвешенной, цивилизованной женой, с которой можно обсудить его любовницу как временную сложность брака.
Она медленно опустила телефон на стол и вдруг поймала себя на странной мысли: если бы он сейчас написал что-то одно, по-настоящему честное – например, «Да, я предал тебя. Я трус. И ты имеешь право ненавидеть меня» – ей, возможно, стало бы чуть легче. Не потому, что она смогла бы простить. А потому, что хотя бы не пришлось бороться еще и за право на собственную боль.
Но Максим боролся не за нее.
Он боролся за то, чтобы не выглядеть чудовищем.
Звонок в дверь раздался ровно через двадцать минут.
Алина не вздрогнула. Она ждала.
В груди только сильнее натянулась тонкая болезненная струна.
Он позвонил еще раз. Потом коротко постучал – тем самым уверенным, привычным стуком хозяина дома, который вернулся к своей двери и не сомневается, что ему откроют.
Она подошла не сразу. Медленно, словно каждый шаг нужно было отдельно разрешить себе.
Глазок показал Максима. Тот же синий взгляд, та же знакомая фигура, только теперь на лице была небритая усталость, а в руках – ключи, которыми он, похоже, не воспользовался только потому, что в квартире изнутри был повернут замок. На нем было то же пальто, что вчера вечером. Значит, он и правда не ночевал дома.
Глупая деталь. Но именно она почему-то ударила особенно сильно.
Он увидел движение в глазке и сказал:
– Открывай.
Не «пожалуйста».
Не «Алина».
Не «нам надо».
Просто: открывай.
Она повернула замок.
Дверь открылась на ширину цепочки. Несколько секунд они смотрели друг на друга через эту узкую щель, как через трещину в прежней жизни.
– Сними цепочку, – сказал Максим тише.
– Зачем?
– Потому что я не буду разговаривать через дверь.
– А я не буду впускать тебя просто потому, что ты решил прийти.
Его лицо напряглось.
– Прекрати этот цирк.
Она почувствовала, как поднимается холодное бешенство.
– Цирк начался не здесь. И не мной.
Максим шумно выдохнул, провел ладонью по лицу и на секунду прикрыл глаза. Еще недавно этот жест вызывал у нее сочувствие – уставший, замотанный человек, которому тяжело. Сейчас он выглядел как прием. Как попытка показать ей: видишь, мне тоже непросто.
– Хорошо, – сказал он уже спокойнее. – Я понимаю, что ты злишься. Но нам правда нужно поговорить. Я не могу торчать на лестнице, как подросток, которого не пустили родители.
– Мог. Ночью у тебя это отлично получилось.
В его глазах мелькнула раздраженная вспышка.
– Ты специально сейчас хочешь меня задеть?
Алина посмотрела на него долго, почти устало.
– Нет, Максим. Я просто впервые говорю так, как есть.
Он отвел взгляд первым.
– Я был не у нее.
– Мне все равно.
– Не ври.
– Это не вранье. Это новое состояние. Мне действительно все равно, где ты был после того, как ушел от меня к ней.
Он сжал ключи в ладони так, что побелели костяшки.
– Сними цепочку.
Несколько секунд Алина раздумывала. Не потому, что боялась разговора. А потому, что чувствовала: как только он войдет в квартиру, в ее пространство, в их воздух, ей снова придется выдерживать не только слова, но и физическое присутствие человека, который разрушил все и теперь наверняка собирается объяснить это как-нибудь поприличнее.
Она сняла цепочку и открыла дверь шире.
Максим вошел почти сразу, не спрашивая разрешения, и от этого в Алине снова что-то болезненно дернулось. Он прошел в прихожую, поставил сумку на пол, бросил быстрый взгляд на свои вещи у стены и помрачнел.
– Очень по-взрослому, – произнес он.
– Спасибо. Учусь у тебя.
Он ничего не ответил. Только снял пальто, повесил его на крючок так естественно, будто вчера не было ресторана, другой женщины, ночи вне дома и ее рыданий на кухонном полу. Эта бытовая уверенность – его привычное право на пространство – вдруг показалась Алине особенно невыносимой.
Максим прошел на кухню, увидел разбитые бокалы в раковине и осколки тарелки, которые она так и не убрала.
– Ты совсем с ума сошла?
– Нет. Просто у меня закончилась посуда для семейных ужинов.
Он посмотрел на стол, на тюльпаны, на запеченную рыбу, на нетронутый чизкейк в холодильнике, который она открыла, чтобы достать воду. И на его лице на секунду появилось что-то похожее на стыд. Или ей показалось. Потому что это выражение тут же исчезло, уступив место жесткой, собранной усталости.
– Ты специально все оставила?
Алина налила себе воды.
– Нет. Я просто не смогла это убрать. Есть разница.
Он сел за стол, положил ладони на его поверхность и заговорил тем тоном, каким обычно решал рабочие вопросы – ровно, пониженно, будто сейчас им предстояло обсудить не измену, а контракт.
– Давай без криков.
– Я и не кричу.
– Пока.
Она сделала глоток воды и почувствовала, как от холодного стекла кружки немного проясняется голова.
– Ты очень боишься моих криков, да?
– Я боюсь истерики, которая ничего не решит.
– Удивительно. А я думала, что бояться надо того, что ты несколько месяцев спал с другой женщиной.
Он резко поднял на нее глаза.
– Не начинай снова.
– Что не начинать? Реальность?
Максим провел пальцами по столу, затем отодвинул стул и встал.
– Хорошо. Я вижу, ты сейчас не способна нормально говорить.
Алина поставила стакан так резко, что вода выплеснулась на столешницу.
– Нет. Это ты сейчас не способен слышать правду без привычной мужской защиты. Ты хочешь, чтобы я была разумной, спокойной и удобной. Чтобы не дай бог тебе не пришлось почувствовать себя тем, кем ты являешься.
Он шагнул ближе.
– А кем я являюсь, по-твоему?
Она посмотрела прямо на него.
– Предателем.
Он усмехнулся – коротко, зло.
– Удобно. Очень удобно. Назвать меня предателем и не замечать, что между нами давно все умерло.
Алина качнула головой.
– Нет, Максим. Между нами умерло не «само». Ты это убил.
– Я один? Правда? Тебе самой не смешно?
– Нет.
Ее спокойствие злило его все больше, это было видно. Возможно, он ожидал слез, обвинений, истерики, но не этой холодной прямоты, в которой ему приходилось смотреть на себя без привычных скидок.
– Ладно, – сказал он. – Хочешь честно? Будет честно. Да, у меня появилась другая женщина. Не потому, что я плохой человек и решил разрушить семью ради развлечения. А потому, что дома я давно чувствовал себя не мужчиной, а мебелью.
Слова прозвучали так оскорбительно буднично, что Алина даже не сразу поняла их смысл.
– Мебелью?
– Да. Ты давно перестала видеть во мне живого человека. У нас все свелось к быту, счетам, покупкам, твоим вечным «ты придешь к ужину?» и «не забудь заехать в магазин». Ты вообще помнишь, когда между нами в последний раз было что-то настоящее?
Она медленно вдохнула.
– А ты помнишь, когда в последний раз пытался это «настоящее» создать, а не просто исчезал в работе и лжи?
– Вот. Опять. У тебя всегда виноват только я.
– Потому что сейчас говорим о твоей измене.
– Потому что тебе так удобно!
Он повысил голос, и в кухне сразу стало теснее. Алина увидела, как у него дернулась щека – признак нарастающей злости. Не боли. Не раскаяния. Злости. Человека, которого загнали в угол и заставляют отвечать за свои поступки.
– Ты хочешь сделать вид, что у нас была идеальная семья до вчерашнего вечера? – бросил он. – Что ты ничего не чувствовала? Ничего не замечала? Не понимала, что мы уже давно не муж и жена?
– Я замечала, что ты стал холодным. Я замечала, что ты лжешь. Я замечала, что у тебя вечно «встречи» и «работа». Но знаешь, в чем между нами разница? Я пыталась понять, что происходит. А ты пошел и трахнул другую женщину.
Он замер. На долю секунды его лицо словно потемнело.
– Не надо так.
– А как надо? Красивее? Интеллигентнее? С шампанским и словами про сложный период в браке?
– Ты нарочно делаешь это грязным.
Алина почти рассмеялась.
– Это уже грязно, Максим. Я просто не собираюсь это больше отбеливать.
Он отвернулся, подошел к окну, некоторое время смотрел на двор, где кто-то выгуливал собаку, машина медленно сдавала назад, а у соседнего подъезда курьер доставал пакеты из багажника. За окном была обычная жизнь. Такая же обычная, как вчера в тот момент, когда ее брак фактически закончился.
– Я не собирался тебя унижать, – сказал он наконец.
Это прозвучало тихо, почти человечески. И на секунду у Алины кольнуло сердце – не надеждой, нет, а автоматической старой реакцией на его усталый голос. Когда-то она на него шла, как на поводок.
– Но унизил, – ответила она.
– Я знаю.
– Нет, не знаешь. Если бы знал, ты бы не пришел сюда с этой речью о том, как тебе не хватало внимания.
Он медленно повернулся.
– А что ты хотела услышать? Что я чудовище? Что я сжег все просто потому, что захотел? Это не так.
– Я хотела услышать, что ты хотя бы понимаешь, что предательство – это твой выбор. А не «следствие сложностей».
Он молчал.
И вдруг Алина поняла: он не может произнести это вслух. Не потому, что не понимает русский язык. А потому, что тогда рухнет его внутренняя конструкция. Тогда придется признать, что он не жертва неудобного брака, а мужчина, который повел себя подло. А с этим жить тяжелее.
– Кто она? – спросила Алина.
Максим поморщился.
– Зачем тебе?
– Потому что я спрашиваю.
– Это ничего не изменит.
– Ничего уже не изменит. Но я хочу знать, кто именно сидел напротив тебя, пока я дома ставила на стол тарелки.
Он сжал губы.
– Лера.
– Фамилия?
– Ты собираешься что, пробивать ее по соцсетям?
– Возможно. Не тебе решать, что мне делать с этой правдой.
Максим потер переносицу.
– Она работает у нас по одному проекту.
– Конечно.
– Не смотри так.
– Как – так?
– Будто я спал с девочкой из приемной.
– А ты не спал?
Он резко повернулся к ней.
– Хватит.
– Нет. Мне уже хватит тогда, когда я сама решу.
Внутри все дрожало, хотя голос оставался ровным. Алина чувствовала это странное расслоение: тело было на грани срыва, а сознание становилось все яснее. Как будто боль обнажила в ней какой-то новый, жесткий стержень.
– Сколько ей лет? – спросила она.
– Я не понимаю, зачем тебе эта информация.
– А я не понимаю, зачем тебе было несколько месяцев лгать мне в лицо. Но мы оба сегодня многое не понимаем.
Он ответил нехотя:
– Двадцать восемь.
Двадцать восемь.
На семь лет моложе Алины.
На семь лет меньше бытовой усталости, забот, попыток сохранить. Семь лет в ту сторону, где кожа плотнее, надежд больше, а мужчины с кольцом на пальце еще могут казаться не предателями, а трагическими героями.
Что-то болезненно кольнуло внизу живота.
– И конечно, она тебя «понимает», – произнесла Алина.
Максим устало усмехнулся.
– Ты сейчас хочешь выставить ее дурой, а меня банальным кобелем. Все сложнее.
– Нет. Все как раз проще. Просто ты бы очень хотел, чтобы это выглядело сложнее и красивее.
Он подошел обратно к столу и оперся на спинку стула.
– Знаешь, в чем твоя проблема? Ты всегда все сводишь к морали. Есть хорошие, есть плохие. Есть жертва, есть виноватый. Но жизнь так не устроена.
Алина посмотрела на него долго, почти с любопытством.
– Нет, Максим. Иногда жизнь устроена именно так. Иногда один человек предает, а другой это переживает. И не нужно философии, чтобы это понять.
Он закатил глаза. Раньше этот жест бесил ее меньше – тогда она еще считала, что за ним просто мужская эмоциональная неуклюжесть. Теперь видела то, что раньше не хотела замечать: презрение к ее боли. Не абсолютное, не открытое, а вот это, тонкое, повседневное: не усложняй, не драматизируй, не делай из этого трагедию.
– Я не собираюсь оправдываться бесконечно, – сказал он. – Да, я виноват перед тобой. Да, мне жаль, что ты узнала именно так. Но у нас уже давно был кризис, и игнорировать это дальше было невозможно.
– «Мне жаль, что ты узнала именно так». Не «мне жаль, что я это сделал».
Он поморщился.
– Ты цепляешься к словам.
– Потому что слова выдают то, что у тебя внутри.
– А ты, конечно, святая.
Алина почувствовала, как что-то в ней резко насторожилось.
– Что ты имеешь в виду?
Максим отвел взгляд, потом снова посмотрел прямо.
– Ты тоже была не идеальной женой.
– Это твоя защита?
– Это факт.
– Нет. Это твоя жалкая попытка поставить нас на одну линию, чтобы тебе было легче дышать.
Он шагнул ближе.
– Ты не понимаешь, каково это – возвращаться домой и чувствовать, что тебе здесь рады только как функции. Как человеку, который приносит деньги, решает проблемы и не должен ничего хотеть взамен.
Эта фраза была настолько продуманной, настолько явно выношенной внутри, что Алине стало страшно. Он говорил это не впервые – по крайней мере не себе. Он уже много раз оправдывал свою измену этим сценарием. Уже собирал из ее обычной заботы, бытовых просьб, усталости и молчания образ женщины, которая сама подтолкнула его к другой.
– Так вот что ты ей рассказывал, – тихо сказала Алина. – Что дома тебя не любят, не хотят, не видят. Что жена давно только пользуется тобой.
– Я никому не обязан пересказывать наш брак.
– Но ты пересказывал.
Максим промолчал, и этого хватило.
Алина вдруг очень ясно увидела картину: Лера сидит напротив, слушает глубоким сочувственным взглядом, как несчастный женатый мужчина давно живет в выжженном браке, где его никто не ценит. А дома в это время Алина заказывает ему любимый кофе, записывает его к врачу, выбирает подарок его матери, ждет к ужину и спрашивает, не слишком ли он устал.
Ее прошило таким острым унижением, что пришлось на секунду вцепиться в край стола.
– Посмотри на меня, – сказала она. – Только честно. Ты хоть раз за эти месяцы приходил домой после нее и ложился рядом со мной без отвращения к себе?
Максим резко дернул головой.
– Хватит.
– Отвечай.
– Я не собираюсь обсуждать интимные детали.
– Конечно. Тут у тебя внезапно появились границы.
Он сжал кулаки.
– Ты сейчас специально хочешь сделать больнее.
– Нет. Мне просто важно понять, насколько глубоко ты успел превратить нашу жизнь в ложь.
Он тяжело выдохнул.
– Я не ненавидел тебя. Если ты об этом.
Алина горько усмехнулась.
– Какое великодушие.
– Перестань выворачивать все в сарказм.
– А ты перестань говорить со мной так, будто я обязана беречь твой комфорт после того, что ты сделал.
На секунду оба замолчали. Только капала вода из крана. Солнечный луч переполз с вазы на столешницу. Белые тюльпаны начали раскрываться еще шире – свежие, красивые, бессмысленные. Максим посмотрел на них и неожиданно спросил:
– Ты их вчера купила?
Алина медленно кивнула.
– Да.
– Зачем?
Она не сразу нашла голос.
– Потому что хотела, чтобы дома было красиво. Потому что думала, что у нас тяжелый период, и его можно пережить. Потому что верила, что если в доме останется тепло, ты однажды тоже вернешься в него по-настоящему.
Его лицо дрогнуло. Это было первое мгновение, когда он действительно не знал, что сказать. И Алина увидела: да, где-то глубоко в нем все-таки есть понимание масштаба случившегося. Но рядом с ним – огромная взрослая мужская привычка защищать себя любой ценой.
Он сел, провел рукой по волосам.
– Я не планировал это надолго.
Вот теперь Алина засмеялась по-настоящему. Глухо, неверяще.
– Что именно? Измену? Любовницу? Мое унижение? Какой срок у этого был в твоем календаре?