Особняком. Книга вторая

5. Предательство

Начался новый учебный год. Гриша поступил на радиофак и тут же перевёлся на заочное отделение, чтобы учиться на дому. Маргарита перешла на второй курс и приступила к учёбе. А Николай Яковлевич стал преподавать на новом месте. Поначалу он прилетал домой каждые две недели, потом раз в три, а на январские праздники он уехал в Англию на конференцию, один. Это был первый Новый год, когда Вера Павловна отмечала праздник без мужа. В начале февраля, когда он приехал на выходные домой, женщина заметила явные изменения в любимом муже. Новый взгляд, новый запах, новые слова в лексиконе, новый стиль в одежде и новая, незнакомая ей самовлюблённость, что-то еле уловимое, но явно чужое приехало с ним. Через неделю после отъезда Николай Яковлевич позвонил и сообщил, что до конца месяца не приедет домой, у него аврал на работе.

– Коля, у тебя появилась другая женщина? – просто спросила Вера Павловна.

В трубке замолчали.

– Это так? – снова спросила женщина.

– Вера, я понимаю, это нечестно по отношению к вам, но я, похоже, снова влюбился, – ответил мужчина. – Она внесла в мою жизнь новую струю. Она моя студентка – выпускница. Вера, извини, я знаю, что виноват, но я не искал перемен, всё как-то само произошло, и я не устоял.

– Удачи тебе, Коля, – произнесла женщина и положила трубку.

С этого дня жизнь Веры Павловны перевернулась – из уравновешенного, уверенного врача она превратилась в нервную женщину, мучившую себя бесконечными упрёками. Она целыми днями с утра до вечера находилась в больнице, брала ночные дежурства. Вера Павловна, потеряв почву под ногами, жила на антидепрессантах, только так она могла уснуть ночью, а утром вытаскивала себя из кровати огромной дозой кофеина. Рита не видела особых перемен в матери, сдав сессию, она помогала Грише с зачётами, у заочников сдача экзаменов происходила намного позже, поэтому девушка приходила домой лишь переночевать. Но когда Вера Павловна, подхватив грипп, слегла в постель, только тогда Рита заметила на лице матери и худобу, и бледность, и тёмные круги под глазами. Ритка тут же принялась лечить её, накупила лекарств, сварила куриный бульон и брусничный морс. Она не могла припомнить, чтобы мама когда-либо болела, да ещё с такой высокой температурой. Градусник показывал пугающие цифры на шкале, и Маргарита несколько раз хваталась за трубку, чтобы вызвать скорую, но Вера Павловна всякий раз её останавливала, уверяя, что организм сам справится и что в больницу она не поедет, она сама врач и может лечиться на дому. Единственным существом в квартире, которое не страшилось гриппа, был кот Мотя. Он приходил в комнату к Вере Павловне, забирался к ней на кровать и, пробираясь, укладывался на грудь.

– Мотька, ты тяжёлый, как бегемот, – смеялась женщина, – я не могу дышать, ты переломаешь мне рёбра.

Женщина снимала его с груди и укладывала рядом, но Мотя с настойчивостью и усердием карабкался обратно, отчего женщине приходилось переворачиваться на бок. Мотя недовольно мяукал и уходил жаловаться на несговорчивую пациентку Рите.

Провалялась Вера Павловна, гриппуя, в постели десять дней, за это время Рита Бабушкина появилась в институте пару раз, на практических занятиях. Немного окрепнув, Вера Павловна встала на ноги и тут же отправилась на работу. Плановые операции во время её болезни проводились, но сложные, к которым готовили пациентов под присмотром Веры Павловны не одну неделю, откладывались до её выздоровления. Родители, не желая рисковать, ждали её возвращения, наперёд зная, что она сделает всё возможное и невозможное, чтобы спасти их ребёнка. И Вера Павловна, чувствуя вину за потерянное время, вместо двух запланированных пациентов оперировала троих. Женщина часами стояла за хирургическим столом. Только там она не думала о предательстве, одиночестве и необходимости кардинальных перемен в своей собственной жизни.

Однажды за ужином, раскладывая по тарелкам только что сваренные вареники, купленные в магазине, Вера Павловна неожиданно спросила дочь:

– Рита, а может, мы не поедем с тобой в Москву, а останемся жить здесь?

Сунув горячий вареник в рот, Ритка поперхнулась от услышанного.

– Мам, у тебя неприятности? Что-то случилось на работе? – спросила девушка, обжигаясь горячим тестом с грибами.

– Работы и правда много. Столько нужно всего успеть, столько доделать, не могу я всё бросить и уехать. Сейчас не могу.

– А папа как же? Он же надеется на нас.

– Он тоже живёт работой, мечтает наверстать упущенное, ему надо дать время, чтобы он или нашёл себя на новом месте, или вернулся.

– Мама, ты же говорила, что любишь и должна поддерживать, помогать ему.

– Люблю и хочу поддержать, но он должен сам определиться, что для него главное, а что нет. Поживём и увидим, как всё сложится, чего торопиться.

Ритка и сама хотела остаться в городе, она только нащупала то, чем хотела заниматься в жизни, избавилась от неуверенности и неопределённости в выборе профессии, а тут неожиданный переезд. Ей нравилось зависать в компах и писать проги1[1], за ними она видела будущее, и способности к этому у неё были, до мидла2[2] она ещё не доросла, но джуном3[3] была стопроцентным, а тут ещё Гришка – лучший друг, разделял её страсть к компьютерам. Разве можно всё это оставить? Мама однажды в разговоре сказала одну простую вещь, которая запала Ритке в голову.

– Я часто общаюсь с современными детьми и вижу, что они совсем перестали читать книги, но как все дети, они не перестали верить в сказки и хотят видеть себя супергероями, погружаясь в компьютерные миры. Так почему нельзя делать добрые, познавательные и развивающие игры, вместо кровавых стрелялок, почему создатели игр не подходят к ним с такой же ответственностью, как писатели к созданию хороших книг. Ритка, обещай мне, что твои игры будут вытаскивать только самое лучшее из души ребёнка, – смеясь, говорила женщина, – и если ты создашь такую игру для больных детей, я первая стану выбивать из министерства деньги на её покупку.

Ритка смеялась, мотая головой:

– Хорошо, мамочка, эту до простоты гениальную идею я постараюсь воплотить в жизнь и написать крутую прогу. А пока я создаю только «Мобилки»4[4] с простым геймплеем5[5] и гейм-дизайном, правда с русским интерфейсом. Но я учусь, так что начинайте копить лавэ6[6].

– Опять ты, Ритка, своими словечками козыряешь, просила же. Нормальный человек из твоей белеберды ничего не поймёт. А если я начну изъясняться на медицинском языке, а папа сыпать экономическими терминами, как мы будем понимать друг друга? Условились же дома говорить на языке Толстого, Достоевского и Пушкина, а ты опять скатываешься на свои компьютерные словечки.

– Всё, всё, вводим локдаун7[7] на IT- сленг, – смеясь, соглашалась Ритка, – больше не буду так говорить. Ты бы слышала наших пацанов на курсе, вот где краткость – сестра таланта. Мне такое не осилить, я, как девочка, использую самый минимум, чтобы просто быть в теме. Стараюсь говорить, как преподы в универе, понятно и развернуто.

– И в кого ты у нас такая продвинутая? С виду тургеневская барышня вроде. Ладно, Рит, насчёт детской игры, ты мне почти пообещала, но пробивать бюджет начну по факту, а то мне ваши закорючки на бумаге не очень понятны, – улыбаясь, отвечала женщина.

После таких разговоров Ритка с новыми силами бралась за учёбу, она записывала свои идеи по созданию новой игры в особую тетрадь. Девушке хотелось, чтобы она была необычной, с интересной историей, новой архитектурой и стилизованной графикой.

Даже через две недели после выздоровления Вера Павловна выглядела болезненно. Поначалу худоба делала её лицо точёным и аристократичным, теперь добавляла возраста и угрюмости. Щёки женщины впали, под глазами легли не проходящие тёмные круги. Вера Павловна стремительно теряла вес, словно жизнь реально покидала её тело. Сначала Ритка думала, что мама худеет к поездке в Москву, но через две недели происходящие перемены стали пугать девушку. Но Вера Павловна не разделяла опасений дочери, она полностью отдавалась работе – не высыпалась, забывала поесть, держалась на крепком кофе и энергетиках, стараясь заполнить внезапно возникшую в душе пустоту любимой работой.

Надев чистый халат, Вера Павловна отправилась в операционную в третий раз за день. Плечи ломило, а руки немели на весу, но операция предстояла несложная – перелом ноги, необходимо было вкрутить в кость несколько пластин, соединив её в единое целое, а после аккуратно зашить. Женщина сделала надрезы, собрала кость и вкрутила шурупы, оставалось зашить рану. Вера Павловна склонилась над швом, и вдруг на вдохе у неё резануло в груди, женщина, задержав дыхание, нагнулась вперёд и замерла. Боль не отпускала, не давала вздохнуть, следующий удар, словно током, пришёлся в левую лопатку, отчего пинцет с тампоном вывалился из рук. Женщина медленно выдохнула, тут же вдохнула, и боль сжала грудную клетку в тиски. Вера Павловна присела, подняла сощуренные от боли глаза и на выдохе прошептала:

– Шейте красиво, проверю…

Вдохнув третий раз, женщина повалилась на столик с инструментами, теряя сознание.

Когда Вера Павловна открыла глаза и сфокусировала взгляд на лице доктора, то услышала неутешительный диагноз:

– Ну что, голубушка, во время операции у вас случился инфаркт с внезапной остановкой сердца, совсем вы не бережёте себя, Вера Павловна. После гриппа и сразу такие нагрузки, а ведь сердце, оно не железное, вам ли не знать. Прокапаем лекарства, выспитесь, отдохнёте, вон какая худющая стали, потом витамины, в отпуск на месяц в санаторий. Сердце запустилось сразу, но вам лучше сейчас не напрягаться, а поберечь себя. Спать, есть и отдыхать.

Вера Павловна кивнула, соглашаясь с доктором, у неё болело всё: ноги, руки, шея, спина, словно поднимая огромный вес, она сорвала все мышцы разом. Риту пустили к матери поздно вечером, взяв с неё обещание, что никаких причитаний, упрёков, слёз – одним словом, никаких эмоций на протяжении всего разговора быть не должно. Девушка и сама это знала, она зашла в палату, поцеловала мать в щёку, села на стул у кровати, взяла беспомощно лежащую руку женщины в свои и прижалась к ней.

– Мам, выспишься, отдохнёшь, поправишь здоровье, а когда вернёшься, дома тебя будет ждать сюрприз.

– Сюрприз? – спросила женщина шёпотом.

– Сюрприз, – просто ответила девушка.

– Какой сюрприз?

– Приятный, мам, очень приятный, – улыбаясь, ответила девушка.

– Ритка, давай без самодеятельности, пугать меня нельзя…

– Я сделаю в квартире генеральную уборку и выброшу всё ненужное железо… в общем весь хлам из своей комнаты.

– Это и правда приятный сюрприз, – произнесла женщина, гладя девушку по волосам. – Рит, и не звони пока папе, не рассказывай о случившемся. А то сорвётся, приедет…

– А вот и пусть приедет, давненько опять не был. Работа, знаете ли, не волк…

– Я же гриппом болела, куда его-то ещё в эту эпидемию…

– Хорошо, хорошо, мама, ты только не переживай, хочешь, я тебе книгу новую куплю, пока лежишь – почитаешь. Узнаешь, что новенького в книжном мире.

– Договорились, неси новую и прихвати книжку Булгакова, у меня на тумбочке в спальне лежит, старенькая такая, в чёрной обложке.

– Хорошо, завтра принесу сразу обе. Из продуктов что-нибудь купить?

– Нет, пока не нужно.

В комнату вошла медсестра, чтобы сделать укол.

– Мам, я пойду, ты ведь знаешь, меня мутит от всех этих медицинских процедур.

– Беги, Ритка, тогда до завтра, деньги в шкатулке, ну ты знаешь где. В магазин ходи, не ленись, не забывай есть, а то знаю я тебя. И Грише привет, скажи, вот сама на ноги встану и за него примусь.

Женщина улыбнулась, Ритка чмокнула мать и вышла из палаты. Вечером следующего дня о том, что Вера Павловна Бабушкина попала в больницу, знали все: родные, коллеги, друзья. С утра мать Веры Павловны примчалась в больницу с горячим куриным бульоном, а с обеда потянулась вереница родственников, сначала родители мужа, потом его сестра, вечером забежала мать Гриши, около девяти вечера позвонил сам Николай Яковлевич. Вера Павловна, сбросив звонок, быстро написала: «Мне душещипательные разговоры противопоказаны доктором, за поддержку спасибо, мне лучше, иду на поправку. Созвонимся позже».

Через неделю Вера Павловна, переступив порог дома, оказалась в другом мире, в коридоре поклеены новые обои, а Риткина комната зазеленела новой покраской.

– Ты и вправду удивила меня, дочь, – с восхищением произнесла женщина. – Квартира в идеальном порядке, а тут ещё и ремонт.

– Ну, я же обещала, – с гордостью сказала девушка, – но ты ещё не знаешь, что я приготовила на ужин.

– Неужели картошку с грибами? – догадалась женщина. Это было нетрудно. Запах жареной картошки она почувствовала сразу, как вошла в подъезд.

– Угадала, – улыбаясь, ответила девушка, выкладывая на тарелку горку из золотистых, соломкой порезанных картофелин.

Утром позвонил Николай Яковлевич, и Вера Павловна, сбросив звонок, села писать смс. Она не хотела говорить с ним, не хотела слышать его, не хотела показывать свои переживания срывающимся от обиды голосом. Писать смс казалось ей более лёгким способом общения в сложившейся ситуации.

– Не могу говорить, что-то важное?

– У меня дело к тебе, письмом долго излагать, хочу поговорить.

– Скажи в двух словах.

– Вера, мы взрослые люди, а ты ведёшь себя как дитя, я набираю… Переписываться, как школьник, я не хочу.

Снова зазвонил телефон, женщина, немного подумав, взяла трубку.

– Вера, здравствуй.

– Привет, – тихо проговорила женщина.

– Надеюсь, ты себя хорошо чувствуешь.

– Вполне, – коротко ответила женщина.

– Вер, у меня создалась безвыходная ситуация, а решить её более деликатно совсем нет времени. Будь у меня времени больше, я не стал бы беспокоить тебя сейчас, после недавней болезни…

– Давай ближе к делу, я уже отвыкла от твоих монологов…

– Да-да. Вер, меня пригласили преподавать в Англию, ну, по программе обмена опытом… в общем, на год, – женщина молчала, и мужчина продолжил: – Мне предложили ехать не одному… Понимаешь? И я хотел взять с собой… – мужчина снова замолчал.

– Свою любовницу, – продолжила фразу женщина.

– В общем, да, но мы с Кариной хотели до отъезда пожениться. Вер, я послал экспресс-почтой тебе бумаги о разводе. Подпиши их, а? Я не претендую на имущество, отказываюсь от всего: квартиры, машины – это всё ваше, – возникла пауза. – Вер, ты подпишешь? Мы до отъезда хотели расписаться и приехать туда супружеской парой, – снова возникла пауза. – Извини меня, Вер, за прямоту, ты сама просила быть ближе к делу, так ты подпишешь документы?

– Подпишу. Подпишу, Коля, – твёрдо ответила женщина и положила трубку.

Сердце в груди женщины защемило, и она, взяв с тумбочки упаковку с лекарством, одним нажатием освободила из полусферы большую таблетку и сунула её под язык. Вера Павловна легла на подушку и закрыла глаза. За каких-то полгода вся её двадцатилетняя жизнь, со взлётами и падениями, со слезами и радостью, с прорывами и неудачами, была слита в унитаз. Таблетка под языком рассосалась быстрее обычного, не заглушив щемящей боли в груди. Вера Павловна достала ещё одну и снова сунула её под язык. Достав из тумбочки блокнот с ручкой, она стала что-то быстро писать на листке, который, вырвав, свернула пополам и сунула в книгу.

На следующий день курьер доставил Вере Павловне документы. Она долго не открывала пакет, но куда бы ни бросала взгляд женщина, яркий жёлтый конверт притягивал внимание. Выпив две чашки кофе для храбрости, женщина достала стопку аккуратно сшитых вместе бумаг из конверта и подписала их, не читая. Впопыхах оделась и помчалась на почту, боясь, что передумает в последний момент. И только когда запыхавшаяся женщина вернулась домой и легла в кровать с таблеткой под языком, она пожалела о содеянном, о том, что сдалась без боя, без истерик, без разборок – как поступила бы настоящая женщина, и по-человечески такая компульсивность8[8] оправдывала бы её. Но Вере Павловне такая буря эмоций казалась проявлением слабости. Да и что изменили бы её слезы? Только расстроили бы родителей и нанесли бы рану хрупкой душе Риты. Успокоившись, час спустя, она сухо написала: «Документы отправила. Можешь устраивать свою личную жизнь».

Николай Яковлевич позвонил через две с половиной недели. Его голос звучал торопливо и буднично:

– Вер, всё уладилось на удивление быстро – и развод, и свадьба. Визы готовы. Мы с Кариной сегодня вылетаем… Да, мы уже в самолёте… Вер, я пока ничего не сказал родителям, представил это как длительную командировку. Ты же знаешь мою маму, она всё близко к сердцу принимает, сильно переживает. Пожалуйста, подожди немного, не говори им пока. Я вернусь, и мы вместе всё объясним. Всё как-то скомкано получилось.

– Слушай, Коль, а ты не обнаглел? Я устала от твоих закулисных игр и ничего больше скрывать не буду. Сегодня же поговорю с Ритой. Оставь меня в покое. Мы чужие друг другу люди… У меня теперь своя жизнь.

Она нажала на кнопку отбоя, чувствуя, как поднимается волна гнева. «Сама позвоню твоей матери, и пусть узнает, на кого ты меня променял! Нашёл же себе имя – Кариночка! Тьфу! Смешно и противно слышать это: Николай и Карина – словно столкнулись век прошлый и век нынешний».

Телефон зазвонил снова – Николай. «Трус», – прошептала женщина, сбросила вызов и, отбросив телефон на стол, глубоко вздохнула. Резкая боль из-под ребра ударила в лопатку, согнув женщину пополам. Вера Павловна замерла, затаив дыхание. Таблетки остались в спальне, нужно было опереться рукой на стену и идти, не вдыхая. Она знала: после этой стреляющей боли под лопаткой следующий вдох, который сожмёт грудь в тиски, может стать последним. Снова зазвонил телефон. Женщина изогнулась, дотянулась до него рукой. На экране, на фоне улыбающегося Николая Яковлевича, пульсировала красная мигающая трубка. Вера Павловна нажала отбой и вдохнула. Через три секунды ей пришло СМС-сообщение, которое женщина уже никогда не прочтёт. В этот день соседи узнали, что в квартире Бабушкиных живёт громкоголосый кот. Несчастное животное почти двадцать минут отчаянно мяукало на весь подъезд и яростно скреблось в дверь. Но никто не знал, как помочь ему, телефон Веры Павловны не отвечал.

Когда Ритка вошла в квартиру, Мотя бросился ей под ноги, а потом метнулся обратно в комнату. Девушка последовала за ним. Увидев мать, лежащую на полу, она дрожащими руками набрала 103. Тридцать долгих минут до приезда врачей она делала искусственное дыхание человеку, которому уже ничем нельзя было помочь. А дальше Рита Бабушкина жила словно во сне, в кошмарном калейдоскопе ярких, врезающихся в память вспышек: бегающие люди в белых халатах, заплаканное лицо бабушки, лица родственников, полные скорби, гроб, много людей, мелькнувшее в толпе лицо Гришки, церковь, кладбище, отсутствие отца, лишь его бессвязные слова по телефону про какую-то командировку, отчего одиночество захлестнуло с головой, а дальше холмик с большим деревянным крестом, на фотографии улыбающаяся мама, море белых цветов, капли с ужасным запахом, комок в горле, который невозможно проглотить, и тяжесть в груди, которую невозможно выдохнуть.

6. Пустота

Ритка переехала к бабушке вместе с Мотей, единственным родным существом, которое из своенравного себялюбца превратилось в ручного домашнего кота. В квартире, где случилось непоправимое, ей было невыносимо оставаться одной. Её разум отказывался принимать, как молодая ещё женщина, щедро дарившая миру добро, могла так рано уйти из жизни. Это противоречило всем законам природы. Человек мог спасти за свою жизнь не одну сотню людей, почему ей это не было позволено? Кто вершит судьбы, отмеряя каждому свой срок? В девятнадцать лет остаться сиротой – где справедливость? Кто теперь её поддержит, даст совет, как она будет жить столько лет одна? В отчаянной попытке облегчить душу Рита однажды забрела в церковь, но, увидев скорбные лица молящихся женщин в чёрных платках, разрыдалась, выбежала на улицу и дала себе клятву – больше туда ни ногой.

Два месяца у бабушки пронеслись в тумане. Кое-как сдав сессию, Рита вернулась домой. В квартире никаких перемен, даже цветы живы, благодаря заботе бабушки. Мотя, словно ища кого-то, обошёл все комнаты, жалобно мяукая, а потом затих в комнате Веры Павловны. Он улёгся на её халат, свернувшись пушистым клубком. Все было, как прежде, только мамы больше не было… Ритку захлестнула безудержная волна слёз, и бабушка, собрав небольшую котомку вещей, переехала жить к ней. Она хлопотала по хозяйству, готовила еду, заговаривала с Ритой, вытаскивая её из глубокой скорби по матери. Женщине и самой было нелегко – хоронить своего единственного дитя страшно для любой матери, но зацикленность Риты на несправедливости судьбы, её слёзы, уходы в себя, заставляли женщину жить и тащить из лап одиночества свою единственную внучку.

Дни тянулись один за другим. Рита почти не выходила из своей комнаты, ей казалось, что вот-вот откроется дверь и войдет мама. Иногда ей даже чудился её голос, тогда она срывалась с места, выбегала в коридор и долго вслушивалась в тишину. Мотя неотступно следовал за Ритой по пятам, если садилась она, он тут же мостился ей на колени, если хотела прилечь, то кот пристраивался рядом, а если девушка тайком от бабушки рыдала в маминой комнате, Мотя льнул к её ногам, умоляя взять его на руки. Рита подхватывала кота, и они вдвоём, два осиротевших существа, оплакивали свою потерю. Девушка винила себя в случившемся. Будь она тогда дома, помогла бы маме. Уговори она её поехать в санаторий, возможно, трагедии бы не случилось. В памяти всплывали моменты, когда она была черства по отношению к матери, заставляя её сердце сжиматься от боли. Но таких случаев было немного. Её мать, проработавшая врачом всю жизнь, неплохо ладила с детьми, и недопонимания между ней и дочерью у них не было и быть не могло.

Усевшись как-то раз на мамину кровать, Рита взяла с тумбочки книгу в чёрной, чуть потёртой обложке. «Мастер и Маргарита» – любимая мамина книга. Открыв книгу, она прочла на первой странице: «С Верой в любовь», а ниже, знакомым почерком – Николай. Рита захлопнула книгу. Ей казалось, что отец ведёт себя необычно. Не смог вырваться на похороны, прилетел лишь на девятый день. Он словно отстранился от той жизни, в которой жил до переезда в Москву. «Ему, наверное, тоже тяжело, и он тоже винит себя», – подумала она, пытаясь оправдать его. Кот, устав тереться о ноги, прыгнул Рите на колени, и девушка, вздрогнув от неожиданности, выронила книгу из рук. Та, глухо стукнувшись, скользнула по паркету, и из неё выскочил сложенный вдвое лист бумаги. Рита развернула листок – это было письмо, написанное мамой и адресованное ей, Маргарите Бабушкиной.

«Ритка, ты у меня взрослая, умная девочка, понимаешь, что жизнь – штука непредсказуемая и может перевернуться с ног на голову в один миг. Я всё откладывала этот разговор, не могла подобрать нужных, правильных слов, поэтому решила написать. Когда ты, прочитав письмо, вернёшься из института домой, успокоившись, мы мирно поговорим обо всём. Скоро эта неприятная для меня история станет известна всем. Если коротко, то твой папа полюбил другую женщину, свою бывшую студентку, и попросил у меня развода. Документы он выслал почтой, я подпишу их. Конечно, мне обидно, я всё ещё люблю твоего отца и многим жертвовала ради него, но я справлюсь с этой потерей, слышишь, Ритка, обязательно справлюсь – ведь у меня есть ты, любимая работа, эти детские глаза, наполненные надеждой, ждущие именно меня. По-своему я счастливый человек, Ритка, я занимаюсь своим любимым делом и благодарна Богу, что мне был дан шанс для этого. Кажется, я отвлекаюсь и начинаю жалеть себя, в общем, теперь я свободная женщина, хороший доктор, любящая мать, которой есть чем заняться в этой жизни. Отца не вини, у него тоже одна жизнь, и он хочет найти себя в ней. Вот вроде и всё сказала, теперь я готова к разговору с тобой, для этого купила бутылочку вина. Жду тебя дома как семейного психолога, как собутыльника и как любимую дочь».

Ритка ещё раз перечитала письмо, не веря тому, что читала. Развод? Другая женщина? Студентка? Почему она ничего не знала? Почему все молчали? Щелчок ключа в замке вывел её из оцепенения, хлопнула входная дверь. Рита быстро скомкала письмо и сунула его в карман, схватила книгу, положила её на тумбочку и, подхватив кота, выбежала из комнаты.