Нескончаемая Лениниана. Сказки-малютки

Иллюстрация на обложке: автор А. Меринов, опубликовано в газете МК.

© Вячеслав Сорокин, 2021

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2021

Предуведомление автора

Из всех характеристик, данных этому человеку и мне известных, самыми адекватными мне показались две: И. Бунина и В. Шендеровича.

Первая:

«Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в самый разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее; он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек – и все-таки мир уже настолько сошёл с ума, что среди бела дня спорят, благодетель он человечества или нет?»[1]

Вторая:

«Ульяновский маньяк вычёркивал из жизни не людей, а целые сословия; он оперировал в расстрельном деле не фамилиями, а числительными…Он выпустил России кишки – и стоит себе по-прежнему на площадях её городов»[2].

История словно избрала Россию объектом для своих самых экстравагантных экспериментов. Труп Ленина посреди Красной площади и его бесчисленные статуи и изображения вполне вписываются в дух и характер исторического периода, который ныне переживает страна. От социалистических времён у всех осталось в памяти словосочетание самый человечный человек. Поначалу автор так и хотел озаглавить нижеследующее собрание текстов. Потом остановился на привычном: «Лениниана». Это собрание миниатюрных текстов о вожде плод многолетней (с перерывами) работы автора. Впервые часть текстов была опубликована в журнале «Континент» в 1978 году; позже последовали публикации в других печатных изданиях. Для данного издания большая часть текстов была переработана, часть публикуется впервые.

Брусника

Как-то компания большевиков отправилась в лес за брусникой. Вместе со всеми пошёл и Владимир Ильич. Брусники в то лето было видимо-невидимо! Большевики ходили по лесу и собирали её каждый в своё лукошко. Потом пришли в чей-то дом, выложили всё, у кого что было, на общий стол. Стали есть.

Брусника Владимира Ильича оказалась самая вкусная!

Канарейка

На день рождения Владимиру Ильичу подарили канарейку. Товарищи выбрали для него самую красивую и самую певучую канарейку. Увидев птичку, Ильич пришёл в негодование: «Выпустить канарейку сейчас же на волю!» Клетку открыли, но канарейка не улетала.

Она уже успела привыкнуть к Владимиру Ильичу.

Арбуз

Владимир Ильич делился с ближним даже тогда, когда ему самому не хватало. И сам делился, и других учил.

Однажды зимой, в январе месяце, он шёл на важное партийное собрание. Стоял трескучий мороз, а на Ильиче была только кепочка. Вдруг он увидел человека, который ел арбуз. Бедняга так и дрожал от холода: пальтишко на нём было дряхлое, а голова непокрыта.

– Вижу, товарищ, – сказал Ильич, – что у тебя нет шапки. Шапки нет и у меня, но есть кепка. Хочешь, поделюсь?

Человек обрадовался, и Владимир Ильич, достав из-за пазухи нож, отрезал себе большой ломоть арбуза. Приподняв кепку, он вежливо попрощался и пошёл дальше, с аппетитом кушая тот ломоть.

Так он поделился арбузом с совершенно незнакомым человеком.

Жареная курица

Купил как-то Владимир Ильич жареную курицу, принёс домой и стал есть. Вдруг к нему в гости пришли дети из детского сада. Владимир Ильич накрыл курицу газетой и сделал вид, что читает в этой газете очень интересную статью. Дети посидели и ушли, а Владимир Ильич сначала хотел доесть курицу, но потом передумал и съел только половину.

А другую половину оставил себе на ужин.

Старушка

Это сегодня, если вы не можете перейти через дорогу, найдутся добрые люди, которые вам помогут. А в царской России, как известно, перейти через дорогу было не так-то просто.

Однажды Владимир Ильич шёл по Невскому. Он уже прошёл почти весь Невский, как вдруг заметил одинокую фигурку старушки, которая явно желала перейти на другую сторону улицы, но боялась экипажей. Равнодушная толпа валила мимо, как будто её и не было.

Владимир Ильич бросился к старушке, ласково взял её под локоть и повёл на другую сторону улицы, делая свободной рукой знак экипажам, чтобы ехали медленнее. И хотя старушка изо всех сил упиралась и громко уверяла, что ей совсем не нужно на другую сторону улицы, Владимир Ильич всё-таки перевёл её. И уже только после этого пошёл по своим делам.

Вот таким он был всегда: уж если возьмётся за какое дело, обязательно доведёт его до конца!

Выигрышный билет

Как-то на ярмарке Владимир Ильич выиграл тысячу рублей по лотерейному билету, купленному у калеки, которого ему стало жаль: у бедняги не было ни рук, ни ног. Компания ему прислала письменное уведомление о выигрыше с просьбой прийти и получить деньги.

Ильич пришёл в негодование:

– Как же я пойду получать такие большие деньги? – размахивал он перед лицом Надежды Константиновны уведомлением. – Ведь есть в нашей партии товарищи победнее меня! Товарищ Петров, товарищ Иванов и мало ли ещё кто. Не-ет, я не пойду!

Так и не пошёл! Послал Надежду Константиновну.

Вторая лошадь

Нет для крестьянина большего несчастья, чем ежели корова не может растелиться. А для крестьянина-бедняка – тем более.

И вот у одного крестьянина-бедняка такое несчастье однажды приключилось. Крестьянин стал созывать родню. Пришли: деверь с зятем, сноха и свёкор. Свёкор как бывший ходок был лично знаком с Лениным. Он-то и подал совет отвезти корову на осмотр к Владимиру Ильичу.

И только корова услышала имя вождя, как тут же растелилась весьма симпатичного вида жеребёночком.

Была у крестьянина одна лошадь, а стало две.

Настоящий друг

Ильич, по словам его биографов, очень любил щупать простыни у Алексея Максимовича Горького. Придёт к нему, бывало, и первым дело хвать за простынь: не влажна ли? И уже только после этого поздоровается. И хотя простынь никогда не бывала влажна, да и не с чего ей было быть влажной, он никогда не забывал её пощупать.

Ведь он знал, как опасно было для Горького, страдавшего болезнью легких, спать на влажной простыни.

Конспиратор

Уже в пятилетнем возрасте Ильич начал заступаться за рабочих. Он ходил от фабрики к фабрике и давал им ценные советы и указания, как отстаивать свои права. Домой приходил усталый, падал в кроватку и тут же засыпал мёртвым сном.

Рабочие были рады, что у них появился заступник. Они толпами ходили за ним: каждому хотелось взять его на руки, приласкать, рассказать о своей нужде, о притеснениях хозяина.

Мама была в ужасе оттого, что сын занимается политикой, и пыталась отвлечь его новыми игрушками. Поначалу ей это удавалось, и тогда рабочие с тревогой спрашивали: «Что с ним? Почему его нет так долго? Уж не арестован ли?»

Но скоро маленький Володя научился распознавать мамины хитрости, и после этого не было случая, чтобы ему не удалось убежать к рабочим; а они уже ждали его за углом с конфетами, пряниками и другими вкусняшками.

Тогда в этой маленькой войне мама прибегла к такой хитрости: как только Володя надевал пальтишко, говоря, что идет погулять и вернётся под утро, она тут же сажала его на горшочек. Но и Володя был хитёр: едва мама выходила из комнаты, он вскакивал с горшочка и со всех ног убегал к рабочим! А около горшочка клал записочку: «Пошёл погулять. Вернусь под утро».

Полиглот

Один крестьянин, узнав, что Владимир Ильич вл аде – ет несколькими языками, тоже решил выучить парочку-другую языков. Но как это сделать в деревне? И он написал Владимиру Ильичу, прося совета.

Владимир Ильич немедленно приехал из Москвы, поговорил с крестьянином и, увидев в нём большие способности к языкам, пообещал устроить его после революции учиться.

Спустя лет восемь после революции, разбирая ленинские бумаги, обнаружили и запись о нашем крестьянине. Его тут же разыскали, одели в новый костюм и послали в Лондон учиться английскому языку. «Выучишь английский, – сказали ему, – поедешь в Париж учить французский. А затем в Рим, Мадрид и другие столицы. Полиглотом станешь».

Приехав в Лондон, крестьянин тут же попросил политического убежища. С тех пор он безвыездно живёт в Лондоне, работает в небольшой фирме маклером, носит шляпу и трость и довольно прилично говорит по-английски.

Так благодаря стараниям Владимира Ильича простой русский крестьянин стал полиглотом.

Чекушка

Один крестьянин-бедняк работал в поле. Дело было ещё при царе, и работал он не на себя, а на помещика. У этого помещика были огромные угодья, тогда как крестьянин земли вообще не имел, если не считать огорода. Работа была тяжёлая, и скоро крестьянину захотелось опохмелиться. Но в доме, как нарочно, ничего, кроме кваса, не было, потому что накануне его старуха нашла-таки чекушку, которую он припрятал от неё под печкой, и вылила содержимое в огород.

И вот крестьянин пришёл к Владимиру Ильичу, чтобы пожаловаться на старуху. Открыл дверь и обмер: Владимир Ильич стоял на ковре посреди кабинета и, улыбаясь широкой, доброй улыбкой, протягивал ему полную стопку! Крестьянин залпом осушил её, а Владимир Ильич налил ему вторую. А потом и третью.

В отношении старухи они договорились, что, если она ещё раз посмеет вылить что-то из припасов мужа в огород, Владимир Ильич вызовет её и строго с ней побеседует. Прощаясь с крестьянином, Ильич крепко обнял его и расцеловал в обе щёки.

И при этому незаметно сунул ему в карман непочатую чекушку, которую он накануне купил для него в винном магазине.

Морковка

– Знаешь, Володя, неудобно, – сказала по какому-то случаю Надежда Константиновна, – все знакомые большевики уже приглашали нас к себе на ужин, пора бы и нам их пригласить. Давай пригласим на завтра.

Ильич заколебался – такой ужин стоил денег.

– Хорошо, путь приходят, – сказал он. – Но – на завтрак.

– А сколько мне истратить, Володя: сто рублей, тысячу?

– Знаешь, Надя, если истратишь сто рублей, большевики всё съедят, а если тысячу – тоже всё съедят. Истрать-ка десять рублей.

Надежда Константиновна ослушаться не посмела, пошла на базар и купила морковку. Большевики явились на другое утро шумной компанией: пили чай, спорили о политике, шутили, ели морковку и к десяти разошлись по домам завтракать.

…С тех пор минуло немало лет. Одни большевики умерли сами, других расстреляли. А те, что ещё живы, скушали не один и не два пуда моркови.

Но ту морковку ни один не забыл. Та была самая сладкая.

Рецидивист

Была у дяди Гриши меховая шапка, и вот что из-за неё однажды приключилось: в получку он выпил да и надел шапку вождю на голову. Его памятник тут же, рядом стоял. То есть дело получалось, прямо скажем, политическое.

– Я же, – оправдывался дядя Гриша на суде, – нетрезвый был. Я гляжу – стоит человек без шапки. А кругом мороз. Холод. Нешто я так пройду? Я же с добрым умыслом.

Прокурор просил для дяди Гриши десять лет, но его пожалели и дали пять.

Быстро пролетело время, и вот дядя Гриша уже вышел на волю. Он тут же согрелся четвертушкой, потом ещё одной и увидел статую. Это писатель какой-то был, его тут поставили, когда дядя Гриша совсем пацаном ещё был. То есть получалось, что он был как бы его старый приятель. А была зима, февраль. Стоял мороз. Может, чья-то душа и не содрогнулась бы, но не дяди Гришина. Надел он на старого приятеля шапку и тут же возле заснул.

На этот раз влепили дяде Грише уже десятку – как рецидивисту. Потому что статуя опять Лениным оказалась. Того писателя, пока дядя Гриша сидел, расстреляли, а на его месте Ильича поставили. А дядя Гриша спьяну-то не заметил.

…Ныне дядя Гриша опять на воле. Старый уже и седой, а пьёт, как молодой! И опять в меховой шапке ходит. Но когда проходит мимо какой-либо там статуи, то крепко держится за шапку. Так, на всякий случай.

И ничего, не сажают его больше.

Обеденный талон

Один рабочий с Путиловского завода спросил Владимира Ильича, кушал ли он уже сегодня. «А кушали ли вы, товарищ?» – ответил Ильич вопросом на вопрос. И услышав, что рабочий уже кушал, тут же отдал ему свой обеденный талон: «Вы непременно должны покушать ещё раз, голубчик!»

Рабочий пошёл в столовую и получил на талон первое, второе и третье. А Владимир Ильич всё это видел и улыбался доброй, человечной улыбкой.

Его радовало, что этот рабочий покушает ещё раз.

Неприятный случай

С одним крестьянином-бедняком произошёл неприятный случай: он тяжело заболел венерической болезнью. А поскольку жена его была скупая и, кроме того, ей было обидно, что он ей изменил, то денег на лекаря она ему не дала. Крестьянину ничего другого не оставалось, как пойти к Владимиру Ильичу, чтобы попросить взаймы.

Каково же было его удивление, когда он, придя к Ильичу, увидел, что тот сидит в своём кабинете и уже поджидает его. Рядом с ним сидел знаменитый американский профессор, специалист по венерическим болезням. Он тут же вылечил крестьянина и не взял с него, по просьбе Владимира Ильича, ни копейки!

С тех пор крестьянин никогде не изменял своей жене.

Партбилет

На одном партсъезде случилась вот какая неприятность: у Ильича вытащили бумажник.

– Партбилет, партбилет! – застонал Ильич, хватив – шись бумажника. А о деньгах и не вспомнил! Известно: для коммуниста партбилет на первом месте, а деньги уже потом.

Вор между тем обнаружил, какую он сделал ошибку, и побледнел. Он даже деньгам не обрадовался. «Пропал я», – подумал он. И только он это подумал, как его схватили, повалили на пол и стали выворачивать карманы. Искали бумажник – из-за партбилета, ясное дело. Сорвали с него пиджак, увлеклись, и он дал дёру.

Часа через два он опять заявился на то же место и глазам не поверил: все ещё были заняты поисками бумажника! Партбилет валялся тут же, на него не обращали внимания. А бумажника не было.

– Куда же он подевался? – спрашивали большевики и переглядывались с изумлением. А вор стоял рядом и тоже изумлялся: куда же он подевался?

В самом деле – куда?

Закон Архимеда

Сидя как-то в ванне, Владимир Ильич сделал важное открытие о вытеснении физическими телами жидкостей. И хотя он с гимназических лет знал, что точно такое же открытие сделал Архимед, и тоже в ванне, ему приятно было осознавать, что он оказался не хуже того Архимеда. Товарищи по партии удивлялись и восхищались смелым полётом мысли Ильича.

Встал вопрос об опубликовании открытия. Вспомнили, что когда Архимед открыл свой закон, он голый побежал по улицам Сиракуз, крича по-древнегречески: «Эврика!», что значит «нашёл». Кто-то предложил, чтобы Владимир Ильич сделал то же самое. Проголосовали, и все, за исключением Владимира Ильича, который воздержался, поддержали предложение. То есть по принципу демократического централизма получалось, что надо было бежать.

Ильич заколебался. Но не мог же он поступить против принципа, который сам же выдвинул и обосновал! И тут его осенила такая мысль: «Как же я побегу голый по улицам, – сказал он, изобразив на лице искреннее изумление, – если я не знаю древнегреческого языка?» Большевики посовещались: аргумент был признан убедительным, и бег отменили.

Так и приписывают поныне честь открытия этого закона одному человеку, хотя на самом деле их было два.

Неисправный клаксон

Ехал Ильич в автомобиле. Шофёра он куда-то отпустил и вёл автомобиль сам. А клаксон был неисправный.

Тут, как нарочно, пешеход выскочил на дорогу. Стоит и смотрит, разинув рот, как Ильич на него едет. Что было делать? Ильич зашептал: «Товарищ, беги, а то беда будет!» Но тот не слышал.

И случилось то, что должно было случиться. Ильич, белее снега, выскочил из машины и бросился к сбитому пешеходу:

– Что же ты не бежал, товарищ?

– Я клаксон послушать хотел.

– Да клаксон-то неисправный! Я тебе шептал, чтобы ты бежал.

– Кричать надо было, а не шептать.

– Понимаешь, товарищ… не могу я на человека кричать. На собаку могу. Или там на курицу. На лошадь тоже могу, а на человека нет.

Но товарищ не слышал, он уже умер.

После этого случая Ильич стал учиться перед зеркалом кричать на человека: смотрел на себя и кричал: «А-а-а»! Но тут же краснел и умолкал.

Так и не научился.

Силач Петров

Когда уже стало ясно, что у большевиков с меньшевиками разлад и примирению не быть, меньшевики неожиданно пригласили Ильича отобедать. Ильич пришёл не один, а с силачом Петровым. Этот Петров когда-то работал в цирке – гнул подковы и поднимал за гривы лошадей. Мог бы и быка поднять, но это было опасно из-за рогов. Ильич и сам был начеку, и Петрову наказал смотреть в оба и водки не пить.

Им тут же поднесли две рюмашки.

– Нет, – сказал Петров, с тоской отводя взгляд, – я водки не пью.

Отказался и Ильич.

Подали обедать. Первого не было, только второе. Для Ильича подали сосиски с капустой, а другим – кому что.

– На всех сосисок не хватило, – пояснил повар, тоже прожженный меньшевик. Меньшевики ели и глядели на Ильича, словно спрашивая: что же ты не ешь? Это вкусно! Они все словно чего-то ждали. А Ильич думал: вкусно-то вкусно… Это, думал он, с одной стороны. А вот что в этих сосисках на самом деле?

Наконец он потянулся к тарелке, но Петров был начеку:

– Не кушайте, Владимир Ильич! Сначала я попробую.

Он запихал сосиски в рот, сжевал их и стал бледен, а Владимиру Ильичу сделалось любопытно, что теперь будет.

– Вкусно было? – спросил он, не зная, что сказать. Петров откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он бледнел всё больше, но не потому что умирал, а потому что осознал, что случилось что-то непоправимое.

– Очень вкусно, – выдавил он наконец.

Своим поступком он, можно сказать, подписал своё увольнение. В бумажке, которую ему дали, выгоняя, так и было написано: «Уволен за глупость».

Ныне Петров опять работает в цирке, но никто не называет его дураком. Напротив, отзываются о нём уважительно: «А это наш силач Петров. Он был у Ильича телохранителем и однажды спас ему жизнь».

И Петров слушает и одобрительно кивает головой.

Гроза

Такой жары ещё никогда не бывало в описываемых краях. От жары страдали все, а больше всего крестьяне из деревни Пироговки. Да и как им было не страдать? Не только давно посохли все хлеба, но жара подбиралась уже и к их огородам! А огород для крестьянина, какой он ни есть, – самое дорогое. И вот уже у одного посохли огурцы, у другого посохли на корню подсолнухи… К кому пойти, где попросить защиты от стихии?

Посоветовавшись, пошли к Владимиру Ильичу. Пришли, сели. Они не просидели и минуты, как Ильич уже вышел к ним – улыбающийся, с рукой, протянутой для пожатия. И не со всеми разом, а с каждым отдельно поздоровался и каждого подробно расспросил о погоде в Пироговке. А когда дошла очередь до последнего, тот сдуру и ляпнул: «Бог не посылает дождя». Ильич побагровел, но сдержал себя и начал терпеливо и со всеми подробностями разъяснять крестьянам, что Бога нет, а они его внимательно слушали. Закончил Ильич словами, что не Бог, а природа не посылает дождя.

С тяжёлым сердцем отправились крестьяне домой. Шли молча. Каждый думал о своём огороде, о детишках, которых надо кормить. И вдруг, когда они уже подходили к Пироговке, небо затянуло тучами, наверху что-то загрохотало, засверкало, и разразилась такая гроза, какой не помнят даже старики. Крестьяне, хотя и промокли до нитки, обнимались и плакали от радости: «Помог! Помог Ильич!»

С тех пор каждый раз, когда дело шло к засухе, делегация крестьян из Пироговки запрягала лошадь, а та уже знала дорогу и сама везла их, куда нужно. Крестьяне неровным строем входили в кабинет вождя, здоровались и разводили руками: «Природа не посылает дождя». И Ильич всегда хвалил их за то, что они неверующие, и обещал помочь, когда будет время.

И ещё не было случая, чтобы он не сдержал слова: через день-два, через неделю или через месяц небо над Пироговкой заволакивало тучами, что-то сверкало и грохотало, и разражалась такая гроза, какой не помнят даже старики.

Деньги пахнут

Человека всегда можно узнать по его отношению к деньгам. Владимир Ильич часто бывал в Монте-Карло, и, хотя не раз путь его лежал мимо знаменитого игорного дома, он обходил его стороной: не любил денег и всего, что с ними связано.

Но однажды совершенно неожиданно для себя он оказался в одном из залов этого дома, прямо рядом с большим зелёным столом, на котором крутилась рулетка. По сторонам его облепили жадные лица. Все жаждали одного: выигрыша, денег!

Владимиру Ильичу тут же сделалось плохо, и он упал без сознания на глазах у всех. Позвали врачей. Те сначала предположили, что у него закружилась голова от вида крутящейся рулетки, но, произведя анализ мочи и кала иностранного гостя, единодушно пришли к выводу, что ему стало плохо от запаха денег.

Вот и говорите после этого, что деньги не пахнут!

Царский автомобиль

Когда расстреляли царя, от него остался автомобиль. Увидев его в царском гараже, Ильич ахнул.

– Какой прекрасный автомобиль!

– Это Роллс-Ройс, – сказали ему.

– Молодцы английские рабочие! Прекрасный Роллс-Ройс!

И он задумался, что делать с автомобилем. Кому-то надо было его отдать, но кому?

– Скажи-ка, братец, – Ильич взял за пуговицу рабочего гаража, первого, какой ему попался, – кому, как ты думаешь, отдать автомобиль?

– Да хоть мне! – осклабился рабочий.

Ильич засмеялся:

– Нельзя, – сказал он. – Тогда у тебя будет автомобиль, а у других нет.

Но как он ни прикидывал, а выходило, что кому ни отдашь, кто-то другой будет обижен. Можно было бы племяннику его отдать, но тогда скажут: «Ай-ай-ай, отдал автомобиль племяннику!» Да и нет у него племянника. А что, если укатить на нём в Германию и отдать там безработному? Бедняга уже всякую надежду потерял и думает: эх-ма, скоро окочурюсь! Тут-то ему и сказать: ты, мол, погоди окочуриваться, на-ка вот тебе лучше автомобиль. Но опять же: безработных в Германии видимо-невидимо, а автомобиль один. А не махнуть ли на нём в Африку? Там такой автомобиль ещё никогда не видели. Прыгать будут вокруг него, плясать. Шаман придет. Но только вдруг он и заберёт себе автомобиль? Шаману в Африке никто прекословить не посмеет.

И тут Ильич подумал: а почему бы не взять автомобиль себе? Ай-ай-ай, чуть не отдал такой прекрасный автомобиль шаману, а сам бы потом пешком ходил!

И Ильич взял автомобиль себе.

О себе он, как всегда, подумал в самую последнюю очередь.

В ночь под Рождество

Однажды между двумя старыми большевиками разгорелся спор: один утверждал, что он видел Ленина в 1917 году, в ночь под Рождество, в Нью-Йорке. По его словам, Владимир Ильич всю эту ночь гулял по Бродвею с американскими детьми, которых очень любил. Другой утверждал, что собственными глазами видел, как всю эту ночь Владимир Ильич гулял в Москве, по Тверской, с русскими детьми, которых он любил уж во всяком случае не меньше, чем американских. Оба были когда-то ближайшими соратниками Ильича, оба были известны своими воспоминаниями о нём, и ни в местную, ни в центральную печать ничто об их споре не проникло. Тем настойчивее каждый выступал на закрытых партийных собраниях, требуя справедливости.

И вот, выступив как-то на одном таком собрании, один из них неожиданно умер. Потрясённое собрание тут же большинством голосов решило, что это он видел Владимира Ильича в 1917 году в ночь под Рождество. Тогда второй большевик от огорчения, что мёртвому поверили больше, чем ему, тоже умер.

Так ушли из жизни два старых большевика, два верных соратника Ленина, один из которых видел его в 1917 году, в ночь под Рождество, в Нью-Йорке на Бродвее, другой – в Москве, на Тверской.

Сам виноват

Санька Бубнов был из пьющих мужиков. Не то чтобы он пил много, но и не мало. Как-то он напился и разошёлся: «Эх-ма! – кричит. – Однова живём!» Рубаху на себе порвал. Его унимают, а он ещё пуще расходится. И до того дошёл, что вспрыгнул на бочку и стал орать, что хочет жить, как Ленин.

– Не хочу жить в халупе, хочу как Ленин жить!

Его уговаривают:

– Ленин-то не лучше твоего живёт. Скромный он человек во всём. Это всем известно.