- -
- 100%
- +
Однажды вечером, как обычно, я бегал трусцой… Моросил летний тёплый и мелкий дождь, что бывает редко в этих южных и солнечных краях. Наверное, из-за плохой погоды в парке не было ни одной живой души, только одна пожилая женщина выгуливала двух миниатюрных болонок.
Пробегая по липкой, размытой водой аллее мимо слегка приоткрытых массивных металлических ворот парка, я увидел, как вовнутрь, с улицы, чёрной тенью проскользнула крупная немецкая овчарка. Она была без хозяина, хотя у неё на шее поблёскивал металлическими вставками кожаный ошейник.
Несмотря на то, что я побаивался больших собак, подозревая их в намерении ухватить меня во время бега за штаны, я всё же решил продолжать свою разминку, не обращая большого внимания на овчарку, тем более что, как мне подумалось, её хозяин должен был находиться где-нибудь неподалёку. Когда я поравнялся с дамой с болонками, она прокричала, обращаясь ко мне: «Месье, это, случайно, не ваша овчарка? Она не тронет моих собачек?»
Остановившись и переведя дух, я постарался успокоить её: «Нет, мадам. Овчарка не моя. Но её хозяин, наверное, где-то поблизости. А если она и потерялась, то у неё совсем незлой вид. Так что не волнуйтесь». И я продолжил свой бег. Овчарка же между тем как-то незаметно исчезла — наверное, выскользнула через ворота на улицу в то время, как мы с дамой разговаривали.
Так в первый раз я увидел эту собаку. Через несколько дней, бегая в парке, я снова встретил её. На этот раз, кроме овчарки и меня, в парке абсолютно никого не было. «Наверное, эта собака действительно бездомная», — подумалось мне тогда. Я попытался к ней приблизиться и поманить её, но овчарка, по-видимому, испугавшись, издала глухое рычание и, пятясь, удалилась вглубь аллеи. Мне показалось, что сегодня она стала пугливее, чем в тот раз, когда я впервые её увидел.
Следующим вечером, когда Элен ужинала у меня, я рассказал ей о бездомной овчарке. Моя подруга любила животных: дома у неё мирно сосуществовали пудель, кошка и морская свинка. Естественно, что она тут же загорелась желанием пойти в парк — посмотреть на эту собаку. В багажнике своей машины Элен нашла жестяную банку собачьих консервов, купленную для пуделя. Она переложила содержимое банки в объёмистую эмалированную миску с крышкой, сказав, что попробует покормить овчарку.
Придя в парк, мы нашли собаку в самом дальнем углу, за детской площадкой. Элен позвала её, но овчарка явно не хотела к нам приближаться. Тогда мы решили оставить миску с едой за воротами, около самого входа в парк, а на следующий день вернуться и посмотреть — съест ли овчарка нашу пищу.
Вечером следующего дня, захватив с собой новую миску с собачьей едой, мы снова пришли в парк. Моя подруга за ужином выпила порядочно вина (что с ней иногда случалось) и по дороге успела растерять половину содержимого миски, которую она несла в руках. Данное обстоятельство её весьма опечалило. Войдя в ворота, мы увидели, что старая миска находилась на том же самом месте, где мы её вчера оставили, но была пуста. По-видимому, наша овчарка съела пищу. Однако на этот раз собаки в парке не оказалось.
Заменив старую миску на новую, Элен удобно расположилась на скамейке, изъявив желание во что бы то ни стало дождаться появления овчарки. Мы стали ждать… Становилось всё прохладнее. Я принялся прохаживаться кругами около лавочки, а Элен, развалившись на ней, просто-напросто заснула. Прошло полчаса, час, два — ничего. «Нет, так дальше невозможно! Уже почти час ночи, а эта злосчастная собака ещё не появлялась. Не ночевать же здесь!» — подумал я, потеряв вконец терпение, и стал расталкивать свою подругу.
Порядочно потрудившись, я разбудил Элен и с огромными усилиями поднял её с лавки. Несмотря на активное сопротивление подруги — она решила, по-видимому, провести в парке ночь, дожидаясь появления овчарки, — мне всё же удалось увести её домой. С Элен всегда было очень трудно сладить, когда она выпьет.
Позднее, мы ещё несколько раз приходили в парк и оставляли там еду. Потом мы всегда находили пищу нетронутой, и овчарку больше не видели. Впрочем, когда один раз я бегал в парке, мне показалось, что миска пуста. Но нет, в ней оставались кусочки мяса, просто их размыл дождь.
Не знаю почему, но впоследствии мои мысли иногда возвращались к этой собаке. Я вспомнил, что те два раза, когда я встречал её, овчарка прибегала со стороны городского кладбища, находившегося прямо за парком. Мне представилось, что, может быть, хозяин овчарки недавно умер, и она, оставшись без приюта, весь день проводила у него на могиле, а к вечеру перебиралась ночевать в парк. Но почему эта собака была такая пугливая? Может быть, какой-то злой человек бил её? Или, может быть, это вовсе была и не живая овчарка, а призрак, галлюцинация.
Однако, так или иначе, собака исчезла и больше не появлялась.
Монпелье (Франция), 1993 г.
V. Звук
Сен-Бертран-де-Комменж представлял собой заштатный городишко, лежавший на отрогах Пиренеев, недалеко от Тулузы и ещё ближе от Банер-де-Люшон. До революции там располагалась резиденция епископа, и сохранившийся с той поры кафедральный собор по сей день привлекает некоторое количество туристов.
Монтегю Родс ДжеймсПосле долгой езды на машине по пыльным, раскалённым августовским зноем дорогам из Монпелье через Тулузу, мы (моя французская подруга Элен и я), наконец, достигли Пиренеев и прибыли в небольшое поселение Сен-Бертран-де-Комменж.
Остановились мы у друзей Элен. Это была весьма забавная пара из Монпелье… Оба в возрасте, оба безработные (жившие на пособия), оба разведены. Она — Ирен — худая подвижная брюнетка; он — Ив — немного неряшливый, заросший бородой блондин. Оба люди творческие. Ирен пыталась написать в своё время книгу в соавторстве с одним местным прозаиком — некий опус об истории Монпелье и его окрестностей. Работа, однако, не была завершена, так как упомянутый писатель впал в затяжной творческий кризис. Ив же был философом. Любил много рассуждать на отвлечённые глобальные темы — особенно выпивши, — что с ним достаточно часто случалось. Он тоже что-то писал, наверное, философские дневники. Неосуществившейся мечтой этого бывшего коммерсанта являлась профессия кинорежиссёра.
Сельское имение, доставшееся Иву в наследство от родителей, включало в себя солидных размеров каменный двухэтажный дом и бревенчатый флигель. Строения размещались в обширном, запущенном и заросшем бурьяном саду. Каждое лето Ирен и Ив проводили здесь. А в этом году, так как погода стояла теплее обычного, они перебрались сюда из Монпелье ещё в апреле. Сами они жили в доме, а нас на два дня, что мы намеревались провести у них, поселили во флигеле. Мы спали на втором этаже на двух скрипучих кроватях.
Туалет во флигеле отсутствовал, и, проснувшись в первую ночь от желания пописать, я вынужден был спуститься из своего нагретого логова по узенькой деревянной лесенке в холодный, сырой сад. Чёрное небо в россыпи звёзд расстилалось надо мной. Вокруг в густой тьме ничего не было видно, и стояла такая тишина, что, казалось, что слегка звенит в ушах. Однако я знал, что прямо напротив меня, шагах в тридцати, находится заброшенный соседский дом, спрятанный за разросшимися колючими кустами и полуразвалившейся каменной изгородью. Наши хозяева накануне за ужином рассказывали, что дом этот принадлежит одному пожилому господину, который живёт в Тулузе и вот уже лет пять сюда не наведывается. Этот человек страдал каким-то психическим расстройством и, наконец, по-видимому, совсем сошёл с ума, поэтому и не появлялся больше в своём поместье.
Уехав в город, он оставил в доме свою сторожевую собаку. В течение первых нескольких лет сердобольные соседи (в том числе Ирен и Ив) регулярно приносили ей еду. Однако без хозяйского ухода собака постепенно дичала, а потом внезапно пропала. Постепенно о ней забыли. Однако через пару лет после её исчезновения кто-то из соседей снова случайно вспомнил о ней, высказав мысль, что собака умерла, и, наверное, её скелет всё ещё лежит где-нибудь внутри заброшенного дома — нужно только внимательно поискать. Обшарили весь дом, но, кроме разодранного тряпья и грязных кусков обоев, разбросанных по углам комнат, ничего не обнаружили… Обыскали и прилегающий к дому запущенный сад, но и там ничего не нашли… А чувство, что скелет собаки должен всё же где-то быть, в доме ли, в саду ли, осталось.
Это же беспокойное ощущение тревожило и меня, когда я очутился в непроглядной темени сада — прямо напротив невидимого необитаемого дома. Мне на секунду показалось, что матово-сверкающий силуэт собаки промелькнул в соседском саду и, высоко подпрыгнув, перескочил через наш забор, мягко приземлился около меня и затаился — стал невидимым. «Однако это всё ерунда, мне померещилось», — подумал я. В приведения, тем более собачьи, мне не верилось.
Застегнув ширинку джинсов, напяленных на голое тело, я бодро зашагал обратно к флигелю, шелестя сырой травой.
На следующий день вечером мы вчетвером решили поехать в Сен-Бертран-де-Комменж — посмотреть знаменитый собор, в котором хранятся мощи святого Бертрана — известного средневекового аббата. Дело было после ужина, за которым Ив успел прилично выпить. Мы разместились в его машине — длинном старом «Ситроене», её повела Ирен, не дав сесть за руль своему пьяненькому компаньону, несмотря на его настойчивые просьбы. Элен и я устроились на заднем сиденье, а Ив уселся рядом с Ирен и всю дорогу имитировал невероятное беспокойство: «Посмотрите, вы только посмотрите, как она водит мою тачку, — причитал он козлиным голосом, обращаясь к нам. — Она её разобьёт, а нас всех погубит. Ой, я боюсь, я боюсь!» Женщины, в свою очередь, всячески старались его утихомирить. Но Ив дурачился — Ирен уверенно чувствовала себя за рулём.
Ещё издали стала видна высоко, на скалистом холме, высвеченная на фоне чёрного неба громада средневекового собора, стоящая на основании из грубо отёсанных валунов — древнеримском фундаменте.
Очень скоро мы благополучно добрались до места, и Ив, казалось, был разочарован, что его мрачные предсказания не сбылись: машина не разбита, а мы целы и невредимы.
Собор, как и следовало ожидать, был закрыт в столь позднее время — часы на его башне как раз пробили одиннадцать. Мы немного побродили вокруг достопримечательного храма — цели нашего визита. В темноте не было почти ничего видно, и совсем захмелевший Ив всё время спотыкался о камни и коряги… Нам с Элен приходилось поддерживать его с двух сторон под руки, чтобы он не упал, а Ирен шла впереди, выбирая наиболее безопасный маршрут.
Наконец мы выбрались из мрака на ярко освещённую фонарями, мощёную брусчаткой площадь перед собором. Всё в округе уже спало. В окнах, выходящих на площадь домов, не было света. Всё вымерло вокруг.
Но вдруг неожиданный и странный звук расколол висящую в воздухе тишину. До наших ушей донеслось отчётливое урчание, очень похожее на храп. Поначалу нам казалось, что звук этот исходит из небольшого здания городской мэрии, примостившегося совсем рядом с собором. Наверное, это сторож храпит внутри, на первом этаже… Я приложил ухо к массивной дубовой двери мэрии и прислушался. Действительно, было похоже, что внутри кто-то храпел. «Может быть, — подумалось мне, — в мэрии кто-то забыл выключить громкоговоритель? А он и передаёт храп сторожа на улицу».
Однако, отойдя от мэрии и снова приблизившись к собору, мы ещё отчётливее услышали этот звук. Нам показалось, что храп стал громче и что доносится он откуда-то сверху, с колокольни собора. А может быть, это вовсе и не храп? Кто может храпеть на колокольне: человек — маловероятно; если только какая-нибудь птица? Но вы когда-нибудь встречали птицу, которая храпит?
Очень странным был этот звук! Всюду на площади перед собором мы его ясно слышали, и не могли в то же время понять, откуда он шёл. Удивительно было и то, что за всё время нашего пребывания около средневекового храма нам не встретилось не единой живой души, то есть загадочный звук мы слышали только вчетвером. Всем нам стало как-то немного не по себе. Даже Ив, казалось, несколько протрезвел. Не знаю, как другим, но мне почему-то совсем некстати вспомнились пропавшая собака и её сумасшедший хозяин.
Возвращаясь домой в машине, мы, немного заинтригованные и напуганные только что случившимся непонятным, мистическим явлением, хранили молчание.
Монпелье (Франция), 1993 г.
VI. Музей ветчины
Часто, засыпая, я представлял себе математический маятник — сверкающий и тяжёлый металлический шарик на длинной, прочной нитке. Он равномерно покачивался вправо-влево, вправо-влево, и я рассчитывал период его колебаний, который, как известно, не зависит от массы шарика, а связан только с длиной нити и ускорением силы тяжести. В ту ночь, в темноте номера мадридской гостиницы, в огромной кровати, под тихое похрапывание моей французской подруги Элен и размерное гудение кондиционера я снова и снова рисовал в своём воображении этот маятник, чтобы быстрее заснуть. Сон не приходил — наверное, я слишком устал, — и я ждал, когда у сна откроется второе дыхание.
В этот августовский день в Мадриде мы много ходили пешком: утром — по прохладным, кондиционированным залам музея Прадо, а днём, до самого вечера, — по раскалённым улицам старого города. Когда уже стемнело, мы выбрели на главную мадридскую улицу — Гран-Виа. Широченные проезжая часть и тротуары, капитальные дома буржуазного стиля — постройки начала ХХ века, несколько напоминающие те, что стоят на Елисейских полях в Париже или на Тверской в Москве. Яркий неоновый свет богатых витрин. Рестораны, ресторанчики, кафе, бары, кинотеатры, банки, агентства путешествий. Разряженная пёстрая толпа: молодёжь, туристы; в переулках, на подходах к улице, встречались проститутки.
Мы умирали от голода и искали какой-нибудь недорогой ресторанчик с традиционной испанской кухней. Однако всё время встречались либо фастфуды типа «Макдоналдса», либо дорогие (преимущественно рыбные) рестораны. Наконец, уже безумно устав, мы набрели на пышно украшенную всевозможными сосисками, колбасами, окороками, паштетами витрину мясного ресторана с забавным названием «Музей ветчины». Не уверен, что это было что-то типично испанское, однако — недорого! Мы разместились за небольшим, накрытым белой, накрахмаленной скатертью столиком снаружи — на улице, напротив ресторанной витрины, и выбрали в меню нечто подобное двум объёмистым мясным салатам и бутылку красного вина. Официант был не слишком любезен, по-видимому, оттого, что мы не очень много заказали. Еда и вино оказались неплохими, и усталость наша постепенно уступила место приятной расслабленности. Утолив в первом приближении голод, мы принялись рассматривать колбасную витрину. Какое здесь чудовищное изобилие: действительно — настоящий музей! И какой толстый метрдотель в чёрном фраке, застывший в дверях! Интересно, почему это он строит такие недовольные мины?
А, вот в чём дело! Пожилой, заросший грязными патлами и бородой бродяга в мятом залатанном пальто остановился перед нашей благородной витриной. Дрожащими руками старик вытащил из глубокого кармана пальто завёрнутый в обрывок газеты кусок хлеба и начал не спеша, со смаком его жевать. Он поглощал свой жалкий хлеб и пристально, зачарованно глядел на богатую мясную витрину, наверное, представляя себе, что ест не чёрствую горбушку, а что-то очень питательное, горячее и вкусное.
Бродяга довольно долго простоял так у ресторанной витрины. Наконец хлеб был съеден, и старик, тяжко вздохнув, поплёлся прочь по беззаботной Гран-Виа, сопровождаемый тяжёлым взглядом метрдотеля. Фигура нищего становилась всё меньше и меньше, и вскоре пёстрая толпа поглотила её…
Монпелье (Франция), 1993 г.
VII. Посещение
Это было, наверное, во Франции. Горячее августовское солнце закатывалось медленно-медленно за гряду горбатых гор. Я стоял у ворот древней, полуразрушенной крепости-музея и ждал. Ждал, когда окончательно сядет солнце и кассир на входе уйдёт — тогда я смогу беспрепятственно и, главное, бесплатно посмотреть живописные развалины. Правда, что увидишь в темноте?!..
Простаивать так пришлось совсем недолго — минут двадцать. За это время я успел изучить содержимое витрин нескольких сувенирных лавок в ближайшей округе и внимательно прочитать объявление, написанное чёрной масляной краской на огромном фанерном щите, прибитом над воротами, ведущими в крепость. Текст объявления был примерно таким: «Вы входите в частное владение (упоминалось название реставрационной фирмы, купившей замок). Вам встретятся исторические памятники и природа в первозданном виде. В связи с этим наша компания предупреждает Вас, что мы не несём ответственности ни за какой моральный или материальный ущерб, который может быть Вам нанесён на территории замка. Мы так же не будем нести ответственность в случае нанесения Вам физических увечий или в случае Вашей смерти. Призываем Вас соблюдать осторожность!»
Это зловещее предупреждение несколько охладило моё желание посетить развалины замка, добавив в то же время и любопытство. Последнее некоторое время боролось во мне с подсознательным страхом и, наконец, одержало победу. Я переступил за ворота замка, ожидая встретить там настоящие приключения.
Извилистая, мощённая брусчаткой улочка поднималась на заросшую местами колючим кустарником гору. На её вершине в полумраке смутно проглядывались очертания развалин средневековой крепости. Вначале меня с двух сторон обступали невысокие, мрачные, каменные строения. В их окнах не было света, и трудно было сказать, живут ли в этих домах люди.
Вскоре я вышел на небольшую площадь, на которой примостилась древняя церковь романского стиля, и, поднявшись на несколько стёртых каменных ступенек портала, потянул за ручку массивной дубовой двери, ведущей в храм. Дверь со скрипом поддалась, впустив меня в просторную, заполненную тусклым светом свечей и запахом ладана залу. Аскетические лики святых, глядевших со стен, деревянные скамьи с причудливой резьбой и переливающиеся неземными цветами витражи, казалось, остановили здесь время в раннем средневековье. На зеленоватой медной табличке, прикреплённой к стене, я прочитал, что оформление и реставрация интерьера церкви осуществлены несколько лет назад жителем соседнего городка — художником таким-то, недавно скончавшимся и похороненным здесь же на церковном кладбище.
Когда я вышел из храма, уже совсем стемнело. Зажглись уличные фонари, в свете которых отчётливо виднелась каменная ограда кладбища с выглядывавшими из-за неё вершинами кипарисов и крышами фамильных склепов. Кладбище было открыто, и я зашёл вовнутрь — хотелось отыскать могилу художника. «Нет, слишком темно, ничего не видно» — подумалось мне, — одни зловещие силуэты надгробных памятников, да и страшновато, надо выбираться отсюда».
Вдруг от одного из склепов, метрах в пятидесяти от меня, отделилась тень — человеческая фигура — и направилась в мою сторону. «Какая-то дичь. Кто здесь может быть так поздно вечером? — мелькнуло в моей голове. — Если только кладбищенский сторож». Однако, немного струхнув, я не стал ждать приближения этой тени, а ускорил шаги и снова быстро очутился на площади, за кладбищенскими воротами, в полосе матового фонарного света. Не сбавляя хода, я стал торопливо подниматься по той же улочке к крепости, развалины которой теперь отчётливо виднелись на вершине горы в свете мощных прожекторов, зажжённых во время моего пребывания на кладбище. Несколько раз я оглядывался вниз, на кладбищенские ворота, но оттуда никто не выходил.
Я поднимался всё выше и выше. Улица, по которой я шёл, постепенно сужалась и, наконец, перешла в извилистую тропинку. Дома закончились, и теперь по обеим сторонам теснились и наступали на меня развалины крепостных стен и коммуникаций.
Около получаса занял подъём на самую высокую и единственную хорошо сохранившуюся башню замка. Здесь, наверху, пронизывающий ледяной ветер сбивал меня с ног, заставляя цепляться за стальные перила, устроенные по краям крепостных сооружений для безопасности посетителей.
С вершины башни открывалась необозримая перспектива. С одной стороны, внизу, в страшной глубине пропасти, разлилось море мерцающих огней от близлежащих деревень. С другой стороны я видел освещённую тусклыми фонарями, извивающуюся змейку улицы, по которой только что поднимался. Отсюда, сверху, было заметно, что в окнах некоторых домов на этой улочке всё же горел свет.
В самом начале улочки вырисовывалась площадь с крохотной церковью, в которую я только что заходил, и кладбище. Оно светилось множеством зелёно-жёлтых мерцающих огоньков, — как будто на каждой могиле кто-то поставил лампадку. Человек, не знающий причины этого явления, мог бы испугаться, однако я слышал, что кладбища часто так сияют ночью, если смотреть на них с высоты. Это светится газ, содержащий фосфор, который выходит из высыхающих костей покойников. Чем жарче окружающий воздух — тем свечение сильнее.
Постояв так немного на башне, я решил спускаться: для разнообразия — другой дорогой. Новая тропинка вывела меня на гладкую, отполированную ветрами каменную площадку, расположенную среди скал у подножия башни. Здесь, в окружении валунов, одиноко возвышался памятник — изваянное из чёрного гранита скульптурное изображение по пояс какого-то господина: с длинными волосами, усами и в костюме, похожем на мушкетёрский. В темноте я не мог разобрать надпись на постаменте монумента, но почему-то был уверен, что это — кардинал Ришелье.
Вдруг произошла странная вещь. Подняв глаза, я увидел, что над головой статуи появилась подвешенная на золотистом плетёном шнуре, уходящем далеко в небо, красная кардинальская шляпа — точно такая же, как та, что висит над могилой Ришелье в парижской церкви Сорбонны. «Откуда могла взяться здесь эта шляпа, и как она была закреплена, что, за облако? Чистый бред!» — подумал я. Мне стало немного не по себе, и я решил побыстрее выбираться из странной крепости.
Тропинка быстро спускалась вниз, и вскоре я снова оказался среди домов на узкой улочке, но не на той, что прежде, однако тоже ведущей к выходу. Здесь в окнах некоторых домов горел свет, и от этого мне стало как-то уютнее. Появились небольшие ресторанчики и магазинчики, правда, все уже закрытые. Около одного из ресторанов я наткнулся на довольно необычное сборище: целая орава чёрных, мохнатых кошек, с ярко светящимися зелёными глазами расположилась полукругом на каменных ступеньках перед входом в заведение. Я подсчитал — кошек было тринадцать. Явно, что они чего-то ждали…
Вдруг послышался скрип двери, отворяющейся за моей спиной, а затем — шаркающие шаги. Оглянувшись, я увидел суховато сложенную женщину преклонных лет, вперевалку направляющуюся в мою сторону и нёсшую что-то в руках. Дама, по-видимому, была хозяйкой ресторана, а в руках у неё поблёскивала железная миска с кухонными отбросами — едой для бездомных кошек. Женщина сообщила мне, что кормит так своих многочисленных любимиц каждый вечер.
Поболтав немного с этой, как мне показалось, весьма симпатичной и добродушной госпожой, я на некоторое время забыл о недавно увиденных странных вещах, и настроение моё заметно улучшилось.
Распрощавшись с хозяйкой ресторана, я продолжил свой спуск по той же улочке к воротам замка. Почти в самом конце улицы моё внимание привлекло большое, ярко-освещённое окно на первом этаже, резко выделявшееся на фоне чёрной стены старинного каменного дома. Свет везде в округе был погашен, тогда как из этого окна исходило лучистое сияние, притягивающее как магнит.
Я медленно подошёл к горящему окну, встал на цыпочки и заглянул вовнутрь. Перед моим взором предстала просторная комната, в глубине которой возвышалась широкая деревянная кровать. На ней, среди множества подушек и одеял, лежала женщина неимоверной толщины, в прозрачной розовой сорочке, с длинными рыжими волосами, в роговых очках и читала книгу. На кровати, по бокам от толстой дамы, разлеглось множество жирных, мохнатых кошек. На этот раз — не чёрных, а всех мастей: серых, рыжих, полосатых. Мне не удалось их сосчитать, но я чувствовал, что их было, как и раньше, тринадцать. Над кроватью покачивалась подвешенная к потолку люлька, в которой сладким сном спал грудной ребёнок — тоже очень толстый, лысый и, странное дело, в пенсне и с невероятного размера чёрными тараканьими усищами.
Я довольно долго разглядывал эту необычную картину, благо, что толстуха была поглощена чтением и не обратила на меня никакого внимания…