Я лечила сердце чужими мужчинами

Глава 1. Вечер, после которого меня не стало

Он сказал, что нам надо поговорить, таким голосом, каким не зовут в любовь и не возвращают надежду.

Я поняла это еще до того, как он вошел в кухню. По тому, как тихо закрыл дверь. По тому, как не поцеловал меня в висок, как делал всегда, даже если был уставшим, злым, голодным или опаздывал. По тому, как положил ключи на стол – не бросил, не звякнул связкой, а именно положил. Осторожно. Будто в доме лежал кто-то больной и лишний шум мог убить.

Я стояла у плиты и помешивала сливочный соус, который уже начал густеть сильнее, чем нужно. На столе лежали салфетки с лимонами, его любимая паста ждала в кастрюле, а я еще за десять минут до этого думала, что у нас будет обычный вечер. Один из тех взрослых, домашних, усталых вечеров, которые не показывают в кино, но из которых и состоит настоящая близость. Ужин, душ, сериал, мои ноги у него на коленях, его рука на моей щиколотке, разговоры ни о чем и обо всем сразу.

Оказывается, даже конец любви приходит в быту. Не под музыку. Не в дождь. Не в аэропорту. А рядом с остывающей пастой и бутылкой вина, которую я поставила дышать слишком рано.

– Нам надо поговорить, – повторил он.

И я зачем-то улыбнулась.

Это была та глупая, автоматическая улыбка женщины, которая еще не знает, что сейчас ее сердце разорвут, и пытается сделать все удобным. Спокойным. Нормальным.

– Ты так говоришь, будто умер кто-то, – сказала я и выключила плиту.

Он не улыбнулся в ответ.

Я помню каждую деталь того вечера с мучительной, издевательской точностью. Складку на его рубашке у плеча. Тень от лампы над столом. Пятнышко соуса на деревянной лопатке. Свою правую руку, которой я машинально поправила волосы, будто хотела выглядеть лучше для разговора, который меня уничтожит. Даже то, как в соседней квартире кто-то смеялся слишком громко, и этот смех показался мне неприличным, чужим, почти оскорбительным.

Он сел не на свое обычное место.

Вот тогда во мне что-то сдвинулось.

Такие вещи замечаешь телом раньше, чем головой. Свой человек вдруг двигается не так, дышит не так, смотрит мимо. Ты еще ничего не знаешь, но уже начинаешь мерзнуть изнутри.

Я медленно села напротив.

– Что случилось?

Он провел ладонью по лицу. Потом сцепил пальцы. Потом расцепил. И я вдруг увидела, что он репетировал этот разговор. Не слова даже – жесты. Он уже был здесь, за этим столом, много раз. Только без меня. Один. В мыслях. И каждый раз уходил.

– Я больше так не могу, – сказал он.

Никогда не думала, что эти пять слов могут звучать как удар по лицу.

– Как – так? – спросила я.

Мне до сих пор стыдно за этот вопрос. За эту жалкую попытку сделать вид, будто все еще можно уточнить формулировку и что-то исправить. Будто проблема в конструкции предложения, а не в том, что тебя больше не любят.

Он посмотрел на меня устало. Не зло. Не виновато. Именно устало.

– Я больше не хочу быть в этих отношениях.

Мир не рушится в одно мгновение. Это в фильмах все падает резко: стаканы, крики, музыка, сердце. В жизни сначала наступает пауза. Пустая, белая, звенящая. Как будто кто-то выдернул звук из комнаты.

Я смотрела на его губы и не сразу понимала слова. В голове было только одно: нет, сейчас он продолжит. Сейчас объяснит. Сейчас скажет, что устал, что у него кризис, что ему надо время, что мы запутались, что давай попробуем иначе. Любой бред. Любую неправду. Что угодно, кроме того, что уже было сказано.

– Это шутка? – тихо спросила я.

Он покачал головой.

– Нет.

– Ты серьезно?

– Да.

– Из-за чего?

Вот тут я впервые услышала, как ломается мой собственный голос. Не от громкости. От недоверия. От того, как в один момент взрослый человек превращается в испуганного ребенка, которого оставляют в магазине между полок и говорят: постой здесь, я сейчас вернусь.

Только никто не возвращается.

Он долго молчал. Смотрел куда-то в край стола. Потом сказал:

– Не из-за чего-то одного. Это давно копилось.

Давно.

Это слово было хуже пощечины.

Давно – значит, он уже жил рядом со мной и уходил. Спал рядом и уходил. Обнимал, целовал, ел мою еду, спрашивал, как прошел мой день, и уже уходил. Давно – это предательство, растянутое во времени и завернутое в вежливость.

– И ты молчал? – спросила я.

– Я пытался разобраться.

– Во мне?

– В себе. В нас.

Я засмеялась.

Это был страшный звук. Я не сразу поняла, что смеюсь я. Смех получился короткий, хриплый, неуместный, почти сумасшедший. Так смеются люди, которым только что сообщили что-то несовместимое с их картиной мира.

– В нас? – переспросила я. – А у нас были проблемы? Серьезно? Когда? Между ужином в пятницу и кино в субботу? Или в воскресенье, когда мы выбирали шкаф в спальню?

Он закрыл глаза на секунду.

– Не надо так.

– Как – так? Говорить вслух то, что было? Или ты предпочитаешь, чтобы я тоже вела себя удобно? Спокойно? Достойно? Чтобы тебе легче было меня бросать?

– Я не хочу делать тебе больно.

– Уже сделал.

Я сказала это спокойно. Почти ровно. Но внутри у меня все уже рвалось.

Есть момент, когда унижение еще можно не чувствовать, потому что шок обезболивает. Ты продолжаешь задавать вопросы, будто участвуешь в разговоре на равных. Но на самом деле один уже все решил, а второй только присутствует при собственном крушении.

– У тебя кто-то есть? – спросила я.

Он вскинул взгляд.

– Нет.

Слишком быстро.

– Нет? Или ты не хочешь сейчас об этом говорить?

– У меня никого нет.

Я смотрела на него и впервые за все время не понимала, знаю ли этого человека. Того самого мужчину, рядом с которым я просыпалась, которого целовала сонного, которому покупала рубашки, потому что знала, какой оттенок синего делает его глаза светлее. Мужчину, чьи привычки я различала по шагам в коридоре. Того, кого, как мне казалось, я умела читать по дыханию.

Оказалось, любовь не дает права знать правду.

– Тогда почему? – спросила я уже шепотом.

Он ответил не сразу.

– Я рядом с тобой… перестал быть собой.

Это было так красиво и так жестоко, что я даже не сразу разозлилась. Фразы, после которых уходят, всегда звучат удивительно чисто. Люди редко бросают тебя грубо. Грубость оставляет следы, а красивые объяснения помогают сохранить образ хорошего человека.

Я встала.

Не потому, что хотела уйти. Просто сидеть больше не могла. В теле появилось слишком много энергии, похожей на слабость. Я подошла к окну, но ничего не видела. В стекле отражалась кухня, лампа и он – мужчина, который только что вынул из меня позвоночник и при этом выглядел почти порядочным.

– То есть я мешала тебе быть собой? – спросила я, не оборачиваясь.

– Я не это имел в виду.

– А что ты имел в виду? Объясни. Мне правда интересно. Я готовила тебе ужины, стирала, гладила, отпрашивалась с работы, чтобы поехать с тобой к твоей матери в больницу, сидела с тобой ночами, когда у тебя были проблемы, а теперь выясняется, что рядом со мной ты терял себя? Где именно? Между моей заботой и твоим комфортом?

Он тоже поднялся.

– Не переворачивай.

Я резко повернулась к нему.

– Не переворачивать что? Мою жизнь? Ее уже перевернули.

Мой голос сорвался на последнем слове. И я увидела, как он дернулся. Не от боли за меня. От неловкости. От желания, чтобы эта сцена закончилась быстрее.

Вот это и было самым страшным.

Не то, что он уходит.

А то, что моя боль уже обременяла его.

– Я не хотел, чтобы так получилось, – сказал он.

– Но так получилось.

– Я тянул, потому что боялся тебя ранить.

– Нет. Ты тянул, потому что тебе было удобно. Не надо сейчас делать из этого жертвенность.

Он молчал.

И это молчание все подтвердило.

Внутри меня что-то вспыхнуло – не сила, нет. Оскорбление. То самое чистое, соленое, обжигающее оскорбление женщины, которая вдруг понимает, что ее не просто разлюбили. Ее еще и использовали как мягкую посадку перед уходом. Чтобы подготовиться. Чтобы привыкнуть. Чтобы внутренне отдалиться, пока она продолжала любить в полную силу.

– Когда ты решил? – спросила я.

Он отвел взгляд.

– Не знаю.

– Врешь.

– Я правда не знаю точный момент.

– Но знаешь примерно.

Долгая пауза.

– Несколько месяцев назад.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги.

Несколько месяцев.

Несколько месяцев я жила внутри отношений одна.

Несколько месяцев я спрашивала: «Ты устал?», «У тебя что-то на работе?», «Ты какой-то далекий» – а он отвечал, что все нормально, просто период. Несколько месяцев я обнимала человека, который уже примерял жизнь без меня. Несколько месяцев я винила себя за его холодность, думала, что стала скучной, тяжелой, недостаточно красивой, недостаточно сексуальной, недостаточно интересной.

А он уже просто уходил, только медленно.

– И ты спал со мной, – сказала я. Это не был вопрос.

Он побледнел.

– Не надо.

– Надо. Ты спал со мной, целовал меня, говорил «люблю»?

Он ничего не ответил.

– Говорил? – повторила я громче.

– Иногда… по привычке.

Я не помню, как ударила его.

Это случилось само. Не сильно. Ладонью. По щеке. Звук вышел сухим, почти детским. Но после него все стало по-настоящему.

Он отшатнулся. Я тоже.

Мы смотрели друг на друга так, будто впервые увидели без одежды, кожи и ролей. Он – мужчину, который пришел уйти. Я – женщину, которую унизили до предела.

– Прости, – автоматически сказала я.

И в ту же секунду возненавидела себя за это.

За то, что даже сейчас, в момент собственного распада, первая реакция – извиниться. Сгладить. Быть хорошей.

Он потер щеку.

– Я понимаю, что тебе больно.

– Не смей, – тихо сказала я.

– Что?

– Не смей говорить со мной так, будто ты доктор, а я пациентка. Не смей быть выше этого. Не смей уходить от меня с этим лицом уставшего благородства. Ты не спасатель и не мученик. Ты мужчина, который несколько месяцев врал женщине, живущей с ним.

Кажется, только тогда он действительно разозлился.

– А ты думаешь, с тобой было легко? – сказал он. – Думаешь, ты не давила? Не контролировала? Не растворялась во мне так, что рядом невозможно было дышать?

Эти слова ударили сильнее ладони.

Потому что в каждом из них была доля того, чего я боялась всю нашу жизнь вместе.

Что любить меня тяжело.

Что со мной много.

Что моя привязанность – не тепло, а груз.

Я села на стул, потому что стоять больше не могла. Не из-за слабости. Из-за того, что в какой-то момент тело перестает выдерживать правду, которую ты не просил.

– Понятно, – сказала я.

На самом деле мне ничего не было понятно. Но это слово часто вырывается, когда понимание уже не имеет смысла.

Он снова заговорил. Что-то о том, что мы оба несчастливы. Что дальше было бы хуже. Что он не хочет жить в постоянном напряжении. Что так честнее. Что мы слишком разные. Что он долго думал. Что это решение не спонтанное. Что он благодарен мне за многое.

Я слушала только отдельные слова:

честнее,

напряжение,

разные,

благодарен.

Невозможно благодарить человека, которого только что уничтожил. Но, видимо, мужчины умеют.

Потом он спросил:

– Я могу пока пожить у друга. Потом заберу остальное.

Остальное.

Не вещи. Не рубашки. Не книги. Не зубную щетку в стакане у раковины. А остальное.

Я кивнула.

Я уже не плакала. Слезы куда-то ушли. Возможно, организм решил, что плач – роскошь для более безопасных условий.

Он пошел в спальню собирать самое необходимое.

Вот это я запомнила хуже всего и лучше всего одновременно.

Шкаф открылся.

Выдвинулся ящик.

Молния спортивной сумки.

Шорох ткани.

Тихий стук вешалки.

Все звуки были обычными. Нормальными. Домашними. И именно поэтому невыносимыми. Так звучал конец моей жизни, маскируясь под сборы в командировку.

Я сидела на кухне и смотрела на две тарелки.

На двух людей мы жили вместе.

На одного я, оказывается, любила.

Соус остывал, покрываясь тонкой пленкой. Свечу, которую я зажгла перед его приходом, я так и не потушила, и она горела глупо, празднично, как насмешка.

Он вышел из спальни с сумкой через плечо. Куртка, телефон, кошелек. Набор предметов для новой жизни, в которой мне уже не было места.

Я подняла на него глаза.

– Скажи честно, – попросила я. – Ты меня вообще любил?

Он застыл в дверях.

Этот вопрос был унизительным. Я это понимала. Но в тот момент унижение уже не имело значения. Когда тебя выбросили из собственного «мы», ты хватаешься хоть за что-то. За доказательства, за прошлое, за воспоминания, за право считать прожитые годы настоящими, а не ошибкой.

– Любил, – сказал он.

– А потом?

Он долго молчал.

– Потом стало по-другому.

По-другому.

Еще одно красивое слово вместо прямого.

Потом я все же заплакала. Без всхлипа, без истерики – просто слезы потекли, и я не смогла их остановить. Мне хотелось отвернуться, спрятать лицо, сохранить хоть какое-то достоинство, но сил на это не было.

Он сделал шаг ко мне.

– Не подходи, – сказала я.

Он остановился.

– Пожалуйста, – добавила я уже шепотом. – Просто не подходи.

Он кивнул.

Потом взял ключи. Оглядел квартиру так, будто проверял, ничего ли не забыл. И я вдруг подумала: вот оно. В такие моменты любовь заканчивается не в сердце. Она заканчивается в жестах. В том, как человек уже смотрит на общий дом как на место, из которого надо не забыть зарядку.

– Береги себя, – сказал он.

Я закрыла лицо руками.

Дверь открылась.

Потом закрылась.

И ничего не произошло.

Не взорвались лампы.

Не рухнули стены.

Не отключился свет.

Не умерло небо.

Просто в квартире стало очень тихо.

Я сидела так долго. Может, десять минут. Может, час. Время после разрыва сразу теряет форму. Оно перестает идти вперед и начинает стоять вокруг тебя, как вода.

Потом я встала и пошла в коридор.

Открыла дверь.

Площадка была пустой.

Лифт, наверное, уже давно увез его вниз, а я все смотрела на серый коврик у порога, будто там можно было найти объяснение. Или следы. Или ошибку. Или версию реальности, в которой я сейчас догоню его, схвачу за рукав, и он вдруг поймет, что совершает ужасную глупость.

Но коридор был пуст.

Я закрыла дверь и зачем-то повернула замок на два оборота, словно опасность была снаружи, а не уже внутри меня.

Потом началось то, о чем не предупреждают.

Не истерика. Не крики. Не падение на пол.

А странная, унизительная механика горя.

Я убрала тарелки со стола.

Выключила свечу.

Переложила пасту в контейнер.

Поставила в холодильник.

Помыла лопатку.

Вытерла стол.

Проверила, выключена ли плита, хотя уже выключала.

Потом снова проверила.

Когда тебя бросают, мозг цепляется за бытовые действия, как за поручни в падающем лифте. Пока руки делают простое, есть иллюзия, что ты еще существуешь.

В ванной я увидела его зубную щетку.

Вот тогда меня скрутило по-настоящему.

Я села на край ванны и начала плакать так, будто меня кто-то душил изнутри. Беззвучно, жадно, с рваными вдохами. Из носа текло, глаза жгло, грудную клетку раздирало. Я держала в руке эту чертову щетку и понимала, что человек может исчезнуть из жизни за двадцать минут, но вещи еще долго будут делать вид, что он просто вышел.

На полке стоял его гель для бритья.

На крючке висело полотенце.

В спальне на стуле лежали домашние штаны.

На кухне – любимая кружка с трещиной на ручке, которую я все собиралась выбросить и каждый раз жалела.

Дом оказался полон его следов.

Нет, не следов. Его присутствия.

И вот это было невыносимо: он уже ушел, а квартира еще отказывалась это признавать.

Я не знаю, сколько просидела в ванной. В какой-то момент зазвонил телефон. Я бросилась к нему с такой скоростью, будто тело все еще верило раньше головы.

Конечно, это был не он.

Подруга. Я смотрела на экран и не отвечала. Я не могла говорить. Любые слова сделали бы случившееся реальным, а пока оно оставалось только внутри квартиры, внутри моего тела, внутри этой ночи.

Телефон замолчал. Потом пришло сообщение:

«Ты как?»

Как.

Как человек, которому только что вырвали половину будущего.

Как женщина, которая в одну минуту из любимой стала лишней.

Как дура, которая варила пасту и думала, что у нее обычный вечер.

Но я ничего не ответила.

Я пошла в спальню и легла поперек кровати, не раздеваясь. На его половине еще осталась вмятина от вчерашней ночи. Я уткнулась в подушку и почувствовала его запах – шампунь, кожа, немного табака с улицы, хотя он почти не курил, только иногда с друзьями. Этот запах ударил сильнее слов.

Я схватила подушку и прижала к себе.

Так, наверное, выглядит настоящее безумие со стороны: взрослая женщина в темной комнате обнимает чужую подушку так, будто это может вернуть ей достоинство.

Я снова открыла телефон.

Никаких сообщений.

Тогда я впервые за тот вечер написала ему сама:

«Ты правда вот так ушел?»

Сообщение доставлено.

Прочитано не сразу.

Потом долго ничего.

А затем пришел ответ:

«Нам обоим сейчас нужно время».

Время.

Люди всегда бросают тебе время вместо любви. Время, пространство, дистанцию, возможность все осмыслить. Как будто это подарок, а не отходы после катастрофы.

Я смотрела на экран, пока буквы не начали плыть.

Потом заблокировала телефон.

Потом снова разблокировала.

Потом перечитала.

Потом зашла в наш диалог выше, в фотографии, в голосовые, в мемы, в банальное: «Купи хлеб», «Я задержусь», «Целую», «Спишь?»

И в каждом сообщении мне мерещилась ложь.

Вот где он уже не любил?

Вот здесь?

Или здесь, где отправил сердечко?

А тут, когда писал «скучаю», он уже примерял жизнь без меня?

Невозможно спокойно смотреть на прошлое, когда знаешь конец.

Ночь не заканчивалась.

Я вставала пить воду и не могла проглотить.

Садилась на кухне и мерзла.

Возвращалась в спальню и не могла лечь на его сторону.

Проверяла телефон каждые три минуты.

Прислушивалась к лифту, к шагам за дверью, к любому шуму, будто он может передумать и вернуться.

Люди говорят, что гордость должна включаться сразу. Что после такого надо удалить номер, выбросить вещи, умыться холодной водой и сказать себе: он не достоин меня.

Это вранье.

Сначала включается не гордость.

Сначала включается зависимость.

Самая жалкая, самая честная, самая унизительная часть любви: желание, чтобы тебя выбрали обратно, даже после всего.

Под утро я все же уснула на час или два. Проснулась резко, с колотящимся сердцем, в секунду не понимая, где нахожусь. А потом все вернулось. Не постепенно. Сразу. Будто память только этого и ждала.

Я повернула голову.

Его половина кровати была пустой.

И именно тогда, в бледном, грязном свете раннего утра, я поняла страшную вещь:

вечер, в который он ушел, не просто закончился.

В тот вечер закончилась женщина, которой я была рядом с ним.

Та, что знала, кому писать первым.

Та, что покупала вино «на двоих».

Та, что строила планы на лето.

Та, что говорила «мы» без опаски.

Та, что была уверена: меня любят.

Ее больше не стало.

Осталась только я.

И я пока совсем не знала, как с этим жить.

Глава 2. Тишина громче истерики

Утро после расставания оказалось не трагическим.

Оно оказалось унизительно обычным.

За окном ехали машины. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. У соседей сверху что-то покатилось по полу – наверное, ребенок опять гонял машинку или собака носилась по коридору. Мир не чувствовал, что ночью у меня внутри что-то сдохло. Мир не сделал паузу. Не притормозил из уважения. Не опустил громкость.

Он просто продолжился.

Я лежала на спине и смотрела в потолок, будто там могли появиться ответы. Откуда-то из кухни доносился слабый запах вчерашнего соуса, и меня от него мутило. В горле стояла сухая боль, как после температуры. Глаза жгло, но слез уже не было. Все, что могло вытечь, кажется, вытекло ночью.

Телефон лежал рядом.

Я не хотела его брать.

Я взяла его сразу.

Никаких новых сообщений.

Я еще раз открыла наш диалог, словно за эти несколько часов текст мог поменяться, стать другим, человеческим, ошибочным. Но там все так же стояло это проклятое:

«Нам обоим сейчас нужно время».

Время.

Слово, которым прикрывают трусость.

Я прочитала его десять раз подряд, потом открыла его фотографию в переписке, увеличила, будто могла рассмотреть там что-то новое. Лоб. Глаза. Уголок губ. Ту самую рубашку, которую я выбирала ему перед осенью. Его лицо было знакомым до боли и совершенно чужим.

Я написала:

«Ты где?»

Стерла.

Потом:

«Мы можем поговорить нормально?»

Стерла.

Потом:

«Я не понимаю, как ты мог так уйти».

И снова стерла.

Самое страшное в таких утра́х – не только боль. Самое страшное – как быстро любовь превращает тебя в человека, который унижает сам себя еще до первого ответа. Ты уже знаешь, что тебя не выбрали. Но все равно мысленно выстраиваешь фразы, которые должны вернуть тебе хоть крупицу контроля.

Я отбросила телефон на подушку и закрыла глаза.

Тело казалось тяжелым, ватным, как после наркоза. Но внутри этой тяжести все равно шевелилось беспокойство. Оно не давало лежать спокойно. Я встала – резко, будто спешила куда-то, – и тут же остановилась посреди комнаты.

Спешить было некуда.

Это тоже оказалось новым.

Еще вчера моя жизнь была натянута на привычки: кофе на двоих, душ по очереди, его рубашка на спинке стула, разговоры о том, кто сегодня заедет в магазин. А теперь день открылся передо мной пустым коридором без дверей. Никаких «мы». Никакого порядка. Только я и часы, которые нужно как-то пережить.

Я пошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало.

Лицо было чужим. Опухшие веки. Серое, как будто из меня вытащили кровь. Волосы спутались, губы пересохли. Я выглядела не как брошенная женщина из красивых фильмов, а как человек, которого долго рвало невидимыми руками.

Я открыла кран, набрала воды в ладони, плеснула на лицо. Еще раз. И еще. Кожа стала ледяной, но внутри ничего не менялось.

На полке по-прежнему стоял его гель для бритья.

Я смотрела на него долго. Потом взяла и открыла крышку. Запах ударил сразу – знакомый, чистый, родной. От этого запаха у меня обычно было чувство дома. Теперь от него хотелось удариться лбом о кафель.

Я сжала бутылку так сильно, что она хрустнула в руке.

– Ненавижу тебя, – сказала я вслух.

И тут же поняла, что вру.

Ненависть была бы спасением. Ненавидеть – это уже сила. А я пока еще любила. Раненой, униженной, грязной любовью – но любила. И именно это делало все невыносимым.

На кухне я открыла холодильник, уставилась на контейнер с пастой и захлопнула дверцу. Есть не хотелось совсем. Меня мутило от одной мысли о еде. Я включила чайник, не потому что хотела чаю, а потому что так делают люди по утрам, а мне страшно было не делать ничего.

Когда вода закипела, я вдруг поняла, что поставила две чашки.

Две.

Моя рука сама достала его любимую – темно-синюю, с маленьким сколом у основания ручки. Я смотрела на нее несколько секунд, потом медленно убрала обратно. От этого простого движения внутри все болезненно дернулось, будто я не кружку переставила, а признала приговор.

Я налила кипяток в свою чашку, но чайный пакетик так и не опустила. Села за стол. Остывающая вода стояла передо мной прозрачной и бесполезной, как мои попытки держаться.

Телефон снова оказался в руках раньше, чем я успела подумать.

Я открыла его соцсети. Последний онлайн был ночью. Я обновила страницу. Потом еще раз. Потом перешла в фотографии. Потом в подписки. И в этот момент я сделала то, что всегда презирала в других женщинах, – начала искать доказательства.

Доказательства другой.

Доказательства вранья.

Доказательства того, что мне не показалось.

Доказательства того, что если уж меня сломали, то хотя бы не на пустом месте.

Каждая новая женская фотография, каждый лайк, каждый старый комментарий стали иголками под кожу. Я понимала, что схожу с ума, но остановиться не могла. Это был не интерес. Это была лихорадка. Мозгу нужен был сюжет, причина, конкретное лицо, потому что абстрактное «разлюбил» переносить невозможно.