- -
- 100%
- +
Алина глубоко вдохнула.
– Я напишу ему.
– Давай.
Руки дрожали так сильно, что пришлось сесть. Телефон лежал в ладони тяжелым, почти враждебным предметом. Открыть чат с Максимом оказалось труднее, чем увидеть его вчера в ресторане. Потому что там была сцена, взрыв, чужой зал, шампанское, шок. А здесь – ясность.
Она долго смотрела на пустую строку.
Потом написала:
«Твои вещи собраны. Забери их сегодня. И не возвращайся в спальню. Нам нужно жить отдельно. Я больше не твоя жена в том смысле, в каком ты привык.»
Прочитала.
Стерла.
Слишком длинно. Слишком объяснительно. Слишком будто все еще пытается быть понятной и достойной.
Написала снова:
«Твои вещи собраны. Забери сегодня. Я хочу, чтобы мы жили отдельно.»
Тоже не то.
Слишком мягко.
Слишком похоже на просьбу.
Лена молча сидела рядом, не лезла, только иногда отпивала остывший кофе.
И тогда Алина вдруг поняла, какие именно слова ей нужно произнести – не для него, а для себя.
Она напечатала:
«Твои вещи собраны. Забери их сегодня до вечера. После того, что ты сделал, я больше не считаю себя твоей женой. Нам нужен развод.»
Сердце ударило так сильно, что на секунду потемнело в глазах.
Лена положила ладонь ей на плечо.
– Отправляй.
Алина нажала.
Сообщение улетело.
И вот тогда случилось то, чего она совсем не ожидала: не истерика, не слезы, не паника. А пустота. Такая резкая, такая звонкая, что она даже подняла голову, будто в квартире кто-то распахнул окно и выдул весь воздух.
Слово развод было сказано.
Пусть пока только в сообщении.
Пусть дрожащими пальцами.
Пусть сквозь боль.
Но оно прозвучало.
Она больше не пряталась от него внутри себя.
Телефон молчал почти пять минут.
Потом пришло сообщение:
«Не пиши глупости на эмоциях. Вечером приеду, поговорим.»
Лена фыркнула так выразительно, что Алина даже не смогла удержаться и горько усмехнулась.
– Конечно, – пробормотала подруга. – Женщина сказала «развод», мужчина прочитал «истерика, сейчас остынет».
Алина смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается новая волна – уже не боли, а злости. Холодной, ясной, почти чистой.
Она ответила сразу:
«Это не эмоции. Это решение. Твои вещи будут стоять у двери. Я не собираюсь больше обсуждать с тобой, почему тебе было удобно предавать меня. Ты ушел из нашего брака раньше. Я просто называю это вслух.»
На этот раз ответ пришел почти мгновенно:
«Ты драматизируешь. Мы не дети, чтобы так рушить все за один день.»
Алина перечитала и ощутила почти физическое отвращение.
За один день.
Как ловко.
Будто это она вдруг сошла с ума и решила уничтожить прекрасный стабильный союз из-за одной неприятной сцены. Будто месяцы измены не считаются. Будто его двойная жизнь не рушила ничего. Будто разрушение начинается только в тот момент, когда обманутая жена перестает молчать.
Она напечатала:
«Не я рушу. Ты уже разрушил. Я просто больше не буду жить внутри этой лжи.»
И выключила звук.
Лена внимательно посмотрела на нее.
– Молодец.
– Мне страшно, – честно сказала Алина.
– И будет страшно. Но страх не всегда знак, что ты делаешь что-то неправильное. Иногда это просто цена выхода.
Они просидели до вечера вместе. Лена то болтала о чем-то постороннем, то намеренно переводила разговор на бытовые вещи, чтобы дать Алине передышку. Заказала еду, заставила ее съесть хотя бы немного супа. Открыла окно. Вымыла чашки. В какой-то момент даже включила телевизор просто фоном, чтобы в квартире не было этого гробового вакуума.
Алина была благодарна за все это почти до боли. За суп. За открытое окно. За то, что кто-то просто ходит по ее дому и не связан с ней ложью.
Когда начало темнеть, телефон снова ожил.
«Буду через полчаса.»
Алина посмотрела на сообщение и почувствовала, как ледяная волна снова идет от груди к пальцам.
– Я останусь, – сразу сказала Лена.
– Нет.
– Почему?
– Потому что это должно быть между нами.
Лена хотела возразить, но увидела что-то в ее лице и только кивнула.
– Хорошо. Но я не далеко. Спущусь в кофейню через дорогу. Если что – сразу звони.
Алина обняла ее у двери так крепко, будто держалась за край берега.
Оставшись одна, она медленно прошлась по квартире. Проверила, что чемодан и сумка стоят у входа. Закрыла дверь в спальню. Вытерла руки полотенцем, хотя они были сухими. Потом села в гостиной и стала ждать.
Это ожидание было почти хуже вчерашнего ресторана.
Там ее толкал шок.
Здесь – осознанное решение.
Звонок в дверь раздался ровно через двадцать восемь минут.
Алина подошла, посмотрела в глазок, увидела Максима и вдруг с удивлением поняла: страха меньше, чем утром. Боль есть. Отвращение есть. Гнев есть. Но чего-то изменилось. Она больше не смотрела на него как на своего человека, который сделал невозможное. Теперь он был человеком, которого она впускает в квартиру для определенного, неприятного, но ясного действия.
Она открыла дверь.
Максим вошел быстро, взглядом сразу цепляя чемодан у стены.
– Это что за театр?
– Твои вещи.
– Я вижу.
Он был раздражен заранее. На нем уже не было того утреннего «давай говорить спокойно». Он явно успел накрутить себя, может, убедить, что она перегнула палку, что сейчас надо ее осадить, вернуть к разуму, к «не драматизируй».
– Ты серьезно? – спросил он.
– Абсолютно.
– Ты собралась выгнать меня из дома сообщением?
– Нет. Я собралась прекратить жить с мужчиной, который мне изменяет и считает, что я должна обсуждать это без лишних эмоций.
Он бросил ключи на тумбочку.
– Алина, хватит. Ты ведешь себя так, будто я совершил убийство.
Она посмотрела на него очень спокойно.
– Нет. Ты не совершил убийство. Ты просто убил мой брак. Разница есть.
Он раздраженно выдохнул.
– Опять эти пафосные фразы.
– Потому что прямые слова тебе не нравятся.
Максим шагнул ближе.
– Ты правда хочешь развода?
Он спросил это так, будто до сих пор надеялся, что все написанное было демонстрацией боли, а не решением.
И Алина вдруг поняла: сейчас будет тот самый момент. Один из тех, что определяют жизнь потом. Когда женщина или делает шаг назад – к компромиссу, к обсуждению, к «дай время», к «может, еще можно спасти», – или впервые остается на своей стороне.
Сердце колотилось. Во рту пересохло. Но голос прозвучал неожиданно твердо:
– Да.
Максим замер.
– Серьезно? – переспросил он.
– Серьезно.
– Из-за одной ошибки?
Она едва не задохнулась от этой формулировки.
– Одной ошибки?
– Не цепляйся к словам, ты понимаешь, о чем я.
– О да, я прекрасно понимаю. Ты несколько месяцев спал с другой женщиной, врал мне, а теперь называешь это одной ошибкой. Очень показательно.
Он провел рукой по волосам.
– Я не отказываюсь от ответственности. Но развод – это не решение на горячую голову.
– А измена, значит, была на холодную?
Его лицо дернулось.
– Ты все время пытаешься уколоть.
– Нет. Я просто не дам тебе уменьшить то, что ты сделал, до приемлемого масштаба.
Максим отошел на шаг, будто ему стало тесно.
– Ты хочешь разрушить одиннадцать лет за один разговор.
– Опять нет. Это ты хочешь сделать вид, что одиннадцать лет еще стоят целыми. Не стоят.
На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на настоящую растерянность. Возможно, он впервые по-настоящему столкнулся не с шоком жены, а с ее отказом оставаться в подвешенном состоянии.
– И что, – спросил он уже тише, – для тебя вот так все закончилось?
Алина посмотрела на него долго.
Как ответить на этот вопрос честно?
Закончилась ли любовь? Нет. К сожалению, нет. Она еще жила где-то под кожей, израненная, униженная, превращенная в боль. Закончились ли общие воспоминания? Тоже нет. Они не испаряются по щелчку. Закончились ли одиннадцать лет? Нет. Их не отменить.
Но закончилось нечто другое, куда более важное.
Доверие.
Право считать его безопасным.
Иллюзия, что рядом с ней мужчина, который не предаст так и не заставит потом защищать его от последствий.
– Для меня закончилась жена, которой я была рядом с тобой, – сказала она наконец. – Та, что верила тебе без оглядки. Та, что считала тебя домом. Та, что ждала к ужину и думала, что если между нами холодно, это можно пережить вдвоем. Ее больше нет.
Он молчал.
– И я не собираюсь притворяться, что могу просто надеть ее обратно, – добавила Алина.
В прихожей повисла тишина. Только в подъезде где-то хлопнула дверь, и этот обычный бытовой звук прозвучал почти как точка.
Максим посмотрел на чемодан, потом на нее.
– Ты пожалеешь.
Фраза была тихой. Не крик. Не угроза в лоб. Но в ней все равно чувствовалась та старая мужская уверенность, что женщина на эмоциях не понимает масштаба и еще прибежит назад.
Алина медленно покачала головой.
– Нет. Жалеть я уже начала вчера. Когда поняла, что любила человека, которого, возможно, никогда по-настоящему не знала.
Его челюсть сжалась.
– Ты сейчас специально хочешь сделать мне больно?
И в этот момент ей стало почти смешно от чудовищной симметрии происходящего.
Он действительно стоял перед ней – изменивший, солгавший, разрушивший – и спрашивал, не хочет ли она сделать ему больно.
– Нет, Максим. Я хочу, чтобы тебе наконец стало так же неудобно, как было удобно до этого.
Он ничего не сказал.
Просто наклонился, взял чемодан за ручку, потом сумку. На секунду его взгляд задержался на тумбочке, где все еще лежали ключи. Те самые ключи, которыми он столько лет открывал этот дом.
– Ключи оставь, – сказала Алина.
Он медленно перевел на нее взгляд.
– Ты серьезно?
– Да.
Максим смотрел еще секунду, потом бросил связку обратно на тумбочку. Металл глухо ударился о дерево.
– Хорошо, – сказал он. – Раз ты так решила.
Не мы поговорим позже.
Не я постараюсь все исправить.
Не я не хочу терять тебя.
Только: раз ты так решила.
И именно в эту секунду Алина поняла еще одну страшную вещь: часть его уже тоже ушла. Возможно, раньше. Возможно, давно. Настолько, что он мог уйти сейчас с чемоданом и не бороться по-настоящему. Да, он злился. Да, ему было неприятно. Да, он не хотел терять удобную конструкцию. Но в нем не было того отчаянного ужаса, который бывает у человека, теряющего любимую женщину. И это знание оказалось почти последним ударом по тому, что еще пыталось у нее внутри звать его своим.
Максим открыл дверь.
– Когда ты подашь? – спросил он, не оборачиваясь.
– Скоро.
– Ясно.
Он вышел.
И дверь закрылась за ним тихо. Без хлопка. Без сцены. Без киношной кульминации.
Просто мужчина с чемоданом ушел из квартиры, где его больше не хотели видеть мужем.
Алина стояла в прихожей и смотрела на закрытую дверь.
Она ожидала разного: что рухнет на пол, что задохнется, что начнет кричать, что побежит следом, что позвонит, отменит, скажет «вернись, давай еще поговорим». Но ничего этого не случилось.
Было другое.
Тяжелая, почти невыносимая пустота.
Как после операции, когда боль еще не ушла, но уже удалено то, что гнило.
Она медленно подошла к тумбочке, взяла его ключи и положила их в кухонный ящик. Потом пошла в спальню. Открыла дверь. Вошла.
Комната была почти той же, но без него – уже иной. В шкафу освободилось место. На тумбочке не было его книги. В ванной исчезла бритва. Его подушка лежала отдельно, сиротливо и бессмысленно. Дом начал перестраиваться мгновенно, прямо на глазах, и от этого становилось жутко.
Алина села на край кровати.
Потом легла поперек, не снимая одежды, и уставилась в потолок.
Она больше не была его женой.
Не юридически – пока нет.
Но внутренне – да.
Это чувство не давало триумфа. Не давало силы. Не давало сладкой свободы, как в дешевых мотивационных текстах. Оно давало лишь страшную, ледяную честность.
Ей предстояло научиться жить дальше без роли, в которую была вложена половина ее взрослой жизни.
Через несколько минут зазвонил телефон. Лена.
– Ну? – спросила подруга сразу.
Алина закрыла глаза.
– Он ушел.
На том конце повисла пауза.
– А ты?
Она подумала.
– Не знаю. Но, кажется… кажется, я осталась.
Лена тихо выдохнула.
– Это уже очень много.
Когда разговор закончился, Алина еще долго лежала неподвижно. За окном густел вечер. Где-то внизу смеялись подростки. Соседи включили музыку. Машина во дворе долго не могла припарковаться и раздраженно сигналить. Мир продолжал жить, словно ничего особенного не случилось.
А для нее случилось все.
Она медленно повернулась на бок, посмотрела на пустое место в шкафу и вдруг ясно поняла: развод начинается не в суде. Не в бумагах. Не в печати. Он начинается в тот момент, когда женщина впервые без внутренней лжи говорит мужчине: я больше не твоя жена.
И сегодня она это сказала.
Не идеально.
Не без страха.
Не без боли.
Но сказала.
И назад взять уже не могла.
Глава 4. Развод – это тоже похороны
Первое утро без Максима оказалось не громким.
Не было эффекта опустевшего дома, как в фильмах, где камера медленно показывает одинокую чашку, незастеленную кровать и женщину, смотрящую в окно с трагически красивым лицом. Настоящая пустота пришла иначе. Тише. Подлее. Она пряталась в мелочах, в тех местах, где раньше жила привычка.
Алина проснулась еще до будильника и первые несколько секунд не могла понять, почему так странно лежит на кровати – почти по диагонали, не на своей стороне, а ближе к середине. Потом вспомнила.
Потому что второй половины больше не было.
Она резко открыла глаза и сразу почувствовала эту новую реальность не мыслью, а телом. Простыня рядом была холодной. Воздух в комнате – неподвижным. В шкафу справа зияло освобожденное место, где еще вчера висели его рубашки. На тумбочке не было книги Максима и зарядки. Даже тишина стала другой – не совместной, утренней, привычной, а раздельной.
Алина медленно села на кровати.
На секунду ей захотелось сделать что-то абсурдное: позвать его. Просто по инерции. Как звала раньше, когда он засыпал в душе, когда забывал телефон на кухне, когда нужно было спросить, будет ли он завтракать дома. Эта потребность, бесполезная и унизительная, вспыхнула автоматически и тут же отозвалась тупой болью под ребрами.
Она больше не имела права на автоматизм.
Теперь любое утро начиналось с того, что сначала нужно вспомнить: ты одна.
И только потом вставать.
На кухне было чисто. Слишком чисто. Вчера вечером, после того как Максим ушел, Алина почти с маниакальной тщательностью домыла все поверхности, выбросила остатки еды, перетерла плиту, поменяла полотенца, вымыла пол. Не потому, что любила стерильность. А потому, что ей нужно было вымыть из квартиры хотя бы следы последнего общего вечера.
Но чистота тоже оказалась ловушкой.
Теперь кухня выглядела как витрина чужой жизни – аккуратная, светлая, почти красивая. И только она знала, что здесь пахло не уютом, а концом.
Алина поставила чайник, машинально достала две кружки и только потом замерла, глядя на них.
Две.
Руки сами взяли вторую.
Она смотрела на нее долго, потом медленно поставила обратно в шкаф.
Одна.
Такие моменты были хуже слез. В них не было взрыва. Только маленькое, унизительное признание того, насколько глубоко другой человек вплетен в твою нервную систему.
Пока чайник шумел, телефон завибрировал. Сообщение от Максима.
«Нам нужно обсудить, как дальше все организовать. Я заеду вечером или завтра.»
Ни приветствия. Ни извинения. Ни даже вопроса, как она.
Только организация.
Как будто они делили не сломанный брак, а парковочное место.
Алина прочитала, и в груди снова шевельнулось нечто двойственное – боль и холодное раздражение. Еще неделю назад такой деловой, собранный тон показался бы ей надежным. Мужчина держит ситуацию под контролем, решает вопросы, не суетится. Сейчас в этом тоне было только одно: он снова пытался перескочить через глубину катастрофы сразу к логистике. Чтобы не смотреть вниз.
Она не ответила.
Сделала чай. Отпила глоток. И неожиданно расплакалась.
Не сильно. Не как в первые сутки. Это были тихие, злые слезы – из-за кружки, из-за его сообщения, из-за того, что в мире, где все должно было рассыпаться на куски, ей все равно нужно думать, кто заберет остаток вещей и как жить дальше с человеком, который все еще разговаривает с ней так, будто у него случился просто неприятный семейный конфликт.
Телефон снова завибрировал. На этот раз звонила мать.
Алина закрыла глаза.
Она не говорила ей ничего. Но матери обладают странным шестым чувством на дочерние сломы – особенно когда те пытаются молчать слишком старательно.
Она взяла трубку.
– Доброе утро, доча, – бодро сказала мать. – Ты что-то вчера не ответила на мое сообщение. У вас все нормально?
И вот тут Алина поняла, что есть вопросы, на которые невозможно отвечать постепенно. Нельзя начать издалека, подготовить, смягчить, обернуть. Некоторые слова приходится произносить сразу, как будто вырываешь зуб.
– Мы с Максимом разводимся, – сказала она.
На том конце воцарилась тишина.
Потом мать выдохнула:
– Что?
– Он мне изменил.
Снова тишина. Более долгая. Такая, что Алина почти видела, как мать сидит у себя на кухне, сжимает телефон и быстро пересобирает мир, в котором ее дочь была замужем за приличным, успешным, спокойным мужчиной.
– Ты уверена? – спросила она наконец.
Алина горько усмехнулась про себя. Второй человек за два дня задавал тот же вопрос. И она прекрасно понимала почему. Пока слово «измена» не подкреплено собственными глазами, мозг ищет любую щель, любой шанс, что все не так страшно.
– Да, мама. Я видела его с ней сама.
Мать шумно вдохнула.
– Господи… И что теперь?
Вот он. Главный вопрос, преследующий всех женщин сразу после катастрофы. Не «как ты?», а «что теперь?» – как будто чувства можно поставить в сторону и перейти к схеме действий.
Но мать тут же спохватилась:
– Нет, подожди. Ты как? Ты одна сейчас?
– Одна.
– Мне приехать?
Алина хотела сказать «не надо». Но в горле вдруг сжалось. Ей было тридцать пять. Она уже давно жила отдельно, сама решала бытовые и взрослые вопросы, делала вид, что умеет справляться с жизнью. Но в этот момент внутри нее поднялась такая детская, голая усталость, что отрицать ее было бессмысленно.
– Приезжай, – сказала она тихо.
Мать приехала через час с пакетом продуктов и лицом человека, который уже по дороге успел тысячу раз прожить за дочь весь этот ужас и при этом еще не знает, как именно ему правильно отреагировать.
Она обняла Алину на пороге, долго не отпускала, потом сняла пальто и сразу пошла на кухню, как будто любая катастрофа в русской семье сначала должна пройти через чайник, чашки и еду.
– Ты хоть что-нибудь ела? – спросила мать.
– Немного.
– Это не еда. Я привезла бульон, котлеты и сырники. Хоть что-то должно быть в холодильнике, кроме воздуха и слез.
Эта фраза в ее исполнении прозвучала бы почти комично в любой другой день. Сегодня – спасительно.
Пока мать хлопотала у плиты, Алина сидела за столом и смотрела, как знакомые материнские движения заполняют кухню человеческим присутствием. Как она ставит сумку, развязывает пакет, проверяет, чистая ли сковородка, подогревает бульон, вытирает стол, хотя он и так вытерт. Мир, где мать занята делом, всегда казался Алине устойчивее.
– Рассказывай все, – сказала мать, наливая ей бульон.
И Алина снова рассказала. Уже третий раз за двое суток. С каждым новым пересказом история не становилась легче, но менялась. Из сырого, рвущего шока превращалась в факты. А факты, какими бы страшными ни были, иногда держать проще, чем бесформенный ужас.
Мать слушала молча. Только все сильнее поджимала губы.
Когда Алина договорила, она долго смотрела в чашку, потом сказала:
– Я думала, он не такой.
Алина горько улыбнулась.
– Я тоже.
– И что он теперь? Просит прощения?
Этот вопрос заставил ее ненадолго задуматься.
Просил ли Максим прощения? Формально – почти нет. Он сожалел о форме, о сцене, о том, что она узнала именно так, о трудностях в браке, о кризисе. Но не о сути. Не по-настоящему.
– Нет, – сказала Алина. – Он скорее пытается объяснить, почему так вышло.
Мать медленно кивнула. В ее глазах мелькнуло что-то темное, знакомое Алине с детства – то самое выражение, которое появлялось, когда кто-то делал больно ее ребенку, а она уже ничего не могла отменить, только ненавидеть сам факт.
– Значит, трус, – сказала она.
И Алина снова почувствовала странное облегчение. Ей не нужно было сегодня слышать мудрые женские речи про сохранение семьи любой ценой. Не нужно было слышать «мужики оступаются» и «все можно пережить». Ей нужно было, чтобы хотя бы кто-то назвал подлость подлостью.
– Я боюсь, мама, – выдохнула она, глядя в стол. – Не его даже. А всего. Слова «развод». Что люди узнают. Что начнут жалеть. Что я сама… не знаю, как жить дальше.
Мать села напротив.
– Бояться нормально. Знаешь, что ненормально? Оставаться там, где тебя предали, только потому, что страшно выйти.
Алина подняла глаза.
– Ты так говоришь, будто это просто.
Мать вздохнула.
– Нет. Я как раз говорю, потому что это сложно. Очень. Развод – это не свобода в красивом пальто, как любят писать в этих женских статьях. Это боль, бумаги, пустая квартира, вопросы родственников, одиночество по вечерам. Это как похороны, только человек жив и иногда еще пишет тебе сообщения про организацию вещей.
У Алины по спине прошел холодок.
Да.
Именно так.
Похороны.
Не любви даже – любовь, к сожалению, часто умирает не сразу. А того мира, в котором ты жила. Общего будущего. Своей идентичности. Даже самых бытовых деталей: кто вынесет мусор, кто забронирует отпуск, кому пожаловаться на давление, с кем молча пить кофе утром.
Развод – это похороны не человека, а вашей версии жизни.
И от этой мысли все внутри заболело с новой силой.
Мать коснулась ее руки.
– Ты пока не обязана быть сильной, поняла? Не обязана выглядеть гордо. Не обязана немедленно все решить. У тебя еще будет время на документы и решения. Сейчас твоя задача – не дать себе убедить, что это пустяк и что надо просто потерпеть.
Алина кивнула.
После обеда мать осталась еще на несколько часов. Она проверила, есть ли у Алины еда, заставила ее сменить постельное белье, потому что «нельзя лежать на простынях, в которых ты двое суток плачешь», рассортировала лекарства в аптечке и даже протерла зеркало в прихожей. Эти мелкие действия казались почти нелепыми на фоне происходящего, но именно в них была жизнь. Ритм. Дыхание. Напоминание, что мир не обязан состоять только из боли.
Перед уходом мать задержалась в дверях.
– Ты скажешь отцу сама или мне?
Алина поморщилась.
Отец.
Он не был жестким человеком, но в теме брака и развода мыслил прямолинейно. Мог вспыхнуть, мог захотеть «поговорить по-мужски» с Максимом, мог сказать что-нибудь убийственно простое вроде: «Ну что, значит, не любил». Алина не была готова к его реакции.
– Скажи ты, – тихо попросила она.
Мать кивнула.
– Ладно. И еще. Если он начнет приезжать и снова тебе рассказывать про сложный период, ты мне звони. Я не для того тебя рожала, чтобы какой-то мужчина теперь делал из тебя виноватую за свою грязь.
Когда за ней закрылась дверь, квартира снова стала пустой. Но не такой мертвой, как утром. В ней будто осталось немного материнского тепла – запах бульона, перестеленная кровать, кружка в раковине, чуть сдвинутый стул. Следы присутствия, которое не лгало.
Алина села на диван и впервые за день открыла ноутбук.
Это было страшно. Потому что пока не открываешь браузер и не пишешь «как подать на развод», все еще можно делать вид, что ты просто переживаешь очень тяжелый семейный кризис. Но стоит только начать искать – и абстрактный ужас становится маршрутом.
Она открыла страницу с юридической информацией, потом другую, потом третью. Читала механически, почти ничего не понимая с первого раза. Суд. Заявление. Раздел имущества. Сроки. Документы. Свидетельство о браке. Если нет детей – проще. Если есть общая квартира – сложнее. Нотариусы. Госпошлина.