- -
- 100%
- +
Пролог
«Бамбук не выбирает, где ему расти. Его сажают там, где нужно. Так и воина не спрашивают, хочет ли он стать мечом. Его куют. Если он выдерживает, то становится острее любого клинка. Если нет — ломается. И его выбрасывают, как сломанный меч».
(Наставница Вэй)
Двадцать лет назад, в год, когда сливы в саду зацвели в середине зимы, молодой Ван Цзян встретил Нин Юэхуа, из южного клана Нин.
Она не была похожа на других. Её красота не была покорной, она скорее, напоминала клинок, скрытый в шёлковых ножнах. В ней была острота, опасность, и что-то такое, от чего у мужчин перехватывает дыхание, от восторга или от предчувствия смерти. Её глаза были разрезаны, как листья ивы, но в их глубине мерцал лёд...
Она владела стилем «Ива в ночи»: движения плавные, почти танцующие, но смертоносные, как порыв зимнего ветра. Юноша по‑настоящему полюбил её.
Его супруга, рождённая в могущественном северном роду, не могла допустить, чтобы какая‑то южанка заняла место в сердце любимого. Зависть, как ядовитая лиана, оплела её душу.
Снег кружился в медленном танце и ложился ровным покрывалом на старые камни. Он летел горизонтально, как тысячи крошечных белых лезвий, и ветер резал им лица мёртвых. Говорят, в империи Да Чэнь есть примета: если снег идёт с востока на запад, значит, кто-то из императорского рода пролил кровь.
В ту ночь небо было чёрным, беззвёздным, словно сама тьма опустилась на поместье, укрывая его от взоров богов. В покоях, где стены были увешаны свитками с мудрыми изречениями, а воздух пропитан ароматом сандала и жасмина, раздавался слабый плач новорожденного.
На восьмом месяце беременности Нин Юэхуа пила чай во внутренних покоях. Аромат жасмина не мог перебить привкус смерти. Яд был тонким и изощрённым… Он не убил её сразу. Она выжила, и родила девочку, а затем угасла, как свеча на ветру.
В свои последние мгновения, сжимая руку супруга, она прошептала:
— Назови её Шуан. Пусть она будет сильнее меня.
Ван Цзян смотрел на новорождённую дочь и видел лицо той, кого не смог защитить. Её черты были точной копией Нин Юэхуа. Её глаза, как зеркало его трусости. Ненависть поднялась в нём, холодная и тяжёлая, как камень надгробной плиты.
Он отдал приказ:
— Отдайте ее на воспитание в клан Нин.
Клан Нин был древним и могущественным, но даже он имел свои слабости…
Они жили в горах, в бамбуковых рощах, где даже императорские указы теряли силу. Туман там висел, как шёлковые занавеси, а ветер напевал древние песни, которым было больше веков. Больше чем самой империи Да Чэнь. Клан не кланялся никому. Они служили только мечу и справедливости. Их воины могли убить одним движением пальца и воскресить одним словом, если верить легендам.
Через год после того, как девочку отправили в клан Нин, супруга Ван приказала сжечь его дотла. Тысяча солдат окружила бамбуковые рощи. Факелы полетели в сухие листья, и пламя вспыхнуло, будто кто‑то выпустил наружу гнев древних духов. Ветер раздувал огонь, и он поднимался к небу, как огромный багровый цветок, пожирающий всё на своём пути.
Говорят, в ту ночь рыбы в реке Цзинь стали чёрными от сажи. И три дня никто не ловил рыбу в столице. Люди шептали, что это запах проклятия, павшего на дом императора.
Ван Цзян сидел в своих покоях, пил вино из нефритовой чаши и смотрел на портрет Нин Юэхуа. Её глаза на свитке мягко улыбались, будто не знали о боли, предательстве и огне, пожирающем её род.
Когда он узнал о деяниях супруги, то не сказал ни слова. Не пошевелил пальцем. Потому что власть стоила дороже, чем жизнь девочки, которую он проклял при рождении.
Но судьба не так проста. Прежде чем клан Нин был уничтожен, наставница Вэй успела вывезти ребёнка. Она спрятала девочку на границе, где горы касаются неба, а ветер поёт древние песни.
Где‑то далеко, Ван Цзян поставил чашу с вином на стол. Его взгляд задержался на портрете Нин Юэхуа. В груди что‑то дрогнуло, но он молчаливо отвел взгляд.
Снег всё падал, заметая следы прошлого. Но некоторые следы не стереть даже вечным снегам.
Шуан не знала ни лица матери, ни имени отца. Она росла среди простых людей, не зная своей судьбы.
Ей было пять лет, когда наставница Вэй впервые поставила её в стойку.
Это случилось на рассвете, в бамбуковой роще за старым храмом, где они прятались от ищеек императрицы. Роса ещё не высохла на листьях, и каждая капля сверкала, как маленькая звезда, упавшая с неба.
— Встань прямо, — сказала наставница Вэй. — Ноги на ширине плеч. Колени мягкие. Спина, как ствол бамбука: гнётся, но не ломается.
Маленькая Шуан попыталась. Но её тело не слушалось. Оно было слабым, неуклюжим, не привыкшим к дисциплине. Она упала в первый же миг, распластавшись на мокрой земле, и измазалась в грязи.
— Вставай, — спокойно сказала наставница.
Шуан встала. И снова упала. И снова встала. И снова.
Двадцать семь раз она падала в то утро. Двадцать семь раз поднималась. Наставница Вэй не подала ей руки ни разу. Она стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела.
— Почему ты не помогаешь мне? — сквозь слёзы спросила Шуан.
— Потому что в бою никто не поможет тебе, — ответила наставница. — Твои враги не будут ждать, пока ты поднимешься. Они будут бить. Бить, пока ты не перестанешь дышать. Поэтому ты должна научиться вставать быстрее, чем падать.
Шуан перестала плакать. Она сжала зубы и встала в двадцать восьмой раз.
И не упала.
В этот момент наставница Вэй впервые улыбнулась.
— Хорошо, — сказала она. — Теперь ты готова.
— К чему?
— К тому, чтобы научиться убивать.
Стиль «Ива в ночи» был старше самой империи Да Чэнь. Его создали монахи-отшельники, которые жили в горах и наблюдали за тем, как ветер играет с ветвями ивы. Ива не сопротивляется ветру. Она уступает, гнётся, танцует, и остаётся целой, когда могучие дубы падают с корнем.
— Твоя мать была мастером этого стиля, — сказала наставница Вэй, когда Шуан исполнилось семь лет. — Она могла убить десятерых одним движением. Но она никогда не убивала без нужды.
Шуан часами сидела на корточках у водопада, вдыхая холодные брызги, и училась чувствовать, как воздух входит в её лёгкие, как разносится по телу, как наполняет каждую клетку силой.
— Когда ты поймёшь, как управлять дыханием, ты поймёшь, как управлять смертью.
На втором году Шуан научилась двигаться.
Её ноги едва касались земли, оставляя следы не глубже, чем от упавшего листа. Она могла пересечь рощу, не сломав ни одной сухой ветки. Могла подкрасться к спящей цапле и коснуться её крыла.
— Твоё тело должно быть лёгким, как пух, — объясняла наставница. — Враг слышит тяжёлые шаги. Враг видит тяжёлую тень. А ты должна быть как ветер: все чувствуют его, но никто не может поймать.
На третьем году она впервые взяла в руки меч.
Меч был намного старше её. Его лезвие хранило следы сотен битв.
— Это меч Нин Юэхуа, — сказала наставница Вэй, вкладывая оружие в ладони Шуан. — Он пил кровь её врагов. Теперь он будет пить кровь твоих врагов.
Шуан взяла меч. Он был слишком тяжёлым для семилетней девочки. Её руки дрожали. Лезвие смотрело в землю, упираясь в неё, как старый больной, который не может идти без палки.
— Подними, — приказала наставница.
Шуан попыталась. Меч не поднимался.
— Я не могу, — прошептала она.
— Можешь. Твоя мать подняла этот меч, когда ей было пять. Она была меньше тебя. Слабее. Но она подняла.
Шуан посмотрела на меч. Потом на наставницу. Потом снова на меч.
Она представила мать, которую никогда не видела. Маленькую девочку с огромными глазами, которая стояла в этой же роще, держала этот же меч и не опускала его, даже когда руки кровоточили.
— Я не умру, — сказала Шуан. — Я буду жить. Ради неё.
Она подняла меч.
С первого раза.
Наставница Вэй отвернулась, чтобы девочка не увидела её слёз.
Каждый день, в течение следующих пяти лет, Ушуан наносила семь тысяч ударов.
Семь тысяч ударов. Каждый день. Даже когда она болела. Даже когда шёл снег и пальцы немели от холода. Даже когда после ранений из плеча сочилась кровь.
— Зачем столько? — спросила она однажды, когда её руки тряслись так сильно, что она не могла удержать чашку с рисом.
— В бою у тебя не будет времени думать. Твоё тело должно двигаться быстрее, чем твой разум. Твои руки должны помнить каждый удар, даже когда твоя голова пуста. Ты должна стать мечом. — ответила наставница Вэй
Шуан сжала зубы и продолжила.
К двенадцати годам её ладони превратились в сплошные мозоли. Кости пальцев загрубели и стали похожи на корни старого дерева. Шрамы на руках пересекали друг друга, образуя узор, похожий на иероглифы древнего языка.
Она больше не чувствовала боли.
Она чувствовала только ветер.
Когда Шуан исполнилось двенадцать, наставница Вэй сказала:
— Ты достаточно хорошо владеешь мечом. Теперь я научу тебя бить без него.
— Зачем? — удивилась Шуан. — У меня же есть меч.
— Меч могут отобрать. Могут сломать. Могут выбить из рук. А твои руки никто не отберёт. Никто не сломает. Никто не выбьет. Если, конечно, ты научишься ими пользоваться.
Техника «Пустой рукав» была секретом клана Нин. Её знали только трое: основатель клана, его лучший ученик и наставница Вэй.
— Смотри, — сказала наставница и ткнула пальцем в бамбуковый ствол.
Палец вошёл в дерево, как нож в масло. На стволе осталась дыра — идеально круглая, с ровными краями.
— Как ты это сделала? — прошептала Шуан.
— Сила не в пальце. Сила в концентрации. Ты должна собрать всю свою энергию, всю свою жизнь, всю свою смерть в одной точке, в кончике пальца. И тогда ты сможешь пробить не только бамбук. Ты сможешь пробить камень. Ты сможешь пробить сталь.
Шуан тренировалась три года.
Она пробила тысячу бамбуковых стволов, прежде чем её палец перестал ломаться о кору. Она пробила сотню камней, прежде чем костяшки перестали кровоточить. Наставница кивнула:
— Хорошо. Теперь ты готова к следующему.
— К чему?
— К «Поцелую лотоса».
«Поцелуй лотоса» был самым красивым и самым смертоносным приёмом в арсенале клана Нин.
Он не требовал меча. Не требовал силы. Он требовал только одного: точности.
Шуан училась этому приёму на лепестках цветов.
Наставница Вэй ставила перед ней ветку лотоса и говорила: «Ударь так, чтобы срезать только один лепесток».
Сначала Шуан срезала целые цветы. Потом, по два-три лепестка. Потом, по одному, но неровно, оставляя рваные края.
— Не годится, — качала головой наставница. — «Поцелуй лотоса» должен быть нежным. Как поцелуй. Ты касаешься горла врага, и он умирает, даже не поняв, как это случилось.
Шуан тренировалась ещё год.
Она срезала тысячи лепестков. Она научилась чувствовать движение воздуха, которое создавал её палец. Она научилась предугадывать, как качнётся цветок от ветра, и наносить удар за мгновение до того, как лепесток окажется в нужном месте.
Однажды утром она срезала один лепесток с первого раза.
Край был идеально ровным.
Наставница Вэй взяла лепесток, поднесла к свету и долго смотрела на него.
— Твоя мать гордилась бы тобой, — сказала она тихо. — Она была гением своего поколения. Но ей потребовалось на три месяца больше.
Шуан не улыбнулась. Она просто взяла следующий цветок.
Когда Шуан исполнилось пятнадцать, наставница Вэй отвела её в пещеру за водопадом, где хранились древние свитки клана Нин.
— Теперь я научу тебя последнему приёму, — сказала она. — «Танцу бабочки».
— Почему последнему?
— Потому что после него не учат ничему. Потому что этот приём, не для победы. Он для смерти.
«Танец бабочки» был запретным знанием. Его запрещали даже внутри клана Нин, потому что он требовал слишком высокой платы. Воин, использующий этот приём, сжигал свою жизнь, всю, без остатка, за несколько мгновений сверхчеловеческой скорости и силы.
— Это приём отчаяния, — объясняла наставница Вэй. — Когда тебе нечего терять. Когда ты почти умерла, но еще можешь стоять на ногах. Тогда ты можешь станцевать «Танец бабочки». И убить всех, кто стоит на твоём пути.
— И умереть?
— И умереть. Но красиво. Как бабочка, которая сгорает в пламени свечи.
Шуан смотрела на свиток. На нём была изображена женщина в белом платье, парящая в воздухе. Её меч был размыт в движении, казалось, у него было десять лезвий. Её лицо было спокойным. Почти счастливым.
— Покажи мне, — попросила Шуан.
— Нет, — отрезала наставница. — Я покажу тебе только теорию. Только если придёт время, ты сможешь его увидеть. А я молю богов, чтобы это время никогда не настало.
Она научила Шуан движениям. Шаг влево, разворот, выпад. Всё это было похоже на обычный танец. Но в конце каждого движения тело на секунду замирало, и в этой паузе чувствовалась пустота… Та самая, куда уходит жизнь, когда её сжигают.
— Запомни, — сказала наставница. — «Танец бабочки» — это прощание. Если ты когда-нибудь его используешь, не забудь попрощаться со всем, что любишь. Потому что ты больше этого не увидишь.
Шуан запомнила.
Но не послушалась…
Наставница Вэй дала ей последний урок.
Они стояли на краю обрыва. Внизу, в сотне чжанов, шумела река. Вода была холодной и быстрой.
— Прыгай, — сказала наставница.
— Что? — Шуан не поверила своим ушам.
— Прыгай вниз. Ты должна научиться выживать. Это самое важное, чему я могу тебя научить.
— Но я разобьюсь!
— Нет. Твоё тело помнит. Прыгай.
Шуан закрыла глаза и прыгнула.
Она летела вниз, и ветер свистел в ушах, и камни приближались с ужасающей быстротой. Но в самый последний момент её тело сделало то, чему она не училась сознательно: оно развернулось в воздухе, сгруппировалось, ударилось о воду под правильным углом, и вошло в реку, как стрела, почти не почувствовав удара.
Она вынырнула через несколько мгновений.
Наставница Вэй стояла на краю обрыва и смотрела на неё сверху.
— Теперь ты готова, — крикнула она. — Ты знаешь всё, что нужно знать. Дальше ты будешь учиться только у жизни. А жизнь — самый жестокий учитель.
Шуан выбралась на берег, дрожа от холода.
— Я не хочу учиться у жизни, — сказала она.
— Никто не хочет, — ответила наставница. — Но жизнь любит играть с судьбами людей.
***
Сейчас, в час, когда луна висит низко над горизонтом, а снег падает, заметая следы, она стоит на перевале, с мечом в руке и кровью на пальцах. Ветер шевелит её волосы, бамбук шепчет что‑то на древнем языке, а где‑то вдали слышится крик одинокой птицы.
Она не знает, почему за ней охотятся. Не знает, что её судьба сплетена с судьбой империи, как нити шёлкового ковра.
А в покоях, где стены увешаны свитками с мудрыми изречениями, Ван Цзян смотрит на портрет молодой наложницы. Его пальцы сжимают нефритовую подвеску — последний дар Нин Юэхуа.
Глава 1
«Стертый иероглиф не прочесть глазами, но кисть, привыкшая к его чертам, сама начертит верный путь во мраке. Истинная суть подобна луне: даже спрятавшись за густыми тучами, она не перестает быть собой».
Я открываю глаза, и мир вокруг расплывается, как тушь на мокрой бумаге.
Я делаю вдох, и кажется, будто мне в легкие медленно вливают расплавленный свинец. Горло издает тихий, жалкий хрип. Пытаюсь пошевелиться, но мое тело мне не принадлежит.
Тяжелый запах терпких целебных трав, жженой полыни и железистого душка сгустившейся крови бьет в нос, вызывая тошноту.
Медленно, с колоссальным усилием приподнимаю налитые свинцом веки.
Надо мной колышется тусклый, серый полог военного шатра. В медной жаровне неподалеку шипит и плюется влажный древесный уголь. Каждое крошечное движение отзывается пылающей агонией. Моя грудь, живот, плечи — все туго стянуто льняными бинтами, насквозь пропитанными горькой бурой мазью.
Я лежу на походной койке, укрытая грубыми звериными шкурами. Спина чувствует неровности земли, прикрытой лишь тонкой циновкой. В воздухе стоит густой, удушливый запах: гари, немытых тел, дешевого масла для светильников и острого железного привкуса крови.
Кто я?
Пытаюсь пошевелить рукой, и это простое действие превращается в пытку. Мышцы словно превратились в труху. Я подношу ладони к лицу. Они чужие. Длинные пальцы, стертые подушечки, мозоли у основания большого и указательного пальцев. Такие бывают у тех, кто годами не выпускает из рук тяжесть.
Я не помню своего имени. Это осознание впивается в грудь ледяной иглой. В голове абсолютная, звенящая пустота. Это не просто забывчивость, это пропасть. Я пытаюсь нащупать хотя бы один образ из воспоминаний, которых больше нет. Ничего. Только белый шум и этот проклятый запах гари.
Я сажусь, и мир покачивается, будто лодка на неспокойной воде. Руки дрожат. Я сжимаю пальцы, разжимаю. Они подчиняются, но будто не принадлежат мне.
Что со мной случилось? Где я?
Я смотрю на свои ладони.
На них кровь. Засохшая, чёрная, въевшаяся в трещины кожи. Моя? Чужая? Я подношу ладонь к носу. Запах железа такой сильный, что у меня кружится голова.
Я не помню, чья это кровь. Я не помню, сколько мне лет. Двадцать? Тридцать? Меньше? Мои руки в шрамах, мозолях, обломанные ногти. Точно не определить возраст… Но кожа на лице, кажется, ещё молодая. Я провожу пальцами по щеке. Гладкая. Холодная.
Я не знаю, красивая я или нет. Не знаю, есть ли у меня семья. И не знаю, есть ли у меня враги.
Снаружи внезапно доносится лязг стали и грубый мужской окрик.
Мое тело реагирует быстрее, чем затуманенный разум успевает осознать происходящее. Мышцы груди рефлекторно сжимаются, игнорируя дикую боль, а правая рука молниеносно дергается к бедру, туда, где инстинкт ожидает нащупать рукоять ножа.
Я замираю. Рука пуста. Оружия нет. Мое тело трясется от невероятной слабости.
Опускаю снова взгляд на свои ладони. Тонкие, пожелтевшие пальцы, огрубевшие мозоли у оснований.
Я погружаюсь в себя, пытаясь найти ответ, и внутри открывается черная, бездонная пропасть. Пустота настолько оглушающая, что мне становится страшно. Я словно выжженный дотла храм, от которого остался лишь пепел, уносимый ветром.
Лишь в самых глубоких, темных уголках моего разбитого разума всплывает единственный, размытый образ: холодный серебристый свет и окровавленный снег.
Паника поднимается изнутри, как тёмная вода во время наводнения. Я хватаюсь за грудь, дышу часто, прерывисто. Ладони потеют. В горле ком, который не проглотить.
«Успокойся, — шепчу я себе. — Дыши. Просто дыши».
Я осматриваю себя. Простая одежда из грубого льна, местами порванная и заштопанная. На запястьях следы от верёвок. На левом предплечье свежий порез, уже затянувшийся тонкой корочкой.
Шатер вокруг меня солдатский: деревянные стойки, натянутая ткань. У стены расположен кувшин с водой и чашка. Рядом, на стене висит боевой меч, с портретной рукоятью.
Ноги не держат, я падаю на колени, и боль вспыхивает в боку с новой силой. Пол холодный, земляной, покрытый циновкой. Я прикусываю губу, чтобы не закричать. Металлический привкус крови на языке знакомый. Будто я ощущала её тысячу раз.
Я подползаю к стене. Протягиваю руку. Пальцы сами находят правильное положение. Большой палец ложится на гарду, остальные обхватывают рукоять. Лезвие выходит из ножен плавно, без скрипа. Шёлк и сталь не издают звука, когда их разлучают правильно.
Я поднимаю клинок перед собой, поворачиваю лезвием к себе. И в отражении вижу незнакомку: длинные черные волосы, тёмные глаза, широко раскрытые, ссадина на скуле, губы, белые, болезненные.
Это я. Но я её не узнаю.
В голове мелькает обрывок… Шелест бамбука на ветру. Тысячи зелёных мечей, качающихся в такт невидимой мелодии. Солнечный свет пробивается сквозь листья, оставляя на земле кружево теней. Запах влажной земли и крови. Чей-то голос — тихий, усталый, женский: «Твоя рука должна быть быстрее твоей тени».
Но прежде чем я успеваю ухватиться за воспоминание, оно ускользает. Тает, как утренний туман под лучами солнца. Я остаюсь с пустыми руками и звоном в ушах.
Снаружи доносится приглушенный гул. Ржание лошадей, лязг металла о металл, резкие выкрики. Я определенно в военном лагере. Но почему я в этом так уверена? С трудом поднимаюсь на ноги, опираясь на меч.
Внезапно тяжелый полог шатра резко откидывается. Внутрь врывается ледяной сквозняк, принося с собой запахи сырой земли и мокрой шерсти.
Свет из открытого прохода слепит меня, бросая длинную, суровую тень на ткани шатра. Внутрь тяжело и уверенно шагает мужчина. Высокий, с прямым взглядом, в глазах мелькает насторожённое любопытство.
Он входит не торопясь. Словно весь мир должен ждать, пока он соизволит сделать шаг.
Воздух в помещении мгновенно густеет, словно его аура вытесняет весь кислород. Я замираю, боясь сделать даже вдох. Каждая клеточка моего израненного тела кричит о колоссальной угрозе. Мои разрушенные внутренние меридианы ощущают подавляющую мощь этого человека.
Я резко оборачиваюсь.
Меч в моей руке взлетает сам собой. Лезвие описывает дугу и замирает остриём в сторону входа. Моё тело среагировало инстинктивно. Ноги расставлены на ширину плеч. Левый локоть согнут, прикрывая корпус. Клинок направлен прямо в грудь вошедшему.
— Не советую, — тихо говорю я.
Мой голос хриплый. Чужой. Как будто я не пользовалась им много дней. Или много лет. Про себя усмехаюсь, понимая свое ничтожное положение.
Юноша стоит на пороге, и моё тело вздрагивает так, будто встречает давнего врага. Или давнего друга. Я не могу различить. Инстинкты путаются, подавая противоречивые сигналы.
В тусклом свете жаровни я, наконец, могу рассмотреть его, и у меня перехватывает дыхание.
Его красота не человеческая. Она холодна, смертоносна и безупречна, как лезвие обнаженного императорского меча. Высокий, с широкими плечами, затянутыми в темный шелк, поверх которого надеты элементы черного чешуйчатого доспеха. Его лицо словно высечено искусным мастером из драгоценного нефрита. Точеные скулы выступают так резко, что, кажется, могут порезать бумагу. Прямой, аристократичный нос придаёт ему вид надменный и недосягаемый. Кожа безупречна. Ни единого изъяна, ни веснушки, ни шрама. Бледная, как первый снег на вершине горы.
Длинные волосы цвета воронова крыла забраны в строгую воинскую причёску. Они стянуты на затылке и скреплены тяжёлой серебряной заколкой в форме летящего дракона. Несколько прядей выбились из причёски и падают на лицо, придавая ему почти демоническое выражение.
Но самое пугающее в нём — это взгляд.
Идеальный миндалевидный разрез под бровями, которые взлетают вверх подобно парным клинкам, готовым к удару. В этих бровях стоит вечная угроза, постоянная готовность к битве. Цвет радужки настолько чёрен, что поглощает любой свет. Они не отражают пламя жаровни. Словно за этими глазами бездонная пропасть, в которой умирают даже звёзды.
В этих глазах нет ни капли сострадания.
В них стынет вечная зима.
И власть. Такая власть, которая не терпит пререканий. Которая не прощает.
Он смотрит на мой меч, направленный ему в грудь.
И улыбается.
Улыбка холодная, как утренний иней на лезвии. Глаза остаются непроницаемыми, как две чёрные бездны.
— Значит, соизволила открыть глаза, — говорит он.
Голос низкий. Бархатный. Тёплый, если слушать только тембр. Но слова в нём, холоднее зимнего ветра. Они режут слух, как ледяная плеть. Он не спрашивает. Он констатирует факт. Как будто моя жизнь, уже решённый вопрос, и он просто ждёт, когда я осознаю это.
Я молчу.
Не знаю, что сказать. У меня нет имени, чтобы представиться. Нет прошлого, чтобы оправдаться.
— Ты ранена, — продолжает он, делая шаг вперёд. Один шаг. Медленный. Тяжёлый. — Едва жива. Шестнадцать ножевых ранений, четыре из которых могли быть смертельными. Потеряла много крови. И всё равно хватаешься за меч? Как не разумно!
Он останавливается в трёх шагах от меня.
— Думаешь, что я твой враг? — тихо спрашивает он. — Или знаешь?
Я не опускаю меч.
— Я никого не помню, — говорю я. Странно. Внутри меня всё дрожит, но голос, нет. — Я не знаю, враг ты или друг. Я не знаю, где я. Не знаю, кто я. Я ничего не знаю.
Он смотрит на меня долго. Кажется прошла вечность.
В тишине я слышу, как потрескивают угли в жаровне. Как где-то за стенкой шатра ржёт лошадь. Как ветер шевелит ткань полога.
— Меч, — наконец говорит он. — Ты украла его у хозяина шатра.
Он делает ещё один шаг.
— Этот меч стоит больше, чем твоя жизнь. И если ты не повесишь его обратно в течение трёх ударов сердца, я прикажу отрубить тебе руки. Не потому, что ты шпионка. А потому, что ты посмела коснуться чужого оружия грязными руками.