Развод. Ненужная жена генерала

Глава 2. Лишняя чашка

Кофе я насыпала в две чашки. В свою меньше, в Викторову — полную ложку с горкой, как он любил. Чайник еще не вскипел, и я стояла перед ним, прижав ладонь к крышке банки.

Потом убрала вторую чашку в шкаф. Вместе с кофе. Высыпать его почему-то было труднее.

Ночью я почти не спала. Сначала лежала на своей половине кровати, потом пересела в кресло, потом снова легла, подложив под спину вторую подушку. В четвертом часу услышала машину во дворе и подошла к окну. Вышел незнакомый мужчина с пакетом из магазина. Он долго искал что-то в карманах, а я смотрела, пока он не скрылся в соседнем подъезде.

Сейчас хотелось лечь на кухонный стол щекой и закрыть глаза. Но на стуле в спальне висело платье, которое сегодня должны были забрать. Обычная подшивка низа. Вчера утром я наметала подгиб, вечером собиралась закончить. У клиентки был день рождения сестры, она дважды спросила, точно ли я успею.

Телефон завибрировал, когда я доставала молоко.

Я едва не уронила пакет.

Пришли деньги от Виктора. Та же сумма, которую он обычно переводил на домашние расходы. Следом — сообщение: «Как ты?»

Я перечитала его несколько раз. Можно было ответить честно. Написать, что меня все время тошнит, хотя я почти ничего не ела. Что я не понимаю, надо ли менять простыню. Сказать, чтобы приехал.

Я набрала: «Плохо».

Он прочитал сразу. Под именем появились три точки, исчезли, потом возникли снова.

«Если что-то нужно, скажи».

Я положила телефон на холодильник, экраном вниз. Постояла, взяла его обратно. Ничего нового не было.

В шкафу оставалась чашка с сухим кофе. Я достала ее и высыпала содержимое в мусорное ведро. Потом долго мыла, хотя хватило бы ополоснуть.

За машинку я села в девять. У меня был небольшой стол у окна спальни, лампа на гибкой ножке и коробка с нитками, которую Виктор каждый раз называл сундуком. Он любил рассказывать знакомым, что Лена может из любого лоскута сшить приличную вещь. Когда меня спрашивали, почему не открою свое дело, я отшучивалась: еще не все лоскуты в доме закончились.

Платье было темно-зеленое, из тяжелой мягкой ткани. Клиентка просила убрать три сантиметра, чтобы носить его с низкими туфлями. Я вытащила булавки, разложила подол и стала шить.

На середине подола заметила, что нитка в шпульке заканчивается. Достала другую, начала заправлять, услышала шум в подъезде и подняла голову. За дверью разговаривали. Женский голос, мужской ответ. Я не различала слов и зачем-то вышла в коридор.

Это пришли к соседям.

Когда я вернулась к столу, телефон лежал на ткани. Я не помнила, как принесла его из кухни.

Машинка вдруг пошла тяжелее. Я остановилась, подняла лапку и увидела, что подогнула низ дважды с одной стороны. Строчка тянула ткань, а возле бокового шва образовалась волна.

— Ну прекрасно, — сказала я вслух.

Распарыватель оказался не в том отделении коробки. Я высыпала на стол катушки, пуговицы, короткие обрезки тесьмы. Нашла его под старой сантиметровой лентой и стала поддевать стежки.

Обычно такая работа успокаивала. Можно было следить за кончиком лезвия, разглаживать ткань пальцами, не думать ни о чем сложном. Но теперь после каждых трех стежков я проверяла телефон. Затем забывала, какую нитку уже поддела, дергала сильнее, чем нужно.

У бокового шва я чуть не прорезала ткань.

Я положила распарыватель и отодвинулась от стола.

Платье стоило денег. Женщина принесла его мне, потому что доверяла. Она не имела отношения к тому, что Виктор снял квартиру и уже проснулся рядом с кем-то другим.

Я нашла ее номер.

— Доброе утро. Это Елена, по поводу платья. Можно вас попросить забрать его завтра? Сегодня не успеваю.

— Завтра? — В голосе появилось недовольство. — Мы же договорились.

— Да. Я помню. Простите, пожалуйста.

— У меня завтра с утра парикмахер, потом надо за тортом. Мне неудобно ехать еще и к вам.

Я закрыла глаза. Знакомое движение — сейчас предложить все, что угодно, лишь бы человек перестал сердиться.

— Я могу привезти сама. До десяти. Подойдет?

Женщина помолчала.

— До половины десятого. Позже меня уже не будет.

— Хорошо. Напишите адрес, пожалуйста.

— А с платьем все нормально?

Я посмотрела на подол.

— Да. Нужно переделать строчку, ткань целая.

Она вздохнула, но согласилась. После разговора я еще минуту сидела с телефоном у уха. Теперь хотя бы было понятно, что делать с платьем. Остальные вопросы от этого никуда не делись.

Кириллу я написала в половине двенадцатого: «Сможешь сегодня приехать? Мне нужно поговорить».

Он позвонил сразу.

— Мам, что случилось?

Я услышала голоса у него за спиной. Кто-то смеялся, просил передать зарядку.

— Ты сейчас не один?

— На работе. Выйду, если надо. Ты заболела?

— Нет. Приезжай вечером.

— С папой что-то?

Я стиснула край стола.

— Он здоров. Мы оба здоровы. Просто приезжай.

— Мам, ты меня пугаешь. Скажи уже, что.

Я попыталась начать, но голос сорвался на первом звуке.

— Ладно, — быстро сказал Кирилл. — Ладно. После шести буду. Никуда не уходи, хорошо?

— Я дома.

Я записала клиенткин адрес на бумажке и приколола к платью. Затем сняла булавку, потому что она могла оставить след, и положила записку рядом. Руки требовали какого-нибудь занятия. Я разобрала коробку, вернула катушки на место, нашла три одинаковые пуговицы, которых не могла найти на прошлой неделе.

В начале второго позвонила Наташа.

— Ты жива? Я тебе вчера такую красоту прислала, а ты молчишь. Подумала, вдруг решила повторить и уже кроишь.

— Я видела.

— Скажи, рукава великолепные? Особенно левый. Там, по-моему, чья-то занавеска.

Я попробовала улыбнуться и не смогла.

— Наташ, Виктор ушел.

Она сразу перестала говорить.

— Куда?

— К другой. Вчера.

За ее спиной зажужжала машинка. Наташа сказала кому-то: «Я сейчас выйду», — и шум стих.

— Ты одна?

— Да. Кирилл вечером приедет.

— Я тоже приеду. Только здесь закончу. Часам к восьми.

Я хотела сказать, что не нужно, что у нее работа и дорога в другую сторону. Вместо этого спросила:

— Можешь захватить зеленые нитки? Темные. У меня почти кончились.

Наташа не стала уточнять, зачем мне сейчас нитки.

— Могу. Пришли фото ткани рядом с белым листом, чтобы оттенок был виден.

Я сфотографировала платье. На снимке в углу получился пустой стул Виктора — я перенесла вещи на кухню, где было светлее. Переснимать не стала.

Кирилл приехал без десяти шесть. Я услышала, как он быстро поднимается по последнему лестничному пролету: лифт опять стоял внизу с открытыми дверями. Сын вошел, обнял меня одной рукой и сразу заглянул в лицо.

— Что случилось?

— Раздевайся. Проходи.

— Мам.

Он не снимал куртку. На лямке рюкзака остался след от дождя, волосы прилипли ко лбу. Я потянулась поправить их, но Кирилл перехватил мою руку.

— Пожалуйста, скажи.

— Папа вчера уехал. Он теперь будет жить отдельно.

Сын моргнул.

— В смысле?

Я почти рассмеялась. Вчера у меня были те же слова.

— У него другая женщина. Он к ней переехал.

Кирилл отпустил мою руку.

— Это он тебе сказал?

— Да.

— Прямо так?

— Прямо так.

Он прошел на кухню, не сняв куртки, и остановился у стола. Я пошла за ним. Мне хотелось, чтобы он сел, чтобы происходящее стало похоже на разговор, а не на известие о катастрофе.

— Может, вы поссорились? — спросил Кирилл.

— Нет. Я собирала ему вещи. Думала, командировка.

— Подожди. Как это вообще… У него кто-то есть?

Я кивнула. Повторять это вслух оказалось легче, чем произнести впервые.

Кирилл расстегнул куртку, стянул рюкзак и положил его на пол. Сел. Я налила ему воды и заметила, что делаю именно то, что мне нужно: привожу в порядок хотя бы его приезд.

— И давно?

— Он сказал, около полугода.

Сын выругался. Потом посмотрел на меня, словно собирался извиниться, но передумал.

— Кто она?

— Алина. Работает в каком-то деловом клубе. Занимается мероприятиями.

— Ты ее видела?

— Нет.

— Откуда он ее знает?

— Там познакомились. Кирилл, я знаю только то, что он вчера рассказал.

Сын взял стакан, не выпил, поставил обратно.

— А ей сколько?

Я посмотрела на его руки. Он крутил край бумажной салфетки между пальцами. В детстве так скручивал обертки от конфет, когда ждал неприятного разговора.

— Двадцать два.

Кирилл поднял голову.

— Ты серьезно?

Я не ответила.

— Двадцать два? — повторил он уже тише.

— Да.

Он откинулся на спинку стула. Некоторое время мы молчали. Дождь стучал по наружному подоконнику, и мне вдруг стало легче от того, что этот звук слышал кто-то еще.

— Я ему позвоню, — сказал сын.

— Позвони. Он просил сначала сообщить, что я рассказала тебе.

— Зачем?

— Не знаю. Он попросил.

Кирилл посмотрел на меня с неожиданной злостью.

— Он и это успел расписать?

— Кирилл, я не знаю, как нужно. Я вчера узнала. Я не умею… — Я запнулась. — Я просто не хотела, чтобы он сказал тебе, будто мы вместе так решили.

Сын опустил глаза.

— Прости. Я не на тебя.

Я достала телефон и написала Виктору: «Кирилл знает».

Ответ пришел почти сразу: «Хорошо».

Я убрала телефон прежде, чем сын успел его увидеть.

— Ты с ним еще поговоришь? — спросил он.

— О чем?

— Ну… так нельзя все закончить за вечер. Вы столько лет вместе. Может, он просто решил, что ему опять двадцать. Надо как-то…

Он осекся, подбирая слово.

— Переждать? — подсказала я.

— Не переждать. Поговорить нормально. Без обвинений. Чтобы он понял.

Я встала и взяла его стакан, хотя в нем оставалась вода.

— Мам, я не допил.

Я поставила стакан обратно слишком резко.

— Прости.

— Ты злишься?

— Да.

Он ссутулился.

— Я же помочь пытаюсь.

— Тогда почему разговаривать без обвинений должна я? Почему я должна подобрать слова, чтобы он понял, что у него есть жена?

Кирилл открыл рот и закрыл. Я видела, как он ищет ответ, и все равно не могла остановиться.

— Я вчера просила его остаться. До утра. Просто побыть дома. Он отказался. Теперь мне надо еще раз попросить? Другим тоном?

— Я этого не говорил.

— А что ты говорил?

— Я не знаю! — Кирилл стукнул ладонью по столу и тут же убрал руку. — Не знаю, мам. Я сюда ехал и думал, у вас с папой со здоровьем что-то. А ты мне… Я даже представить не могу.

Я села напротив него.

Он смотрел в окно, сжав челюсти. Так был похож на Виктора, что у меня снова заболело под ребрами. Я знала, что это несправедливо к сыну. Ему не полагалось менять лицо из-за поступка отца.

— Я тоже, — сказала я. — Я тоже не могла представить.

Кирилл провел рукой по волосам.

— Вы же нормально жили. Я приезжал, мы ужинали. В феврале…

— Я помню.

— Он тебя за плечи обнимал. Мы еще фотографировались.

— Кирилл, пожалуйста.

Он замолчал.

Я взяла его салфетку и расправила на столе. Получилась тонкая белая веревочка, порванная в двух местах.

— Прости, что накричала. Ты не должен был угадывать, что мне сейчас можно говорить.

— Ты не кричала.

— Почти.

Он слабо улыбнулся.

— У тебя другой голос, когда ты кричишь.

Я тоже попыталась улыбнуться. Мы оба прекрасно помнили, каким голосом я однажды искала потерянный школьный аттестат, который Кирилл сам положил в коробку с настольной игрой.

— Я не хочу, чтобы вы с ним перестали общаться, — сказала я. — Он твой отец. Но просить его за меня не надо.

— А ты хочешь, чтобы он вернулся?

Ответ пришел так быстро, что я не успела придумать более достойный.

— Хочу.

Кирилл потянулся через стол и положил ладонь на мою руку. Я сжала его пальцы. На несколько секунд стало можно просто сидеть.

Потом он спросил, ела ли я. Я сказала, что утром пила кофе. Сын встал, открыл холодильник, посмотрел на кастрюлю.

— Это можно?

— Можно. Вчера сварила.

Он достал две тарелки. Я хотела объяснить, какую лучше взять, но промолчала. Кирилл налил суп не тем половником, которым я обычно пользовалась, поставил греться и нашел хлеб. Чесночные сухари оставались под полотенцем.

— Тут чеснок? — спросил он.

— Да.

— Отлично. Завтра со всеми разговаривать буду на расстоянии.

Я неожиданно фыркнула. Он обернулся, словно услышал что-то очень важное, но ничего не сказал.

Мы поели. На этот раз я смогла проглотить почти половину тарелки.

Перед уходом Кирилл все-таки позвонил Виктору. Вышел на балкон, прикрыл дверь. Я слышала только отдельные слова и нарочно включила воду, начала мыть посуду. Когда сын вернулся, лицо у него было растерянное.

— Он говорит, что давно собирался, — сказал он.

— Да.

— И что между вами это не вчера началось.

Я вытерла руки.

— Наверное, не вчера. Только мне он вчера сообщил.

Кирилл кивнул. Потом спросил:

— Мне остаться?

Я хотела сказать «да» и уже видела, как стелю ему на диване. Но у него утром были свои дела, а я не знала, смогу ли спать, если придется прислушиваться еще и к его дыханию за стеной.

— Наташа сейчас приедет. Езжай.

— Я завтра позвоню.

— Позвони.

Он обнял меня в прихожей крепче, чем при встрече. Я прижалась лбом к его плечу и заметила, что куртка уже высохла.

— Ты только трубку бери, — сказал он.

— Буду.

Наташа приехала с двумя пакетами и длинной коробкой ниток.

— Я не могла понять оттенок по фотографии, — сказала она вместо приветствия. — Взяла все зеленое. Если он все-таки бирюзовый, буду ругаться.

Я приняла пакет, и у него тут же оторвалась ручка. Апельсины покатились по прихожей. Мы обе нагнулись, столкнулись лбами и замерли, держась за головы.

— Отличное начало, — сказала Наташа.

Я засмеялась. Смех сразу перешел в слезы, я не успела даже отвернуться. Наташа подхватила последний апельсин, положила на тумбу и обняла меня.

Она пахла улицей, тканью и своим резким мятным леденцом. Я вцепилась в ее куртку, а она стояла, не похлопывая меня по спине и ничего не объясняя.

— Ну вот, — сказала я наконец. — Я тебе все испачкала.

— У меня куртка из ткани, которая пережила двух клиентов с кофе. Ты ей не страшна.

Мы прошли на кухню. Наташа выложила продукты, открыла холодильник и посмотрела на кастрюлю.

— Это сколько дней у тебя?

— Со вчера.

— Хорошо. Курицу в морозилку, творог оставим. Ты умеешь есть творог без того, чтобы сначала изобразить сырники?

— Умею.

— Проверяю. А то некоторые очень талантливые женщины считают, что еду нужно сначала заслужить трудом.

Я не ответила. Она поставила чайник и заметила платье.

— Показывай беду.

Мы разложили подол на столе. Наташа провела пальцем по строчке, нашла место, где я остановилась.

— Ничего страшного. Ты вовремя бросила. Давай я распущу, а ты потом спокойно наметаешь.

— Я сама могу.

— Можешь. Только я тоже могу. Дай свет.

Я принесла настольную лампу из спальни. Наташа сняла очки, протерла стекла краем футболки и надела обратно. Оправа съехала на кончик носа.

— Вот теперь я похожа на строгого завуча. Мне еще указку и человека, который боится геометрии.

— Ты сама боишься геометрии.

— Поэтому у нас с ней уважительные отношения. Мы стараемся не встречаться.

Я поставила перед ней чай. Несколько минут мы молча занимались платьем: она распарывала, я выбирала нитку. Из шести катушек подошла та, которая на первый взгляд казалась слишком темной.

— Расскажи, — сказала Наташа, не поднимая головы. — Только если можешь.

Я рассказала. Про чемодан, возраст, квартиру, про то, как попросила его остаться. На этом месте голос снова дрогнул.

— Я еще предложила сама уехать. Представляешь? Из своего дома. Чтобы ему было удобнее подумать.

Наташа отложила распарыватель.

— Представляю.

— Ты бы так не стала.

— Я не знаю, что бы я стала. Я сегодня одному клиенту пятнадцать минут объясняла, почему мы не можем сделать пиджак шире без ткани. В конце почти согласилась выдумать ему новую ткань. А тут двадцать четыре года.

Я посмотрела на подол.

— Мне стыдно.

— Перед кем?

— Перед тобой. Перед собой. Он стоял уже в пальто, а я все смотрела, поцелует или нет.

Наташа протянула мне очищенный от строчки край.

— Мне ты можешь это рассказывать. Я не буду пересказывать и делать большие глаза.

Она не добавила, что я сильная или что завтра станет легче. Я была ей за это благодарна.

— Ты его знала, — сказала я. — Столько лет. Ты могла такое представить?

— Нет.

— Может, я чего-то не замечала?

Наташа сняла очки.

— Наверное, не замечала. Он ведь скрывал. Но я не хочу сейчас вспоминать каждую его улыбку и объявлять, что давно все понимала. Не понимала я.

Я наметала первый участок, приложила линейку. Руки уже не дрожали так сильно.

— Ей двадцать два, — повторила я.

— Я услышала.

— У меня в этом возрасте был ребенок. Я вообще не помню, как выглядела. Только что все время хотелось спать.

— Ты выглядела хорошо. У тебя были совершенно ужасные рыжие сапоги, но сама ты выглядела хорошо.

— Они были коричневые.

— Они были цвета морковного супа. Я до сих пор их помню.

Я улыбнулась, а потом снова вспомнила Виктора с Алиной в чужой квартире. Они могли сейчас ужинать. Она могла не знать, что он не любит сладкий перец в супе, и он мог спокойно его есть.

— Я ничего не могу делать, — сказала я. — Вот это платье. Я же умею. А сегодня как будто впервые села.

Наташа посмотрела на наметку.

— Сейчас делаешь ровно. Устала ты. И не спала.

— Мне надо работать.

— Надо, — согласилась она. — Только не прямо до обморока. У меня к тебе предложение, но ты не должна отвечать сегодня.

Я насторожилась.

— Какое?

— Несколько смен в ателье. Света уходит на неполную неделю, у дочери малыш родился. Я пока беру все сама, но к маю мы так утонем. Мне нужен человек на подгонку и ремонт. Без раскроя сложных вещей, без обещаний сшить свадебное платье к завтрашнему утру.

Я отвела глаза.

— Наташ, не надо из жалости.

— Я из жалости могу привезти курицу. На зарплату из жалости у меня денег нет.

Она сказала это без обиды. Потом достала телефон и показала календарь. Цветные полосы стояли почти в каждом дне.

— Вот выдачи. Вот примерки. Вон та дама вчера принесла восемь пар брюк и спросила, можно ли сегодня. Восемь, Лен. У меня за всю жизнь, наверное, столько брюк не было одновременно.

— У меня тоже.

— И вот это все ждет, пока я перестану заниматься приемкой, отвечать поставщикам и спорить с человеком, который считает, что наша вывеска загораживает ему солнце.

Я провела пальцем по краю стола.

— А если я опять ошибусь?

— Исправишь. Я тоже ошибаюсь. Сегодня записала женщину на примерку в свой выходной. Теперь у меня нет выходного, зато есть женщина с прекрасной памятью.

— Я давно не работала целый день.

— Поэтому сначала одна смена. С десяти до четырех. Посмотришь, как у нас устроено. За день заплачу. Если захочешь дальше, договоримся о графике.

Она назвала сумму. Я начала считать, сколько это получится за неделю, и тут же поймала себя на том, что впервые за день думаю о чем-то, чего Виктор не решал заранее.

— Мне нужно будет разобраться с заказами дома.

— Разберись. Я не говорю приходить завтра. Двадцать второго сможешь? У меня как раз две выдачи и сложная примерка.

Я попросила время подумать. Наташа согласилась и больше не возвращалась к работе, пока мы не закончили платье.

За машинкой я сидела сама. Она устроилась рядом с чашкой чая и рассказывала про вывеску. Человек, которому она мешала, жил на четвертом этаже, а вывеска находилась над дверью в полуподвал. Я слушала, смеялась в нужных местах и следила за тканью.

В какой-то момент машинка заработала ровно. Я перестала каждую минуту смотреть на телефон.

Наташа проверила шов, кивнула и попросила утюг. Я хотела возразить, но она сказала:

— Ты завтра вези. Я сегодня поглажу. Давай хоть так поделим прекрасную возможность бесплатно доставлять заказы по городу.

— Я сама предложила.

— Я знаю. Ты всегда сама предлагаешь самое неудобное.

Я уже открыла рот, чтобы спорить, и закрыла. Наташа подняла на меня глаза. Мы обе засмеялись.

Она уехала ближе к одиннадцати. Предложила остаться, но я отказалась. Мне хотелось лечь и никому не объяснять, почему я снова встаю. Перед уходом Наташа обняла меня и сказала, чтобы я звонила, если совсем невмоготу. Без обещания сидеть с телефоном всю ночь. Просто сказала, что можно звонить.

Наутро я отвезла платье. Клиентка вышла к подъезду уже с уложенными волосами, подняла чехол на свет и спросила, можно ли проверить дома.

— Конечно. Я подожду, — сказала я.

Она вернулась через семь минут, довольная. Доплатила остаток, предложила деньги за доставку. Я начала отказываться, потом сказала спасибо и взяла. По дороге домой купила хлеб и творог. Никаких больших перемен не произошло. Но в сумке лежали деньги, которые я заработала и не испортила своей ошибкой.

Виктор позвонил на следующий день, когда я меняла постельное белье. Простыня не хотела натягиваться на дальний угол матраса. Я тянула ее обеими руками, услышала мелодию и бросила все, даже не распрямившись.

— Да?

— Привет. Ты дома?

Сердце забилось так сильно, что стало трудно держать телефон.

— Дома.

— Как ты?

— Нормально, — ответила я. И тут же разозлилась на себя за это слово. — То есть не очень. Работаю понемногу.

— Это хорошо.