- -
- 100%
- +
Глава 1
Велеград.
Моё имя — Млад, и я несу в себе дар, которыйпахнет прелой листвой и сырой землей. В Велеграде, где белокаменные стеныотражались в чистых водах Светлыни, меня учили, что смерть — это не конец, алишь длинная тень, отбрасываемая жизнью. Мой наставник Добрыня часто говаривал,что некромантия — это тяжёлая ноша, подобная мешку с мокрым зерном: неститрудно, а бросить нельзя, иначе все вокруг останутся голодными. Мы жили в мире,где магия была вплетена в узоры на льняных рубахах, а шёпот лесных духовказался естественнее утреннего пения птиц.
Но страх всегда сильнее знания. Ябыл чужаком.
Добрыня нашёл меня там, среди могилкогда мне едва исполнилось двенадцать. Он был высоким, сутулым человеком, чьиплечи казались слишком широкими для его поношенного льняного кафтана. Его седыеволосы, спадающие до самых плеч, и длинная борода, заплетённая в тугую косу,придавали ему вид древнего лесного духа. Но глаза — проницательные, карие,полные глубокой печали и бесконечного терпения — выдавали в нём человека,который видел слишком много смертей, чтобы их бояться.
– Ты слышишь их, не так ли, малец?– спросил он тогда, его голос звучал как хруст сухих веток под ногами.
– Они не молчат, дедушка, –прошептал я, не в силах оторвать взгляда от его серебряного медальона ссимволом тайного знания. – Они просят помнить.
Он стал моим учителем, моим щитоми моей единственной семьёй. В его маленькой хижине, забитой свитками и пучкамисушёных трав, я постигал этику того, что люди называли проклятием. Добрынявсегда повторял, что магия — это просто инструмент, как топор в руках плотникаили воина. Он учил меня, что некромантия — это не власть над мертвецами, атяжкое бремя сострадания к тем, кто застрял между мирами. Мы часами сидели уочага, и он заставлял меня чувствовать разницу между гнилью и переходом, междунасилием и милосердным покоем.
Смерть — это всего лишь дверь.
Я старался быть осторожным, скрывая свой дарза простой работой подмастерья. Моя внешность — худощавая фигура в простойрубашке, тёмные растрёпанные волосы и кожаный кулон с кристаллом, подаренныйнаставником — не выдавала во мне мага. Лишь шрам на левой руке, оставшийсяпосле того, как я впервые попытался удержать уходящую искру жизни, напоминал оцене ошибок.
Я хотел просто жить, быть рядом с Мирославой,чья улыбка была единственным ярким пятном в моей сумрачной реальности.
В тот злополучный полдень солнце стояло взените, припекая наши затылки. Мы с Богданом и Мирославой сбежали к реке, туда,где ивы склоняли свои седые ветви к самой кромке воды. Воздух был густым отаромата цветущей липы и речной тины, а стрекозы вспыхивали изумрудными искраминад кувшинками. Богдан, как всегда, был полон жизни, его смех колокольчикомрассыпался над берегом, заставляя Мирославу улыбаться той самой особенной улыбкой,от которой у меня внутри всё замирало.
– Спорим, я доплыву до того камнябыстрее, чем ты успеешь произнести своё самое длинное заклинание? – задорновыкрикнул Богдан, сбрасывая сапоги на примятую траву.
– Не смей, Богдан! Там же омуты! –Мирослава тревожно прижала руки к груди, её голубые глаза потемнели отволнения.
Я хотел остановить его, но слова застряли вгорле. Богдан уже летел в воду, подняв тучу брызг, которые на мгновениепревратились в радугу под лучами солнца. Он плыл легко и уверенно, пока егоголова внезапно не исчезла под поверхностью, оставив лишь расходящиеся круги.Тишина, наступившая после, была страшнее любого грома. Мирослава вскрикнула, иэтот звук пронзил меня насквозь, вытесняя всё остальное. Я бросился в воду,чувствуя, как холодные струи обволакивают тело, словно ледяные путы, стремясьутянуть на дно вслед за другом.
Я нашёл его на глубине. Богдан лежал средиречных трав, его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах застылапустота, которую я узнал бы из тысячи. Когда я вытащил его на берег, его кожабыла бледной, как речной жемчуг, а губы отливали синевой. Мирослава упала наколени рядом, её пальцы дрожали, когда она пыталась нащупать пульс, которогобольше не было. Мир вокруг начал тускнеть, краски выцветали, и я почувствовал,как во мне просыпается Тьма — та самая сила, которую Добрыня велел использоватьлишь в крайнем случае.
– Млад, сделай что-нибудь!Пожалуйста! – рыдала Мирослава, хватая меня за мокрую гимнастерку.
– Я попробую... только не смотри,– прошептал я, чувствуя, как кулон на шее начинает вибрировать, отзываясь намой внутренний зов.
Я закрыл глаза и потянулся сознанием к тойграни, где шелестели тени. Я звал Богдана, не по имени, а по самой сути егодуши, по эху его смеха и теплу его рук. Сила хлынула из меня горячим потоком,обжигая вены и вырываясь наружу через кончики пальцев. Я почувствовал, каксердце Богдана дернулось, словно пойманная птица, а затем по его телу пробежаласудорога. Это была не жизнь в привычном понимании, а нечто иное — искусственноетепло, поддерживаемое моей волей и остатками его угасающей искры.
Он открыл глаза. Но в этих глазахне было Богдана. Там плескалась мутная вода и бесконечная тоска тех, кто ужепереступил порог. Он сел, его движения были рваными и неестественными, как умарионетки, чьи нити перепутались в руках неумелого кукловода. Мирославаотшатнулась, в её взгляде восхищение мгновенно сменилось первобытным ужасом,который нельзя скрыть или подделать. Она увидела не спасённого друга, а ожившееосквернение естественного порядка вещей, монстра, созданного из плоти и магии.
– Что ты наделал... – её голоссорвался на шепот, полный боли и отвращения.
Слухи по Велеграду разлетелись соскоростью лесного пожара. К вечеру у дома Добрыни собралась толпа, вооруженнаявилами, факелами и ненавистью, которая копилась годами в сердцах простых людей.Они кричали слова проклятий, называя меня «трупоедом» и «осквернителем могил».Огонь факелов плясал в сумерках, отражаясь в глазах людей, жаждущих крови того,кто нарушил покой мертвых. Добрыня стоял на пороге, его лицо казалосьвысеченным из камня, но в глубине глаз я видел горькое разочарование и страх заменя.
– Выходите, выродки! Мы сожжём этогнездо нечисти! – орал кузнец, размахивая тяжелым молотом.
– Они не понимают, Млад. Для них смерть— это граница, которую нельзя переступать, – тихо произнес Добрыня, необорачиваясь ко мне.
– Я просто хотел спасти его,учитель. Разве это преступление? – мои слова звучали жалко даже для менясамого.
За дверью толпа уже начала ломать забор, звукиударов смешивались с яростными выкриками и плачем Мирославы, которую удерживалисоседи. Она смотрела на окна дома, и в её глазах я видел прощание, которое былобольнее любого удара мечом. Толпа ворвалась во двор, и вот они уже стояли напороге дома. Озлобленные, полные решимости, но я видел их страх в глазах.Добрыня вышел вперед, потеснив их. Толпа словно сдулась, и люди, не зная, чтодальше делать, отошли назад.
Наступила звенящая тишина, лишь треск огня нафакелах прерывал ее, да тяжелое дыхание мужчин. Но внезапно, люди разошли, ипропустили вперед старика. Он был единственный без оружия. Радогост былпочитаемым и уважаемым мужом, к его мнению не раз прислушивались старейшины. Оншел медленно, опираясь на посох с навершием в виде черепа вепря, и его голос,сухой и ломкий, как осенняя листва, разнёсся над затихшей толпой, заставляя моёсердце сжаться в предчувствии неизбежного конца.
– Млад, ты обвиняешься в нарушении древнего завета! –провозгласил Радогост, и его палец, похожий на скрюченный корень, указал прямона меня. – Ты коснулся грани, которую живым переступать не велено. Ты звал тех,кто ушёл в Навь, и осквернил их покой своим нечистым любопытством. Твоя магия —это яд, отравляющий нашу землю, и этот яд должен быть выжжен дотла, пока он непогубил нас всех.
– Я не искал власти! – мой голос сорвался на крик, ноон прозвучал жалко на фоне этого, внезапно, собранного суда. – Я лишь хотелспасти сына мельника, который захлебнулся в реке! Разве жизнь ребёнка не стоиттого, чтобы потревожить тишину?
– Смерть — это порядок, а ты — хаос, – отрезалстарейшина, даже не взглянув в мою сторону.
Толпавзорвалась яростным гулом, и первый камень, брошенный чьей-то крепкой рукой,попал мне в плечо, заставив пошатнуться. Боль обожгла плоть, но куда больнеебыло видеть Мирославу, которая стояла в первых рядах, зажимая рот ладонями, аеё глаза, обычно ясные и добрые, были полны невыразимой муки и бессилия. Людивокруг неё подхватили почин, и град мелких камней и комьев грязи обрушился наменя, сопровождая выкрики о проклятии и требования немедленной казни черезсожжение на костре
– Сжечьнекроманта! В огонь его! – ревела толпа, теряя человеческий облик.
Я закрыл глаза, готовясь к смерти. Внезапно воздух надтолпой дрогнул, и по ушам ударил резкий, пронзительный звук, похожий на трескразрываемой плотной ткани. Толпа испуганно отхлынула, когда вперед вышелДобрыни. Его обычно сутулые плечи расправились, а в руках он сжимал посох, откоторого исходило нестерпимое, сияющее лазурью свечение, заставляющее тени наплощади удлиняться и плясать в безумном ритме.
– Назад, безумцы! – прогремел Добрыня, и в его голосебыло столько мощи, что даже Радогост вцепился в свою посох. – Вы судите того,чьё сердце чище ваших помыслов! Вы боитесь тьмы, но сами порождаете её своейненавистью. Я не позволю вам прервать эту жизнь, ибо у судьбы на Млада другиепланы, более великие и страшные, чем ваши мелочные страхи.
– Предатель! – взвизгнул один из старейшин. – Хватайтеих обоих!
Добрыня лишь горько усмехнулся и ударил посохом окамни, что были словно разбросаны по двору, но имели сакральное значение длянаставника, вызывая волну магической энергии, которая сбила наступающих людей сног.
Он обернулся комне, и в его взгляде я увидел странную смесь печали и решимости, которуюникогда не замечал раньше во время наших долгих уроков в лесной хижине.Наставник быстро сорвал с шеи кожаный шнурок с тускло мерцающим кристаллом —тем самым легендарным кристаллом Велеса, о котором рассказывал мне лишь вшёпоте ночных легенд. Он вложил его в мою дрожащую ладонь, и я почувствовал,как от камня исходит ровное, пульсирующее тепло, словно я коснулся живого,бьющегося сердца самой земли.
– Слушай меня внимательно, мальчик, – быстро зашепталон, пока пространство за его спиной начало искажаться, превращаясь в сияющийсеребром разрыв. – Этот мир стал для тебя слишком тесен и опасен. Там, за этойгранью, лежит иная земля, охваченная пламенем великой войны, где смертьсобирает небывалую жатву. Твой дар там станет либо проклятием, либо спасениемдля миллионов. Иди, и помни: магия — это лишь инструмент в руках твоей совести.
–Наставник, я не могу оставить вас здесь! – я вцепилсяв его рукав, чувствуя, как слёзы застилают глаза.
– Ты должен, Млад. Моё время вышло, а твоё — тольконачинается.
Добрыня снеожиданной силой толкнул меня в самую гущу сияющего разлома, и мир вокругмгновенно перестал существовать, растворившись в ослепительной вспышке ипронзительном свисте. Я почувствовал, как моё тело подхватывает неведомая сила,выворачивая суставы и лишая возможности дышать, пока реальность Велеграда несхлопнулась окончательно. Последнее, что я запомнил — это лицо Добрыни,спокойное и светлое на фоне яростной толпы, и то, как портал за моей спинойзакрылся с негромким хлопком, обрывая все связи с прошлым.
Я летел сквозь пустоту,теряя счёт времени. Падение закончилось внезапно и болезненно: я врезался вочто-то мягкое, липкое и невообразимо холодное, отчего из лёгких выбило весьвоздух. Я лежал лицом вниз, чувствуя, как влага просачивается сквозь одежду, аво рту стоит солоноватый привкус железа и чего-то едкого, совершенно мненезнакомого. Грязь здесь была совсем не такой, как в лесах под Велеградом — онапахла гарью, жжёной резиной и какой-то маслянистой отравой, от которой щипало вносу и кружилась голова.
Кое-как приподнявшись на локтях, я огляделсявокруг и замер, парализованный увиденным. Небо над головой было не лазурным, агрязно-серым, затянутым низкими тучами, сквозь которые пробивались всполохинеестественно яркого, оранжевого огня. Воздух дрожал от далёкого, низкого гула,который я поначалу принял за гром, но звуки были слишком ритмичными и тяжёлыми,словно по земле ступали невидимые стальные великаны. В нос ударил резкий запахдизельного выхлопа и порохового дыма, смешиваясь с тошнотворным ароматомразложения, который я, как некромант, узнал бы из тысячи.
– Где я? Что это за место? – прошептал я, едва узнаваясобственный голос.
Ответа непоследовало, лишь где-то совсем рядом взревел мотор, и я увидел на горизонтестранные силуэты приземистых железных коробок, изрыгающих клубы чёрного дыма.Это был мир, лишённый магии природы, но наполненный магией стали и смерти, мир,где каждый вздох был пропитан болью уходящих жизней. Я сжал в кулаке кристаллВелеса, чувствуя, как его тепло даёт мне призрачную надежду в этом царствехаоса, и понял, что Добрыня совершил невозможное, отдав свою жизнь за мой шанс.
Теперь я былизгнанником, выброшенным на берег чужой и страшной войны. Осознание потериобрушилось на меня свинцовой тяжестью, заставляя зарыться лицом в холодную смоленскуюгрязь и зайтись в безмолвном крике. У меня больше не было дома, не былонаставника, не было Мирославы с её тёплой улыбкой — только этот серый,враждебный мир и шёпот мертвецов, который я уже начал слышать в шуме ветра. Ябыл один, без имени и защиты, в месте, где сама земля казалась израненной истонущей от невыносимых страданий.
– Я выживу, Добрыня, – поклялся я, поднимаясь на ногисреди изуродованных взрывами деревьев. – Я докажу, что ты не зря в меня верил.
Далеко впереди,за пеленой дождя и дыма, мелькнули силуэты людей в тёмных шинелях, и яинстинктивно пригнулся, чувствуя, как внутри меня пробуждается сила, требующаядействия. Этот мир был болен, и я, некромант-изгнанник, должен был найти своёместо в этой великой битве, чтобы не превратиться в то чудовище, которым менясчитали старейшины. Ветер донёс обрывки чужой речи и лязг гусениц, возвещая оначале моего долгого и трудного пути в этом чужом для меня мире
Глава 2
Где-то под Смоленском. Апрель 1942г
Холоднаясмоленская грязь, перемешанная с гарью и дизельным маслом, забивалась мне подногти, липла к лицу, словно пыталась утянуть меня в самую глубь этой израненнойземли. Я лежал в кювете, не смея поднять головы, пока мимо с оглушительнымлязгом катились серые стальные чудовища. Они не были похожи на живых существ, вних не чувствовалось ни капли тепла или души, только мертвая, механическаямощь, от которой вибрировали мои кости и дрожал кристалл Велеса на шее. Мой миростался где-то там, за невидимой гранью, а здесь смерть пахла иначе — не покоеми переходом в Навь, а едким дымом и оборванными на полуслове надеждами.
Мне было страшно. Я чувствовал, как воздух вокругэтих машин искажается, становясь густым и горьким. Магия здесь не текла рекой,она сочилась каплями из каждой свежей раны на теле земли. Я с трудом поднялся,когда гул моторов немного стих, и побрел прочь от дороги, инстинктивно ищаукрытия в густом переплеске кустарника. Мои ноги, привыкшие к мягкому лесномумху, теперь спотыкались о куски искореженного металла и обгоревшие ветки,которые казались мне костями павших великанов.
– Учитель, куда же ты меня отправил? – прошептал я,прижимая ладонь к саднящему плечу.
Кристалл вответ лишь слабо пульсировал, словно испуганное сердце воробья. Я шел долго,стараясь не смотреть на небо, где время от времени с надрывным воем проносилисьстальные птицы, изрыгающие огонь. Каждое их появление заставляло меня вжиматьсяв землю, чувствуя себя песчинкой в жерновах огромной, непонятной мельницы. Лесвокруг казался онемевшим, духи этих мест затаились, придавленные тяжестьюжелезного века, и лишь тени павших солдат, еще не осознавших свою гибель, робкоследовали за мной по пятам.
Вскоредеревья расступились, открывая вид на то, что когда-то было деревней. Теперьэто было лишь пепелище, над которым поднимались сизые струйки дыма. От избостались одни печные трубы, похожие на надгробные памятники, выставленные в рядкакой-то безумной волей. Я медленно шел по бывшей улице, и под моими ногамихрустели не ветки, а битое стекло и обгоревшие обломки домашней утвари. Ввоздухе стоял тяжелый, сладковатый запах разложения, смешанный с ароматомпеченого хлеба, который так и не успели достать из огня.
– Здесь кто-нибудь есть? – мой голос дрогнул,растворяясь в пугающей тишине.
Ответа небыло, только ветер шевелил лоскут чьей-то занавески, зацепившийся за обугленныйдверной косяк. Я подошел к руинам самого большого дома, чувствуя, как магия вмоих жилах начинает тревожно гудеть, откликаясь на скопившуюся здесь боль.Земля под ногами была пропитана кровью настолько густо, что я видел багровоесвечение, исходящее от каждого камня. Это была не просто смерть, это былоосквернение жизни, массовое и бессмысленное, не имеющее ничего общего сестественным круговоротом Нави и Прави.
Мое вниманиепривлекла покосившаяся крышка погреба, чудом уцелевшая среди общего хаоса.
Я с трудомотвалил тяжелую доску и спрыгнул вниз, в спасительную прохладу и темнотуподземелья. Здесь пахло сырой землей, гнилой картошкой и чем-то еще —застарелым человеческим страхом, который буквально впитался в каменные стены.Мои глаза, привыкшие к сумеркам, быстро различили очертания пустых бочек иразбросанных мешков. Я опустился на колени, чувствуя, как силы покидают меня, иприжался лбом к холодному камню фундамента, пытаясь обрести хоть какое-то равновесиев этом безумном мире.
– Не бойся, мальчик. Они ушли, – внезапно раздалсятихий, шелестящий голос из угла.
Я вздрогнул ивскинул руку, готовя заклинание, но тут же опустил ее, увидев бледный,полупрозрачный силуэт женщины. Она сидела на перевернутом ящике, прижимая кгруди невидимый сверток, и ее глаза были полны такой бездонной печали, что уменя перехватило дыхание. Она была не призраком в привычном понимании, а лишьэхом, остаточным следом души, которая не смогла уйти, потому что ее земной путьбыл прерван слишком грубо и внезапно.
– Кто вы? И кто — они? – спросил я, стараясь говорить,как можно мягче.
– Я Марфа, – тень едва заметно улыбнулась, и этотжест был полон невыразимой горечи. – А они... серые люди на железных телегах.Пришли на рассвете, когда петухи еще не пели. Сказали, что мы больше не хозяевасвоей земли. А потом... потом небо упало на нас, и стало очень жарко. Ты не изих числа, я вижу. В тебе теплится свет, который они пытаются погасить по всемусвету.
Япочувствовал, как к горлу подкатил комок, а сердце наполнилось жгучимсостраданием к этой женщине и ко всем тем, кто лежал сейчас в сырой земле этогоместа. В моем мире смерть была таинством, к ней готовились, ее уважали, а здесьона стала грязным ремеслом, поставленным на поток. Эти люди умирали безпокаяния, без ритуалов, без того, чтобы кто-то направил их души к свету. Ихболь становилась моей болью, их застывший в глазах ужас требовал ответа.
– Я не из них, Марфа. Я пришел издалека, чтобыпомочь, – сказал я, делая шаг к ней.
Она покачалаголовой, и ее силуэт начал медленно таять в холодном воздухе подвала.
– Помоги живым, сынок. Мертвым уже все равно, а вотземля... она стонет. Ты слышишь? Она зовет тех, кто может защитить ее от этогостального холода. Не дай им забрать наши души в свои свинцовые ящики. В тебесила древняя, чистая, используй ее правильно, не превратись в такого жеразрушителя, какими стали они.
Ее голос затих, оставив после себя лишь легкий запахозона и звенящую тишину. Я остался один в темноте подвала, но теперь во мне небыло прежнего парализующего страха. Вместо него росла холодная, твердаярешимость, которую я никогда раньше не испытывал. Эта израненная земля, этисожженные деревни и неприкаянные души — всё это теперь стало моейответственностью. Я не мог вернуться назад, да и не хотел теперь, когда увиделистинное лицо врага, пришедшего в этот мир с металлом вместо сердца. Достав изсумки стреляную гильзу, которую подобрал на дороге, я коснулся ее поверхностипальцем, оставляя след магической искры.
– Это будет мой первый оберег в этом мире, –прошептал я себе под нос, вырезая на латуни руну защиты. – Пусть сталь,принесшая смерть, послужит теперь жизни. Я научусь прятать свою силу, я станутенью в их тылу, но я не позволю им топтать эту землю безнаказанно. Каждаякапля крови, пролитая здесь, взывает к справедливости, и я стану тем, ктопринесет ее.
Магияотозвалась мгновенно, наполняя подвал мягким сиянием, которое тут же впиталосьв стены, скрывая мое присутствие от внешнего мира. Я чувствовал, как за пределамимоего убежища мир продолжает содрогаться от взрывов, но здесь, в глубине земли,я обрел свою первую опору. Это была не просто яма в руинах, это был мой алтарь,мое место силы, где начинался мой путь некроманта-защитника. Я закрою глазалишь на мгновение, чтобы набраться сил, а завтра я выйду на свет и начну своювойну.
Мир вокругменя был материален и жесток, но он всё еще нуждался в чуде.
Я сновавспомнил Добрыню и его последние слова о том, что магия — это инструментсовести. Теперь я понимал, что он имел в виду: в мире, где машины заменяютлюдей, а идеология — веру, только живое сострадание может удержать человека отпревращения в монстра. Я сжал кулак, чувствуя тепло руны на гильзе, и этомаленькое напоминание о силе дало мне больше уверенности, чем все заговорыстарейшин Велеграда вместе взятые.
– Спи спокойно, Марфа, – тихо произнес я, обращаяськ пустоте.
Где-тонаверху, за обломками кирпичей, послышались тяжелые шаги и резкие выкрики начужом языке. Я замер, превратившись в слух, и почувствовал, как внутри менямедленно пробуждается древний шепот мертвых, готовых встать на мою защиту. Этотподвал стал моей крепостью, и пока я здесь, ни один захватчик не сможетпотревожить покой тех, кто нашел здесь последнее пристанище. Война тольконачиналась, и я был готов стать ее самым страшным и справедливым кошмаром.
Глава 3
Первая неделя в этом мире стала для менябесконечным, тягучим кошмаром, запертым в тесном пространстве подвала подруинами чьего-то дома. Холод пробирался под рубашку, жадно вгрызаясь в кожу, асырость стен казалась живой, стремящейся поглотить меня целиком, растворить вэтой равнодушной смоленской земле. Я сидел в самом темном углу, обхвативколени, и слушал, как наверху завывает ветер в пустых глазницах печных труб,оставшихся от деревни. Мой мир, с его зелеными дубравами и размеренным пениемритуальных птиц, казался теперь лишь красивым, несбыточным сном, а эта сераяреальность — единственной правдой. Кристалл Велеса на груди едва теплился,откликаясь на мои рваные, испуганные мысли тусклым, почти умирающим светом,который я старательно прикрывал ладонью.
Мне былоневыносимо одиноко и страшно. Каждое движение давалось с огромным трудом,словно сам воздух здесь был гуще и намного тяжелее, чем на моей далекой родине.Я чувствовал, как земля под моими ногами буквально стонет от боли, пропитаннаяжелезом и кровью миллионов людей, чьи жизни оборвались внезапно. Это не былопохоже на естественный, тихий уход души в Навь, к которому я привык; это быломассовое, организованное убийство, которое сводило мою некромантию с ума. Язакрывал глаза, но даже в полной темноте видел яркие вспышки разрывов и слышалпредсмертные хрипы тех, кто лежал в поле неподалеку.
– Ну что, парень, живой еще? – раздался в углузнакомый шелестящий голос.
Я вздрогнул ипосмотрел на Марфу, чей бледный силуэт едва мерцал в густой, пахнущей плесеньютени.
– Живой, бабушка. Только толку от этого мало, если яиз этой ямы выйти боюсь, – ответил я, сглатывая горький ком в горле.
Она печальнопокачала головой, и ее прозрачные руки задвигались в воздухе, словно она всееще пыталась укачать свой невидимый, призрачный сверток.
– Жить надо,милок. Пока ты дышишь, надежда в этой истерзанной земле не умрет окончательно,– прошептала тень, и в ее голосе послышался звон замерзших капель.
Голод сталмоим вторым верным спутником, заставляя желудок сжиматься в болезненный, острыйузел каждые несколько часов моего добровольного заточения. В самую первую ночья нашел в углу подвала несколько сморщенных, полусгнивших картофелин, которые втот момент казались мне слаще самого изысканного меда из садов Велеграда. Я елих медленно, тщательно очищая от липкой грязи дрожащими пальцами, и каждый укуснапоминал мне о том, что я все еще человек. На третьи сутки я решился выйтинаружу под покровом глубокой ночи, когда гул моторов на дороге наконец-то стих.
Мир встретилменя запахом гари и колючим снегом.
Вокруг цариломертвое безмолвие, прерываемое лишь далеким, глухим эхом артиллерии, котороезаставляло мой кристалл на шее вибрировать в такт взрывам.
Я осторожнопрокрался к руинам соседнего дома, надеясь найти хоть какие-то припасы,оставленные в спешке хозяевами перед тем, как огонь поглотил их кров. Моипальцы наткнулись на холодную, шершавую жестяную банку, заваленную обломкамикирпичей и кусками обгоревшей дранки, и я прижал ее к груди. Внутри оказаласьтушенка — жирная, соленая и странно пахнущая металлом, совсем не похожая на тупростую еду, к которой я привык дома. Я вернулся в свой подвал, забился в уголи начал жадно поглощать содержимое банки, используя вместо ложки острую щепку.