Мой полицейский. Осада на трассе

Чтобы наложить тугую перекрестную повязку через грудную клетку, мне пришлось податься вперед и буквально обнять его за обнаженный торс обеими руками. Наше дыхание смешалось. Я ощутила обжигающий, звериный жар его мускулистого тела, запах чистого мужского пота, пороха и мерный, тяжелый стук его сердца прямо под своей щекой. Дмитрий замер, боясь пошевелиться, его серые глаза потемнели, впиваясь в мои губы с такой отчаянной, обнаженной нежностью, что у меня перехватило дыхание.

Закрепив повязку на спине, я помогла ему бережно опустить раненую руку на край стола. Пальцы Дмитрия подергивались, потеряв чувствительность от шока. Я села на край стола рядом, накрыла его широкую огрубевшую ладонь своими руками, согревая ее горячим дыханием и мягко массируя каждую онемевшую фалангу. Я чувствовала под пальцами стальные жилы его руки, биение живого пульса на широком запястье. Через минуту Дмитрий судорожно вдохнул, и его пальцы с внезапной, сокрушительной силой сжались вокруг моей ладони, с благодарным жаром удерживая ее в крепком замке: он снова мог сжимать пальцы, хотя рука оставалась слабой.

* * *

На настенных деревянных часах стрелка доползла до 00:25 — пять драгоценных минут из объявленного Хмурым перемирия сгорели безвозвратно. В помещении кухни стало невыносимо холодно, изо рта при каждом выдохе вырывались густые клубы пара. Я подошла к электроплите, чтобы поставить чайник, но черная стеклокерамика была мертва — резервная линия молчала.

Тогда я выдвинула нижний ящик верстака и достала оттуда компактную походную газовую горелку с баллончиком-дихлофосом. Охотничьи спички в коробке отсырели от кухонного пара и ломались одна за другой. Дмитрий молча вытащил из кармана брюк старую армейскую латунную зажигалку «Зиппо» со следами потертостей на корпусе, щелкнул кресалом и высек устойчивый желтый сноп огня: горелка отозвалась веселым, гудящим синим цветком пламени.

Я повернула вентиль мойки, но водопровод издал лишь сухой хрип — глубинный скважинный насос стоял без тока. Пришлось достать из-под барной стойки запечатанную пятилитровую бутыль чистейшей карельской артезианской воды. Я наполнила тяжелую медную джезву, засыпала четыре горки тонко смолотого кофе элитного сорта «марагоджип» и щедро бросила три ложки тростникового сахара, чтобы вернуть раненому Дмитрию силы.

Пока напиток медленно поднимался густой ореховой шапкой, Дмитрий придвинулся ближе. Густой, пьянящий аромат свежесваренного кофе наполнил ледяную кухню щемящим теплом прежней, мирной жизни. Басманов осторожно накрыл мои озябшие ладони своими горячими мозолистыми руками прямо над пламенем горелки. В его глазах отражались синие лепестки огня:

— У тебя пальцы совсем как ледышки, хозяйка... Грейся. Я ведь столько месяцев мимо твоего крыльца на патруле проезжал. Смотрел в твои окна, в теплый свет занавесок, и думал: какая же ты недоступная, строгая. Ходит королевой среди тайги. А внутри у тебя, Вера, оказывается, настоящее солнце.

У меня сладко и больно сжалось сердце от его не защищенных уставом слов. Я хотела разлить кофе в фарфоровые чашки, но вся открытая посуда на полках превратилась в битый хлам от недавней гранатной волны. Я достала из закрытого нижнего шкафчика две толстостенные граненые кружки из толстого стекла и разлила кипящий черный настой поровну. Горячий глоток обжег пищевод, разливаясь по телу спасительной живительной волной, возвращая ясность мыслям.

Бутерброды с сыром на подносе замерзли на сквозняке до состояния камня. Я сунула руку в карман фартука и нащупала плитку темного шоколада с дробленым лесным фундуком. Разломив ее на дольки, я протянула кусок Дмитрию, но видя, как трудно ему приподнять раненое плечо, сама поднесла сладкий ломтик к его губам. Дмитрий осторожно принял угощение, на долю секунды коснувшись шершавыми губами кончиков моих пальцев, и глубоко, шумно выдохнул. От горячего питья его щеки чуть порозовели, но усталость и боль остались в глазах.

— Дима, — тихо прошептала я, глядя в темноту разбитого зала, где завывала вьюга. — А если они подгонят технику и сожгут нас заживо? Ведь Хмурый не отступится от таких денег.

Дмитрий поставил кружку, здоровой рукой взял меня за подбородок и заставил смотреть прямо в свои стальные, спокойные глаза:

— Пока я дышу — этот дом не сгорит. С такой женщиной, Вера, умирать нельзя. Мы выстоим, слышишь? Я тебя никому в обиду не дам.