Глупоумье. Ранние произведения

I. Рождество

Почти каждую ночь в ту парижскую зиму четыре весьма странных воображаемых персонажа сопровождали меня перед отходом ко сну. Это были: банщик, печник, профессор и академик. Первые два согревали меня в большой, стылой постели: банщик топил баню, а печник — печку. Профессор же и академик занимались со мной психотерапией и давали разные житейские советы. Подобные фантазии помогали мне быстрее уснуть.

Чувствовал себя я в своей холодной квартире тем декабрём одиноко и неуютно. Вечерами топил электрические батареи, а на ночь их отключал (экономил франки); и по утрам из кровати невозможно было вылезти, — комната остывала до плюс десяти градусов.

Да, зима тогда в Париже выдалась на редкость холодная! Но снега, как обычно, не было. Во Франции всё время так — почти нет снега. Не чувствуешь смены времён года. Всегда какое-то безвременье!

Приближались Рождество и Новый год — праздники, в которые грустно быть одному, и я надеялся провести их с Катей, — одной симпатичной сибирячкой. С ней я познакомился на вечеринке, в гостях у друзей, поляков Тушевских, — приятной молодой пары художников-акварелистов. Катя только что развелась с мужем, врачом-хирургом, который изменял ей с медсестрой, и которого, как мне казалось, она всё ещё любила. Покинув неверного супруга, Катя приехала из буржуазного столичного пригорода, где она до того жила, в Париж с двумя своими сыновьями-погодками — восьми и девяти лет — и пыталась как-то здесь устроиться. Чтобы заработать на жизнь, она служила гувернанткой в нескольких местах — присматривала за детьми и пожилыми людьми. По объявлению в газете Катя нашла себе ухажёра — толстого француза Пьера, — с которым, однако, быстро разругалась.

При первой встрече эта женщина не произвела на меня большого впечатления, и я быстро забыл о ней. Однако волею случая наше знакомство вскоре возобновилось. Недели через две после ужина у Тушевских, холодным декабрьским вечером (это было в субботу) я прогуливался по Парижу, один и в неважном настроении. Прогулка мало что изменила в моём состоянии, и когда я вернулся домой, то почувствовал себя ещё более подавленным и одиноким.

Не знаю почему, но я открыл окно — отчего в и без того вымерзшей квартире стало ещё холоднее — и долго смотрел с высоты шестого этажа в тёмный колодец двора. Странно, но мне вдруг представилось, что я прыгаю вниз. Я точно знал, что никогда этого не сделаю, однако сердце моё ёкнуло, и по спине пробежали мурашки…

Вдруг зазвонил телефон. Это была Катя. В то время, когда я мучился от одиночества, перед ней стояли проблемы посерьёзнее. Оказалось, что ей нечем сейчас платить за квартиру. Раньше деньги на жильё ей давал Пьер, с которым теперь она не желала иметь ничего общего. В результате, в конце месяца она с двумя детьми должна была съехать с квартиры и рисковала очутиться на улице. Катя уже звонила нескольким знакомым, прося приютить её с мальчиками на несколько дней (пока она не найдёт какое-нибудь недорогое жильё), но все под разными благовидными предлогами отказывали.

Я предложил ей на некоторое время поселиться у меня — благо одна комната была свободна. Это её очень обрадовало, и она сказала, что с благодарностью воспользуется моим приглашением в случае, если не найдёт к началу месяца никакого дешёвого жилья.

Мы поговорили ещё немного. Я поведал ей о своём одиночестве и мрачных мыслях, и она, как могла, пыталась настроить меня на позитивный лад. Вроде бы это ей удалось — состояние моё улучшилось, и в конце концов мы договорились сходить вместе в какой-нибудь ресторанчик.

Следующим вечером мы с Катей ужинали в недорогом ресторане с французской кухней, расположенном недалеко от собора Нотр-Дам и имевшим загадочное название «Северо-Юг». Официантами там работали преимущественно студенты из Латинского квартала. Им, по-видимому, платили немного, что и позволяло хозяевам заведения держать невысокие цены.

Моя дама была в строгом чёрном платье, и её белую шею украшало ожерелье из розового жемчуга. Мне казалось, что Катя выглядела свежее и моложе, чем при первой нашей встрече. Мы много болтали обо всём и ни о чём конкретно; гигантские креветки в кисловатом лимонном соусе и золотистое сладковатое вино Монбазияк были отменно вкусными…

Я так увлёкся Катей, что оставил в ресторане ключи от физической лаборатории Высшей нормальной школы, где я в то время работал. На следующий день мне пришлось снова заглянуть из-за этого в «Северо-Юг». Один из официантов вернул мне ключи — их нашли на полу. По-видимому, они выпали у меня из кармана куртки.

Проблема с жильём для Кати решилась уже на следующий день после нашего посещения ресторана. Она нашла дополнительную работу — отводить в школу и забирать из неё дочку-первоклашку одной богатой дамы. За это ей обещали немного платить и дали меблированную комнату.

Ещё через два дня, вечером, Катя с двумя своими мальчиками пришла ко мне в гости. Мы с ней накормили детей и с трудом уложили их спать в столовой — вдвоём на широком раскладном диване. Несмотря на включённое электрическое отопление, в квартире было холодно, и дети мёрзли, так что пришлось накрывать их всем, чем только было возможно.

Мы с Катей ужинали в соседней комнате. Я приготовил роскошную (по моему мнению) еду: парное мясо с картошкой, салат из крабов, фрукты, конфеты, мартини… А потом мы занимались любовью. Тело Кати было натёрто нежным кремом и чудесно пахло. Насладившись друг другом, мы заснули в обнимку…

Спать, однако, долго не пришлось — дети в соседней комнате начали капризничать: старший отпрыск сталкивал младшего с кровати. Я вынужден был несколько раз за ночь вылезать из-под прогретого одеяла в холодную комнату и идти успокаивать мальчиков.

На следующее утро Катя с детьми ушла очень рано — в шесть часов, — ей надо было заехать домой переодеться и собрать детей в школу, а также забрать девочку-первоклашку из квартиры её мамы в восемь утра. Она обещала снова прийти вечером, это должен был быть канун Рождества.

Я ждал её весь этот проклятый вечер: ходил по квартире из угла в угол, часто прикладывал ухо к двери и прислушивался к шагам на лестнице. Наконец я понял, что она не придёт и что Рождество в этот раз придётся встретить одному. Тогда я достал из холодильника заготовленную для Кати новую бутылку мартини и, хотя был почти что трезвенником, быстро открыл её и осушил залпом полный стакан — так было тоскливо!

Довольно быстро мне полегчало — надвинулось чувство лёгкого безразличия. Я зажёг лампочки на маленькой, свеженькой, пахнущей хвоей ёлке, включил телевизор и стал смотреть по первой программе какое-то представление — вроде нашего «Голубого огонька».

Вдруг зазвонил телефон. «Может быть, это Катя?» — мелькнуло у меня в голове. Однако это была не она, а мой друг Абрам — неунывающий физик-теоретик, тоже работающий в Париже. Из разговора с ним я понял, что Абрам проводит рождественский вечер у своей любовницы Изы. С ними ещё Изина мама, которая приехала погостить к дочери в Париж… Интуиция подсказала сообразительному Абраму, что я могу оказаться в Рождество один, и он звонил передать мне Изино приглашение провести рождественский вечер с ними.

Я ответил, что с радостью приду, подумав про себя, что, в конце концов, этот не слишком заманчивый вариант всё же лучше, чем сидеть дома одному. В темпе одевшись, я вышел на улицу, захватив с собой коробку конфет, также купленную для несерьёзной Кати. Я шёл быстрым шагом. От парижских бульваров веяло пустотой и холодом.

Иза жила в средневековом доме, зажатом другими почти что не менее старыми строениями в узкой, мощёной брусчаткой улочке, — неподалёку от площади Республики. Поднявшись на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице, я позвонил в тяжёлую дубовую дверь её квартиры. Открыла сама хозяйка — пухленькая темноволосая еврейка в очках.

В комнате жарко топился камин, пахло еловыми ветками. За столом сидели толстая Изина мама, Изина дочка — восьмилетняя Маша — и Абрам.

Иза уже несколько лет обитала в Париже, но эту квартиру сняла недавно. Она занималась написанием рецензий на спектакли, идущие в местных театрах, то есть, как здесь говорят, была представительницей свободной профессии. С мужем — художником-неудачником — она развелась и возвращаться на родину не собиралась: жила одна со своей дочкой и цепко держалась за Францию.

Мы болтали без умолку о всяких разностях. Была хорошая еда и великолепное красное бордо. Так, незаметно для нас, приблизилось утро…

Я возвращался домой по чуть освещённым восходящим солнцем пустынным парижским улицам в весьма приподнятом настроении. «В конце концов, — думал я, — всё пойдёт к лучшему, а Катя — это эпизод…» Как я потом узнал, она провела Рождество в компании двух соотечественников — мафиози-бизнесменов — в шикарном русском ресторане «Распутин».

Приближался Новый год… В Париже — это здóрово! В новогоднюю ночь, пробиваясь сквозь праздную толпу, заполняющую улицы и площади этого города, можно поцеловать любую, даже самую-самую красивую девушку. Таков обычай.

И я был уверен, что в новом году всё станет куда лучше!

Монпелье (Франция), 1993 г.

II. Счастье

Постарайся добиться того, чтобы счастье не зависело ни от каких событий.

Умные мысли часто приходят ко мне, когда я стою под горячим душем. Тёплые, нежные струи ласкают тело, а в голове всё роится. Как-то таким манером подумалось мне на извечную тему о счастье.

Проживая свою жизнь, я часто чего-то ждал и был уверен, что наступление этого «чего-то» сделает меня на какое-то время счастливым человеком. События, ожиданием которых я жил, были не одинаковыми в разные периоды моей жизни. В детстве — это всевозможные подарки, которые делали мне родители и многочисленные родственники. Например, оловянные солдатики, я собрал их целую армию. Или игрушечная гэдээровская железная дорога, девятнадцать металлических советских («юбилейных») рублей на её покупку отложил мой дед. Или великолепные парадные фуражка и погоны, подаренные мне одним генералом, другом второго деда. Или чёрненький кролик с белым ушком, носящий имя героя популярной передачи «Спокойной ночи, малыши», — Стёпа, купленный папой на рынке. Этот кролик любил залезать в кровати и писать на одеяла и, в конце концов, убежал в лес. Или черепаха Тортилла, которую мне подарили соседи по даче. Две зимы Тортилла проспала в нашей московской квартире под ванной, а на третий год, летом, тоже скрылась в дачном лесу.

А ещё в детстве я жил ожиданием встреч с друзьями по двору, поездок в дома отдыха, праздников, военных парадов и салютов, Нового года и новогодней ёлки с подарками, сложенными под ней.

Став взрослее, я ждал посещений изостудии Дворца пионеров и мастерской скульптора, где учился рисовать и лепить; ждал занятий нумизматикой и историей искусства в Пушкинском музее и следовавших за ними чаепитий и увлекательных бесед с моей доброй бабушкой, жившей неподалёку от музея в Доме на набережной.

В ещё более взрослом возрасте — тренировок по плаванию и бегу, весёлых студенческих вечеринок и дискотек, свиданий с моей сексапильной подругой — стройной блондинкой с зелёными глазами.

А потом я ждал публикаций своих статей в научных журналах и интересных физических семинаров и конференций; заграничных командировок и возвращений из них домой, где встречала меня жена (не та подруга студенческих лет, а совсем не похожая на неё, спокойная и добрая женщина) и сын — крепкий и розовощёкий мальчуган.

В детстве я, как и все, наверное, был счастлив перманентно — и в интервалах между ожидаемыми событиями, и когда они уже наступили. Однако, всё более и более отдаляясь от этой первой благословенной поры жизни, я стал замечать, что уже не ощущаю должного счастья при ожидании; и даже, когда соответствующее событие наконец происходило, наступление его становилось всё менее и менее ярким. Хотя по прошествии некоторого времени, уже ожидая чего-то нового, я часто думал: «Ах, чёрт возьми, как же я был счастлив совсем недавно!» Парадокс! Но, наверное, многие так живут.

Сталкиваясь с некоторыми житейскими трудностями, я стал задумываться над тем, стоит ли вообще чего-нибудь ждать? Одним из первых, кто косвенно натолкнул меня на эту мысль, был мой парижский приятель Абрам — жизнерадостный (по крайней мере, с виду) физик-теоретик еврейской национальности, недавно приехавший из России. В коридоре Абрамовой квартиры к стене был приколот засаленный тетрадный лист с частично придуманными самим Абрамом, частично перефразированными из булгаковского «Мастера и Маргариты» словами:

Действительно, поведение Абрама в той или иной мере соответствовало этому девизу. И может быть, он был счастлив? Не знаю, не спрашивал…

Другим толчком, побудившим меня несколько пересмотреть своё отношение к счастью, было наблюдение за бездомными бродягами. Во Франции эти оборванные и грязные люди — «клошары», как их называют, — часто сопровождаются собаками. Мне сказали (но я не очень этому верю), что полиция не может задерживать клошаров с собаками: присутствие мохнатых друзей переводит их в новый статус — охранников улиц.

Как-то раз в Монпелье, приморском городе на юге Франции, в жаркий летний полдень мне повстречался пожилой клошар, немец, сидящий на прохладном бортике бьющего ледяными струями фонтана. Рядом с ним, на подстилке, расположились немецкая овчарка и два симпатичных сереньких кролика. Если кто-то из прохожих останавливался посмотреть на животных, клошар объяснял, что он очень любит своих питомцев и собирает деньги на их пропитание. Многие французы держат дома разную живность, поэтому ему охотно давали по одному-двум франкам.

Другого подобного бродягу я видел в Париже, на одном из бульваров. Это был шарманщик с двумя пушистыми жирными кошками, лежащими в плетёной корзине у его ног. Весёлая мелодия шарманки радовала слух, а её расписные бока и уютный вид кошек — взгляд, так что один расчувствовавшийся прохожий даже всучил шарманщику целую пятидесятифранковую бумажку.

Эти двое нищих, да и многие другие бродяги, которых я встречал, и которым, казалось, было уже особенно нечего ждать от жизни, имели, в большинстве своём, вполне довольный вид и, казалось, были счастливы существованием в своих маленьких мирках…

Так, может быть, для счастья нужно совсем немного?

«Однако, я совсем распарился… Под душем стало уже невыносимо жарко. Надо вылезать!»

Вот так, уже в который раз, вопрос о счастье остался недодуманным…

Москва, 1994 г.

III. Мас Мерик

Редкий катаклизм обходится без предзнаменований.

Уже полгода, как я жил в Монпелье, небольшом (по российским меркам) городе на юге Франции, расположенном неподалёку от Средиземного моря. Однако за всё это время мне ни разу не представился случай увидеть одну из главных местных достопримечательностей — Мери́к — имение семьи знаменитого художника Фредерика Базиля. Творчество этого живописца сыграло важную роль в становлении импрессионизма.

Как-то моя подруга-француженка Элен рассказала мне по телефону, что у них в велосипедном клубе был пикник в районе Мерик, и посоветовала мне посетить при возможности это место. Так во мне пробудилось окончательное и твёрдое желание взглянуть на поместье Базилей. А несколько позднее в руки мне попал красочно оформленный каталог выставки этого художника, проходившей примерно год назад в художественном музее Фабра в Монпелье. Книга эта позволила подготовиться к знакомству с имением Мерик теоретически. В ней я отыскал несколько фотографий усадьбы, а затем на плане города — её месторасположение — как раз за кладбищем Сен-Лазар.

Часто вечерами я бегал трусцой вдоль высокой каменной ограды этого кладбища, находившегося недалеко от моего дома. За большим старым кладбищем примостилось новое — поменьше. Там ещё было много незанятой захоронениями земли. Параллельно новому кладбищу шла узенькая улочка. Однажды, как обычно, я бежал по ней… Справа от меня, за свежевыкрашенной металлической решёткой, тянулись кладбищенские склепы; слева (на другой стороне улочки) плыл серый железобетонный забор, а за ним — стройка. Вокруг — ни души. Грустное место!

Уже темнело, и кладбище выглядело как-то зловеще. Его ворота давно уже были закрыты, а значит, никого из посетителей там быть не могло. Однако странное дело — я приметил в полумраке около одной из могил сгорбленную фигуру человека, повёрнутую ко мне спиной. И мне показалось, что эта фигура пошевелилась… Я остановился и стал её разглядывать. Нет — она не двигалась. Это была, наверное, скульптура, но какая-то необычная — как живая!

Я пробежал ещё немного вперёд и очутился на асфальтированной площадке перед закрытыми массивными металлическими воротами, которые, как я узнал позднее, отгораживали имение Мерик от внешнего мира. Переведя там немного дух, я решил возвращаться. Пробегая снова мимо места, откуда до этого видел загадочную фигуру, я бросил взгляд в её направлении. Она находилась там же, в неизменном положении. Это точно была скульптура.

Итак, одним воскресным сентябрьским погожим утром, захватив с собой каталог выставки и план Монпелье, я отправился смотреть Мерик. Вся дорога пешком — от дверей моего дома до ворот усадьбы — заняла примерно полчаса. Имение было открыто. Прежде, чем проникнуть вглубь его территории, я прочитал надпись на деревянной табличке, прибитой к воротам с внутренней стороны. Надпись сообщала, что бóльшая часть усадьбы Мерик: дом, хозяйственные постройки и двенадцать гектаров земли — была подарена семьёй Базилей городу Монпелье в январе 1992 года. Себе Базили оставили только участок в два гектара. Теперь мне стало ясно, почему Мерик не упоминается в путеводителях по городу — ведь это место только совсем недавно перестало быть полностью частной собственностью.

Большой каменный дом имения я узнал сразу, но для уверенности сравнил его с фотографией в каталоге. Здание выглядело заброшенно: стены покрыты чёрной пылью, почти все окна и двери были заколочены грубыми досками. В зале на нижнем этаже организовали небольшую экспозицию: репродукции картин Базиля с пояснениями. Прочитав одно из них, я расшифровал для себя красивое название этого дома — «Мас Мерик». Оказалось, что словом «мас» на юге Франции называют нечто среднее между сельским домом и зáмком, то есть очень большой сельский дом; а «Мерик» — это искажённое имя первого владельца усадьбы, жившего в начале семнадцатого века.

Среди настенных плакатов с комментариями я увидел, конечно, и изречения вездесущего мэра Монпелье, месье Жоржа Фреша. Фреш — уроженец департамента Тарн, глубокой сельскохозяйственной провинции Франции, — являлся, несомненно, гордостью своих соотечественников — ведь Монпелье был столицей всего региона Лангедок-Руссильон!

С просторной, залитой южным солнцем веранды дома, если посмотреть вниз, видна узкая, поросшая осокой речка — Лез. А на другом её берегу — деревня Кастельнó. Этот пейзаж изображён на известной картине Базиля «Вид на деревню»: портрет девушки, сидящей на траве под сосной невдалеке от мас Мерик, а на заднем плане — те же речка и деревня с церковной колокольней. Более чем за сто лет почти ничего не изменилось, только речка раньше была шире и чище.

Среди картин Базиля можно увидеть много характерных южных пейзажей окрестностей Монпелье, часто писавшихся прямо с веранды мас Мерик или на зелёных, поросших густым кустарником берегах Леза. Художник любил эти места и в последние свои годы, когда жил в Париже, каждое лето проводил в родительском имении. Это неудивительно — именно с мас Мерик у него были связаны самые первые детские воспоминания. Однако Базиль родился не в Мерик, а в центре города Монпелье, на улице, носящей сейчас название Гранд Рю Жан Мулен, в старом доме номер 11. Этот дом сохранился до сих пор, и он также принадлежал родителям художника.

Отец Фредерика Базиля был известным, уважаемым и богатым человеком — агрономом, председателем промышленного общества Монпелье и сенатором. Вообще, многие Базили нажили значительные состояния. Но, думаю, что не будь художника Базиля, о существовании других представителей этого семейства сейчас уже мало бы кто знал. Действительно, за свою короткую жизнь Фредерик сделал невероятно много. Его неслучайно считают одним из самых значительных предшественников импрессионизма.

Известие о начале франко-прусской войны настигло Базиля летом 1870 года в усадьбе Мерик, и уже в августе он отправился добровольцем на фронт. В ноябре семья Базилей получила письмо от командования его части, в котором говорилось, что после одного из сражений на севере страны, в Бургундии, Фредерик пропал без вести… Отец художника немедля поехал на поиски сына.

Базиль-старший нашёл труп Фредерика на покинутом поле брани среди множества других, ещё неубранных тел. Художник получил две пули — в руку и в живот. Ему было всего двадцать восемь лет.

Фредерика Базиля похоронили на протестантском кладбище в Монпелье, а на месте, где нашли его тело, сейчас поставлен скромный обелиск.

Я побродил ещё немного в парке имения. Как почти везде на юге, там было мало тени — всё залито солнцем. Со всех сторон это зелёное пространство обступали новостройки. Я подумал, что семья Базилей правильно сделала, отдав Мерик с большим участком парка в собственность города. Иначе, если бы они продали усадьбу по частям нескольким покупателям, парк непременно бы застроили новыми домами.

По крутому откосу я спустился к берегу Леза и перешёл речку по узенькому деревянному мостику. На другом берегу, перед деревней, раскинулся ещё один небольшой парк, в котором на детской площадке играли ребятишки. Рядом — больница с поэтическим названием «Клиника парка».

Возвращаясь домой и снова проходя мимо кладбища, я решил получше разглядеть надгробную скульптуру, которая раньше немного напугала меня. Это была раскрашенная деревянная статуя какого-то бородатого святого. Фигура оказалась раза в два ниже человеческого роста, однако в сумерках и издали она походила на живого взрослого человека.

Большинство вещей имеет простое объяснение.

Монпелье (Франция), 1993 г.

IV. Собака

Уже достаточно долго — больше полугода — я работал в университете города Монпелье на юге Франции. Было лето, и жара стояла невыносимая. Я взял небольшой отпуск, и все дни проводил на море на нудистском пляже со своей французской подругой Элен.

Изумрудное прохладно-тёплое море приятно ласкало тело, и не хотелось выходить из воды на берег — на раскалённый белый песок. Всё же приходилось иногда вылезать… Вода быстро высыхала на теле, и кожу стягивала жестковатая плёнка соли. Я не был приучен к палящему южному солнцу, поэтому густо намазывался кремом от загара и прятал голову под воткнутый в песок складной матерчатый зонтик. Южанка Элен, напротив, чувствовала себя в этом пекле прекрасно и не нуждалась ни в каких предосторожностях.

Вечерами, когда жара спадала, я занимался преимущественно спортом: бегал трусцой в небольшом, оборудованном для детей парке, который располагался совсем недалеко от моего дома. Чтобы пробежать там приличную дистанцию, скажем, километров пять, мне приходилось делать множество кругов по его песчаным дорожкам.