И снег приносит чудеса

Глава 4.

Секретики

– Вы пока здесь постойте, я сама схожу, без вас, – Маруся сказала это настолько серьёзно, что Иван Силыч, замер на месте. Она освободила свою ладошку из его руки и шагнула в стеклянную дверь с надписью «Аптека». – Ничего личного, – улыбнулась она, обернувшись. – Только аскорбинки.

Иван Силыч давно привык к том, что Маруся в свои шесть лет, рассудительна не на шутку. Она спокойно могла поддержать разговор и о сложностях отношений мужчин и женщин, и политических протестах на Болотной, и о последней модели айфона.

– Детство у меня есть, вы не думайте, – серьёзно говорила она, предвосхищая вопросы взрослых. – Мама уверена, что я необычный ребенок, даже книжку пишет о воспитании. Все у нее советов спрашивают, вот и приходится её имидж поддерживать. Больше некому.

«Когда же возникли все эти разговоры об имидже, подумал Иван Силыч. Что было бы, если бы задумался он об этом раньше? Изменилась ли жизнь, была бы другой его личная дорожка?»

– Вы не замерзли здесь? – вывела Маруся его из задумчивости, хлопнув дверью аптеки. – Вот, угощайтесь, витамин «Цэ», берите две, врачи прогнозируют эпидемию гриппа «аш три эн два». Его, конечно, умеют лечить, но мало ли что.

– А ты откуда знаешь? – спросил Иван Силыч, начиная опасаться за свой интеллект.

– А вот это секрет, – серьезно сказала Маруся.

– Ух, ты, какая секретная! – улыбнулся Иван Силыч.

– Представьте себе! У нас, у девочек, множество секретиков – так мама всегда говорит.

Иван Силыч представил, какие секретики есть у Марусиной мамы Оли. Что он вообще знал о соседке из пятой квартиры? Молодая, сколько ей, ну лет тридцать, забористая, сразу видно. Он однажды наблюдал, как она с алкоголиками из соседнего подъезда разговаривала. Сразу было видно, что имеет большой опыт словесных перепалок. Говорит громко, с вызовом, уверена в себе, несмотря ни на что. Если бы не давняя дружба с Марусей, едва ли он нашел бы с ней общий язык.

– А давайте секретами меняться! Я вам расскажу, а вы мне. Мы в саду так постоянно играем. Согласны? – спросила Маруся, закутываясь в полосатый шарф.

– У меня скоро родится братик!

Иван Силыч удивился. Он видел Марусину маму еще сегодня утром, никакой братик там явно не был виден. Хотя у женщин всякое может быть, сегодня не виден, а завтра уже в колыбели.

– Да вы не подумайте! Братик – не мамин, а папин! Он нам на прошлой неделе звонил, рассказывал. Не понимаю, почему ему с мамой не живется.

«Все понятно», – подумал Иван Силыч. Марусиного папу он видел немного, но успел познакомиться. Тот полгода работал в банке, полгода жил за границей. Говорят, что они с Олей разбежались, едва поженившись. Игорёк явно не выдержал напористой невесты, но после развода с Олей они общались, как лучшие друзья. Видно было, что никаких близких отношений друг от друга им было и не надо.

– Ну, дядь Вань, давайте мне ваш секретик, а?

Это была просьба, которая поставила Ивана Силыча в тупик. Он мог, конечно, отшутиться и сказать, что-нибудь ребяческое. Но секрет у него был и непростой. Иван Силыч носил его глубоко в душе. Копаться в прошлом он боялся, поэтому даже обдумать по-хорошему, что произошло в его бурной молодости он не мог. А надо было. Надо.

***

Иван Корольков стал чемпионом области по боксу, ещё когда учился в институте. После его хука с левой устоять не мог никто. Корольков всегда вел бои примерно одинаково, изматывал противника наскоками, дразнил атакующими выпадами. Потом проводил серию ударов правой и, когда противник уже привыкал к повторяющимся атакам, внезапно наносил боковой удар левой рукой. Казалось бы, все примерно знали тактику Королькова, но, выходя на ринг, его противники, словно теряли логику действий и отбивались от Ивана в совершенном боксёрском хаосе. Тренеры делали ставки уже не на победу Королькова, а на минуту, на которой он уложит противника в нокаут. У Ивана точно был дар, во время боя его руки жили отдельной жизнью. Корпус, ноги – всё подчинялось стройной схеме движения по рингу и только руки были отдельно. Нельзя сказать, чтобы он был атлетично сложен. Худой, сутуловатый, нескладный, но размеру его кулаков завидовали многие.

Во дворе его любили приглашать на уличные разборки. Когда приходилось отстаивать право дворовых пацанов на футбольное поле на школьном дворе, неизменно приглашали Королька. Дворовые драки – зрелищнее любого бокса. Нет тебе здесь ни ужимок, ни прыжков, бей, как рука возьмёт. Круши, в кого попадёшь. Самое главное здесь не промахнуться по чужому, а не попасть под кулак своего. Если в разгар драки попадешь под кулак Королька – сам виноват. Смотри, куда лезешь. Дворовые пацаны его, конечно, уважали. Когда он приходил на футбольное поле, делёжка «чья очередь» сразу заканчивалась. Поздороваться с Корольком за руку считали за честь.

Иван вообще-то никогда в драку специально не лез, и агрессивным человеком не был. Его и в бокс занесло каким-то боковым ветром. Он хотел быть лепидоптерологом. Бабочки были его страстью. Но в школе открыли боксерскую секцию и тренер, увидев потрясающие способности мальчика, настоял на своем. Осознание того, как хрупок мир и мимолетна красота на чешуйках бабочек, изматывающая мощь и взрывная неожиданная сила на ринге – стали двумя составляющими характера Ивана Силыча.

В институте на него, конечно, обращали внимание девчонки. Красотой, понятное дело, он не отличался. В нем была харизма. Та самая незаметная, неуловимая сила обаяния, которая срабатывала именно в тот момент, когда нужно было ему. Он мог быть совсем незаметным в дружеской компании, а мог быть центром внимания и весь вечер «блистать на арене». Любовь случилась с Танечкой. По глупости, конечно. Отмечали очередное окончание сессии в студенческой общаге. Народу было много, кто откуда, к концу вечеринки уже никто не соображал. Танечка была красоткой. Явно старалась быть в центре внимания мужчин, и Корольку улыбалась больше всего. Как он оказался в её комнате, как проснулся в её постели, кто она вообще такая – Иван потом вспоминал с трудом. Расстались, шутили, договорились созвониться, встретиться. Всем было сладко, чего уж тут скрывать.

Через неделю за Иваном пришли. Танечка забеременела и чтобы замести следы своего откровенного блядства, указала на Королькова. Легенда её была до предела проста. Напился, приставал, ударил, изнасиловал. Свидетелей студенческой попойки нашлось множество. Все признались, что пили и валяли дурака, что Корольков схватил в охапку Танечку и к концу вечеринки, вынес ее из шумного зала. О том, что Танечку рвало прямо на ее красное кружевное платье и Иван решил помочь ей хотя бы умыться, смолчали все. Отпираться было глупо.

Для боксёра Королька удар был нокаутирующим. Изнасилование, статья, тюрьма, навечно испорченная репутация и изломанная жизнь. Для подающего надежды лепидоптеролога Ивана Силыча хрупкая жизнь дала трещину, такую же как на красной в белый горох чашке, из которой он каждый день в пять часов вечера пил чай.

Дело Королькова старались огласке не предавать. Шутки ли, один из студентов, подающих большие надежды, чемпион области, его и профессора, и тренеры боготворили. Ректор лично назначил его в именные стипендиаты. Ивана Силыча так быстро скрутили, что он даже с виновницей истории повидаться не смог. Может и переговорил бы, нашел выход из положения, женился бы, наконец. Семейные узы уж не страшнее тюрьмы. Но такой выход ему никто не предлагал, родители Танечки окончательно заявили об изнасиловании и ни на какой компромисс не соглашались. По институту пошли слухи, что боксер оказался не промах, давно баловался молодыми девчонками. Кто-то утверждал, что в баре на окраине города в пьяной драке Корольков даже убил бармена и теперь следователи собирают улики и свидетельства, чтобы повесить на Королька еще и умышленное убийство, а за это ему грозит вообще до пятнадцати лет тюрьмы.

Иван Корольков за всю свою недолгую боксерскую карьеру в нокауте не был ни разу. Но тут его состояние напоминало последствия рокового удара. Звуки доносились до него, будто сквозь пелену, тягучие долгие, отдающиеся странным эхом. Цвета поблекли, мир стал серым и чужим. Любые слова тяготили его и вызывали страшные головные боли. Хотелось молчать и думать, но от мыслей становилось еще страшнее. Что? Как? Куда? Зачем? И, самое главное, что делать? Вопросы, которые ему раз за разом задавали на допросах у следователей, впечатывались в голову гвоздями. Удар за ударом, планомерно, ритмично. Не давая времени на обдумывание и принятие решений.

Пока шло следствие и Королек с трудом, превозмогая отвращение, постигал порядки следственного изолятора. Пришло новость, раздавившая его окончательно. Танечка, пока суть да дело, сделала аборт. Причем операция прошла, конечно, подпольно, в тайне от родителей. И, конечно, с осложнениями. С большой потерей крови Танечку пришлось срочно госпитализировать уже в официальную больницу. Пара дней в реанимации, героиню спасли. Но для Ивана Силыча это стало нокаутом, от которого он встать уже не мог. Мало того, неожиданно для себя почти стал отцом. А теперь еще и, так или иначе, Иван оказался причастен к убийству нерождённого младенца. Иван, который в ладонях, осторожно, чтобы не поранить, каждую бабочку был готов часами носить на руках. Который в полевых экспедициях лишний раз боялся наступить на цветок мать-и-мачехи, чтобы не нарушить хрупкое равновесие в природе. Иван, который и фамилией своей подчеркивал мимолетность всего сущего, не король ведь, а королёк. Так, взмах крыльев и легкий полет, а вовсе не доминирование и тяжесть.

Но судьба у Ивана Силыча на подарки была щедра. Танечка вышла из больницы и что-то щелкнуло в ее распутной голове, решила всю картину своего убогого мира изменить. Рассказала о новых подробностях того рокового вечера, когда чуть не стала мамашкой. А потом оживилась в его Вселенной новая орбита. То ли небесные силы оказались к Корольку благосклонны, то ли родители подключили всевозможные связи. Пока он в ожидании этапа уже сидел на узлах, выяснилось, что ребенок, который так неожиданно объявился в Танечкином чреве, вовсе не от Ивана туда прибыл. Аборт был произведен на поздних сроках, а если учесть, что Корольков с Таней только на вечеринке и познакомился, ну никак не мог он быть виновником происшедшего. Кто настоящий несостоявшийся отец, Таня не помнила, или просто не хотела говорить.

Учитывая беспокойство институтской общественности дело быстро замяли. Но клеймо на Иване Королькове осталось. В подробностях освобождения никто разбираться не стал. «Время такое, – подумали доброхоты. – Дали денег кому надо, отмазали парня. Чемпион – разве ж его не отмажут?» Но с тех пор на боксерском ринге Иван не показывался. Да и вообще постепенно ушел в тень. Кому будешь доказывать, что ты не верблюд? Судимость, изнасилование, аборт – было? Было! Что с того, что судимость сняли? Сейчас за деньги всё снимают. Несколько лет должно было пройти, чтобы жизнь Ивана наладилась, вошла в привычное русло, хоть и искривлённое слегка бурной жизненной рекой.

Это и был его секрет. Были и другие – жизнь секретов не жалела. Но разве расскажешь об этом шестилетней Марусе.

– Так что, секретик расскажете, дядя Ваня? – Маруся потянула за рукав. – Я же вам рассказала? Так нечестно.

– Расскажу, – сказал Иван Силыч, и приставил указательный палец к губам. – Только тс-с-с! Никому! Договорились?

– Честное слово! – прошептала Маруся.

– У нас в подъезде живут волшебники! – сказал Иван Силыч и очень серьёзно кивнул головой.

Глава 5.

Семнадцать котов

Первым с сольным номером выступал Октавиан Август. Начинал он выразительно, с утробным урчанием. Его важный бас предвосхищал хоровую партию и давал возможность соседям приготовиться к регулярной десятиминутной оратории. На часы можно было не смотреть. Все знали, что через десять минут в Москве будет три часа дня, в Париже час пополудни, в Нью-Йорке семь утра, а в Петропавловске-Камчатском – полночь. Кошки из десятой квартиры начинали свой обычный кошачий концерт.

Может показаться ужасным обстоятельством, что каждый час соседи вынуждены были слушать такие концерты. Но, во-первых, кошки из десятой квартиры были воспитанными существами и подавали голос только в промежутке между девятью утра и девятью вечера. Каждые три часа, перед приемом своей кошачьей пищи. Во-вторых, за много лет это стало настолько привычным обстоятельством, что соседи его попросту не замечали. Живут же люди рядом с аэропортами и железными дорогами, отключая свой внутренний слух именно на частоте взлетающих самолетов и грохочущих поездов. И к кошачьим руладам все постепенно привыкли. Тем более, что при правильном подходе им вполне можно было придать некоторую полезность. В девять утра соседи синхронно завтракали. Коты из десятой квартиры как бы напоминали, что для каши, кофе и бутерброда с маслом самое время. В двенадцать они сигнализировали о том, что солнце близко к точке зенита и даже если светило было скрыто за серыми тяжелыми тучами, всем было ясно, что в стране полдень. Что означает сигнал в пятнадцать часов, каждый решал за себя сам. Художник Баловнёв в это время замешивал краски для новой картины, Лариса Филипповна Королькова включала телевизор для просмотра дневного телевизионного сериала, Серафима Московцева примеряла новое платье, а профессор Демьян Петрович из тринадцатой квартиры переворачивал страницу в «Дивных повествованиях земли Линьнам». Кошачий зов в восемнадцать часов звал пенсионеров к вечерней прогулке с внуками перед ужином, а в девять вечера телезрители собирались для просмотра последних новостей в вечной программе российского телевидения «Время».

Хозяевами котов из десятой квартиры были благополучные супруги: бухгалтер Шмакова и технолог Шмаков. Нина Степановна Шмакова была женщиной видной, строгой и независимой. Свою независимость она начала отстаивать лет в семнадцать, когда никто и не собирался ограничивать её ни в чем. Но обладая уже тогда яркой комплекцией и зная всё о суровой правде жизни, Нина Степановна раз и навсегда решила, что никто и никогда не заставит плясать её под свою дудку. Среди всех своих подруг она вышла замуж последней, отвергнув не меньше десятка претендентов на руку и сердце. Одним из самых запомнившихся романов была история с милиционером Тяпочкиным. Высокий блондин, голубые глаза, узкий лоб и вечная улыбка до ушей – всё было прекрасно в милиционере. Но представить, что Нина Степановна до конца жизни будет носить фамилию Тяпочкина, она не могла. Приняв простую смену фамилии при замужестве за попытку домашнего насилия, с Тяпочкиным Нина Степановна рассталась без сожаления.

Была еще история с директором городского водоканала Поджигайло. Яков Францевич – одно это имя звучало, как ноктюрн. Сколько раз повторяла его Нина Степановна весенними ночами! Яков Францевич дарил такую сирень, которой завидовала вся бухгалтерия! Девочки из маркетинга искали лишний повод зайти в кабинет главбуха, чтобы посмотреть на цветы необычайной красоты. У Якова Францевича была одна слабость – он не любил кошек. «Как же так! – с сожалением вздыхала Нина Степановна. – Как можно не любить эти прекрасные создания, это высокое «мяу» и низкое «мур»! Решение было принято, как только дело дошло до предложения о замужестве. «Яков, если мы не сможем называть друг друга «котик» и «киска», наша семейная жизнь обречена!».

Кошки и коты были слабостью нрава и силой духа Нины Степановны. Как только на её жизненном пути возник технолог Гена Шмаков, вопрос о замужестве решился сам собой. Во-первых, Гена был председателем районного клуба фелинологов-любителей, а во-вторых, по счастливому стечению обстоятельства Гена тоже носил фамилию Шмаков. Это был знак судьбы, по крайней мере в вопросе смены фамилии можно было фактически остаться независимой. Однажды, поглаживая Гену Шмакова за ухом, Нина Степановна сказала «да» и долгая семейная жизнь бухгалтера Шмаковой и технолога Шмакова началась.

Октавиан Август был любимцем семьи и вожаком кошачьего семейства. Геннадий Петрович Шмаков вывез его из кошачьего приюта в Торре Арджентина, в Риме. Полный тёзка первого римского императора был котом вальяжным и добродушным, хорошо знал себе цену и понимал, что он хозяин положения. Летняя дача Шмаковых под Коломной меньше всего напоминала древнеримские развалины, но Октавиан Август и там смотрелся настоящим императором, возлежа у фонтана и лениво пережёвывая кусочки кошачьей еды со вкусом крольчатины под чесночным соусом. Зимой, когда кошачья колония перекочевывала в городскую квартиру, Октавиан Август первым осматривал гостей семьи, благосклонно разрешая переступить порог.

Строгая Нина Степановна только перед котами готова была жертвовать независимостью. Из строгой бухгалтерши за десять роковых минут, предшествующих кормлению котов, она превращалась в робкую итальянскую гаттару, с придыханием повторяя на все лады «кис-кис» и рассыпая по мискам вожделенную еду. Правда, эта метаморфоза прекращалась ровно через десять минут, в Нину Степановну вселялся дух контроля и учета, железной рукой она сгребала миски и почти на час доме устанавливались тишина и покой.

Тиберий, Гальба, Клавдий – эти коты были из одного помета, каждого из них Нина Степановна определяла по особым пятнам на правом боку. Самым сумасбродным котом, как и полагалось был Калигула. Два раза в год он исполнял песнь влюбленного фавна так грустно, что Нина Петровна готова была сама ему отдаться, лишь бы не слышать этого рыдающего гласа страждущего императора. Ни Аспазия, ни Археанасса, ни Гликерия не могли удовлетворить Калигулу. Это было под силу только бухгалтеру Шмаковой.

Рецепт этого странного действа она не рассказывала никому, даже технологу Шмакову. Три капли валерьянки пролить на голую коленку, затем немного лавандового масла растереть в ладонях, а затем Калигула сделает все сам. Важно только в такт распевать латинское: