Мой талантливый враг

Глава 1

– Опять она натянула это убогое платье.

– Сочувствую тем, кто будет выступать после неё, жюри просто сдохнет от тоски.

– Винс с ребятами её в лоскуты порвут.

Обычный день, обычный проходной конкурс, коих было уже сотни в моей жизни с тех пор, как я взяла в руки скрипку. Я не волнуюсь, не слушаю своих конкурентов, вожу смычком по воздуху, настраиваясь на выступление, и стараюсь игнорировать откровенные смешки своих главных и единственных конкурентов во главе с Винсентом.

Но даже у них нет шанса.

Отборочный тур для всех исполнителей един. Скрипачи, виолончелисты, пианисты, а капелла исполнители, музыкальные коллективы. Винсент Вестерхольт и его группа относились как раз к последним. Четверо весьма посредственных инструменталистов, которых свели вместе Великие Музы, чтобы уничтожать само понятие искусства. Не понимаю, как им удалось заиметь столько поклонников не только в нашей академии, но и за её стенами. Видимо, современный слушатель совершенно не имеет вкуса и здравого смысла. К счастью, сегодня в жюри не буйно-помешанные фанатки, а профессионалы, которые могут отличить настоящую музыку от вульгарной долбёжки и невнятного бренчания.

Поморщилась, когда Винсент, красуясь перед девчачьим а капелла трио, исполнил на своей гитаре визжащее соло. Рваные ритмы, натужное звучание. Не играл, а буквально насиловал свой инструмент. Все вокруг с замиранием таращились только на него. Каюсь. Я тоже наблюдала, но не за тем, как он трясёт своими черными патлами, не за гипнотизирующим блеском серьги на нижней губе, я следила за движениями его длинных пальцев. За тем, как легко и просто рождалась под ними едва сдерживаемая магия. Что-то разрушительное и болезненное, рвущееся наружу откровенными образами. Вестерхольт демонстративно не использовал медиатор, отчего звук казался особенно грязным и мерзким до зубового скрежета, но в то же время глубоким и теплым, обволакивающим меня со всех сторон…

– Что-то не так, принцесса? – издевательски спросил он, следя за моим выражением лица. И сколько он уже на меня так смотрит? Давно перестал играть? Почему же чувство боли и безнадёги все ещё сковывает моё тело. Стряхнула с себя наваждение.

– Все в порядке, господин Вестерхольт. Вот только, – я вдруг изобразила легкий испуг, коснулась уха и поднесла кончик пальца к глазам. – Уф, показалась, что кровь из ушей пошла.

Улыбка не исчезла с лица Винсента, а превратилась в холодную усмешку. В темных глазах тоже не отражалось ничего хорошего. Но мне не привыкать, это уже не первая наша стычка. Как обычно обменяемся несколькими оскорбительными колкостями и разойдёмся. Я уйду с призом, а он с очередной поклонницей в обнимку. Великие Музы воздают всем по заслугам.

– Можешь лучше? – спросил Вестерхольт, снял с плеча гитару и с готовностью протянул мне инструмент. – Смелее, принцесса.

Я с опаской посмотрела на тяжёлый гриф, увенчанный головой кобры. Терпеть не могу змей. Почти все в академии в курсе моей фобии. Уверена Винсент заказал себе это украшение не красоты ради, а чтобы доводить меня перед выступлениями.

Прижала руки к груди и старалась сохранить невозмутимый вид, а ему нравилось наблюдать за моей секундной растерянностью. К счастью, громкие аплодисменты раздались из зала, а конферансье уже во всю представлял а капелла трио. Девушки кое-как очнулись от магического очарования Винса и засеменили на сцену. Мне же это подарило время дать отпор.

– У меня свой инструмент, – я ласково погладила скрипку. – И тебя уделать я могу даже без смычка.

Зря я это сказала. Если раньше к моим пререканиям с Вестерхольтом все относились равнодушно, то сейчас только ленивый не повернулся, чтобы посмотреть на это.

– Так уделай меня прямо сейчас на сцене.

Я немного растерялась, но тут же ответила.

– Пьеса, которую я подготовила для конкурса, не рассчитана для пиццикато. Если хочешь дуэль, можем встретиться позже.

Раздались новые смешки.

– Винни, в этот раз ты себя превзошел, сама Елена ден Адель позвала тебя на свидание. Вот это поворот! – беззлобно пошутила Вивиан Вестерхольт.

Я мгновенно покраснела из-за слов сестры Винсента и поджала губы. Лучше молчать, пока они все мои слова не извратили. Молчи, Елена, молчи.

Винс оценивающе оглядел меня, а после с легким пренебрежением выдал:

– Не в моём вкусе.

Он никогда мне не нравился, и влюблена я совершенно в другого человека, но отчего-то сейчас стало обидно и горько.

– Хотя в порядке исключения могу уделить вам время, госпожа Адель. Вы же не настолько скучны как ваши идеальные до омерзения выступления.

Вестерхольт изобразил зевок. И как ему только челюсть не свело от этого кривляния?

Я горделиво вскинула голову.

– Мои выступления идеальны, потому что такой и должна быть музыка. Выверенной, чёткой, красивой, а не этот ваш скрежет, бренчание и долбежка, – я все же не сдержалась и парировала его колкость.

– А ещё мёртвой, унылой и безэмоциональной, – Винсент загибал пальцы. – Посмотри записи своих выступлений, все же с трудом досиживают до конца. Конкурсы ты выигрываешь лишь благодаря своему папочке-министру. Нас обожают, а тебя… Тебя просто терпят.

Это уже было слишком! Оскорблять мою семью я ему не позволю!

– Забери свои слова, Вестерхольт, – пригрозила ему и крепче сжала скрипку.

– Заберу, как только ты выполнишь своё обещание уделать меня без смычка. Мы всё ещё ждем твоё фееричное пиццикато, – издевательски напомнил Винсент, а пение трио набирало обороты и почти достигло крещендо. Уже совсем скоро мой выход.

– Некогда мне тратить время на тебя время, убогий… – я слишком долго подбирала подходящее для него оскорбление и утратила своё мнимое преимущество.

– Маленькая папенькина дочка настолько правильная, что не может своим милым ротиком сложить плохое словечко, – продолжал глумиться Винс, и я не сдержалась.

– Убогий лабух! Ты и твоя команда только и можете что выступать по кабакам, заглушая чавканье посетителей. Профессиональная сцена не для таких как вы, не для тех? кто продался за звонкую монету, – я смерила его уничижительным взглядом и уже было развернулась, чтобы пойти к сцене, как услышала весьма зловещее:

– Никуда ты не пойдешь, принцесса. Ничего ты о нас не знаешь, – злобно шипел он.

В этот раз между пальцев Винсента появился медиатор, и жуткая мелодия стремительно начала разливаться по закулисью, она змеями расползалась по полу и устремлялась прямо к моим ногам пугающими образами.

– Винсент, прошу! Что за детский сад? – Вивиан попыталась остановить своего брата, но по его охваченным магией глазам, я видела, что это ей не точно не удастся. Никому не удастся. Все то, что Вестерхольт так отчаянно сдерживал пару минут назад, прорывалась в этот миг, а я вольно или невольно стала проводником его гнева.

Попятилась от наколдованных змей, которые с каждым мгновением становились все реальнее. Они оставляли на полу влажные следы, шипели в унисон с музыкой и угрожающе обнажали ядовитые клыки.

С неимоверным трудом я подавила панику. Шумно выдохнула, успокаивая дрожь в теле, вскинула скрипку на плечо и суетливым пассажем попыталась отразить атаку Винсента. Золотые стрелы одна за другой пронзали змей, которые корчились и издыхали в агонии. Я уже хотела ответить Вестерхольту победной улыбкой, как осознала, что ползучие гады были лишь отвлекающим манёвром. Пока я создавала разящие стрелы, мой противник нырнул в очередное соло, напоминавшее крик ястреба в пике. Всего на мгновение мои пальцы ослабили хватку, и когтистая лапа хищной птицы тут же вырвала у меня смычок.

– А вот теперь-то ты сыграешь нам всем своё хвалёное пиццикато, принцесса, – Вестерхольт пренебрежительно указал мне смычком в сторону сцены, где трио закончили своё выступление и принимали восторженные аплодисменты. – Послушаем, как звучит твоя непродажная музыка.

Сейчас, глядя свой на драгоценный смычок, грубо зажатый в руке Винсента, выступление и наш спор были последними, о чем я тревожилась. Даже змеи не вселяли в меня такого ужаса, как неосторожное обращение с моим сокровищем.

– Отдай, – слабо попросила я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

– Я не слышу тебя, – он приложил ладонь к уху.

– Отдай, – повторила я уже громче, наступая на горло своей гордости. – Отдай, пожалуйста.

– Винни, ну в самом деле, – вмешалась его сестра. – Отдай ты уже девочке смычок.

– Нет, Ви, – отрезал Вестерхольт. – Ты слышала, как она нас назвала. Лабухи. По кабакам, значит, мы только можем.

С этими словами он провёл смычком по своей гитаре, словно по виолончели, извлекая скрежещущие звуки, которые пробирала меня до самого основания, выскребали из меня душу без остатка.

– Не надо, Винсент, – шептала я, захлебываясь невыплаканными слезами, потому что именно эти самые чувства я испытала впервые взяв скрипку. Мамину скрипку. Тогда, сжимая древко смычка, на котором я знала каждую трещинку, я представляла, что моей рукой водит мама. Но мамы рядом не было, и струны рождали болезненную мелодию, которую я пытаюсь заглушить годами практик.

Винсент не слышал. Он наслаждался моим страданием и унижением, и я, возможно, заслужила их за свои гадкие слова. Но не так.

– А сейчас на сцену приглашается Елена ден Адель. Дочь знаменитой Софии ден Адель в девичестве Хаслингер.

– Прошу, – безо всякой надежды попросила Вестерхольта.

– Мне надоело ждать, принцесса, – с этими словами он грубо зажал смычок между зубами и вдарил по струнам.

Меня отбросило волной почти на сцену, я потеряла равновесия, запуталась в полах своё концертного платья и упала.

Я уже не думала о смешках, не думала о том, что конкурс я скорее всего проиграю, что отец будет недоволен. Я смотрела лишь на белые зубы Винсента, и его злой оскал, мне казалось в меня он впивается со всей яростью, а не в древко смычка. Прямо сейчас он осквернял самое дорогое, что у меня было, он оставлял новые рубцы не только на инструменте, но и на моей и без того израненной душе.

– Елена Анна ден Адель, – повторил конферансье.

Я медленно поднялась на ноги, зажала скрипку подбородком и легко коснулась струн.

Пиццикато совсем не подходило моему состоянию, слишком веселой и непринуждённой рождалась музыка, больше напоминая разнузданное ярмарочное веселье. Но разве это важно сейчас важное? Важно вернуть смычок и наказать Вестерхольта.

Новые незнакомые мне до этого дня образы рождались под моими пальцами, они принимали форму крохотных птичек, которые словно рой насекомых устремились к моему обидчику, окружили его, щебетали в уши и пытались отнять смычок.

Винсент отмахивался от птиц, попутно вплетал в мою музыку свои грубые и надрывные мотивы, выпуская на волю ястребов, которые без труда истребляли моих пташек, а после рванули на меня, заставив попятится на сцену. Пришлось сосредоточиться на своей игре. Мягче, быстрее, коварнее. Кого там бояться хищные птицы?

Я возбуждённо пощипывала струны, и со всех сторон начали сбегаться лисицы. Словно неуклюжих домашних куриц они хватали ястребов Вестерхольта и трепали их. Несколько хищниц даже попытались куснуть Винсента, и ему пришлось отбежать. Мои существа гнали мерзавца ко мне на сцену. Но он не сдавался, выдал почти низкое, почти басовое звучание, и за его спиной материализовался медведь.

Лисы с пугливым скулежом метнулись в зал и растворились над головами изумлённых зрителей, оставив меня один на один со зверем и его создателем. Медведь неумолимо двигался на меня, ревел. Под ним стонало деревянное покрытие сцены. Когда зверь навис надо мной когтистой лапой, зал ахнул. Для всех это было частью какого-то представления, даже конферансье не до конца понимал, что происходит. Я же судорожно искала правильную пьесу.

Огонь!

Как же сложно сыграть его пальцами. Кажется сами струны начинают нагреваться и плавится, и вот уже не без труда подобранные мотивы пламени обращаются в первые искры, они летят медведю на морду, сыплются на половицы, пляшут язычкам в темных глазах Винсента.

– Осторожно! – кричит он, несется на меня и утаскивает в сторону за миг до того, как сверху срывается горящая балка. Она падает прямо у наших ног, проламывая помост.

После нашего первого совместного выступления никто не хлопал, зрители в панике покидали зал, а мы с Вестерхольтом смотрели, как тлеет начавший опускаться занавес.

– Винсент! Елена! – прокатился рокотом над эвакуирующейся толпой голос ректора.

Нас сейчас накажут, или объявят победителями? Я поднялась на ноги, нервно сглотнула и наступила мыском туфли на язычок пламени, пытаясь его затушить, а Вестерхольт стряхнул с плеча птичьи перья и помёт.

– В мой кабинет. Оба!

Глава 2

В кабинете Амадея Циммермана с трудом нашлось место для нас с Винсом. Комната скорее напоминала склад старых неработающих музыкальных инструментов и вышедших из строя граммофонов, чем приемную одного из самых уважаемых композиторов, историков и деятелей искусства. Тут и там бесценные коллекционные пластинки опасно нависали неустойчивыми горками, в углу рассыпана канифоль, а под ногами шуршали исчерканные нотные листы.

С тех пор как фрау Циммерман сбежала с лучшим другом нашего ректора, тот не мог написать ни единого этюда. Чудовищный непрофессионализм – вот так мешать чувства и творчество. Жаль, не нашлось никого во всей академии, чтобы сказать ему об этом. А меня от подобного комментария останавливал здравый смысл и грустный взгляд ректора. Всё же свою жену он любил действительно сильно.

– Садитесь, – рявкнул Амадей и попытался расчистить место на кресле и для себя.

Нам же с Винсентом досталась небольшая банкетка, на которой двое не поместятся так, чтобы не касаться коленями.

Скромно устроилась с краю, а вот Вестерхольт расположился чересчур фривольно, и даже ноги расставить умудрился. Я попыталась возмутиться, но смолчала. В конце концов здесь мы только по одной причине. Герр ректор обяжет Винсента извиниться за моё сорванное выступление, за издевательства, шутки и порчу смычка. Мне все ещё не хватало духу посмотреть на свой инструмент. Я увидела несколько новых отметин от зубов на дереве и с трудом сдерживала слёзы и желание продолжить нашу сорвавшуюся дуэль. Так сильно злил меня Вестерхольт.

– Думаю, вы прекрасно знаете, зачем я вас позвал.

Я нетерпеливо кивала, скорее бы они уже перешли к извинениям. Даже одним глазком посмотрела на Вестерхольта. Видок у него был ужасный. На лице нездоровая бледность, при каждом нервном глотке у парня дергался кадык. Удовлетворённо перевела взгляд на ректора и поправила подол платья, на котором остались досадные подпалины.

Винсент подал голос первым.

– Герр Циммерман, мне очень жаль. Я готов понести любое наказание, только позвольте моей команде выступить, они так ждали этого концерта. Мы много готовились, и я… Для Виви это очень важно, она тут не при чем, пусть ребята сыграют.

Звучало все это по-настоящему искренне, и я мгновенно растеряла всю свою кровожадность от этих слов. Надо же, Вестерхольт любит в этом мире кого-то сильнее, чем самого себя. То как Винс виновато опустил голову, как сжимал кулаки. Это не показное.

Амадей хмурился глядя на своего студента, и я не выдержала:

– Герр Циммерман, я готова принять извинения Винсента, более того, я считаю, что будет благородно с моей стороны позволить его команде выступить. Победы им это, конечно, не принесёт, потому что по совокупности оценок я все равно впереди даже с учётом сегодняшнего сорванного выступления.

Винсент медленно повернул ко мне голову, и во взгляде его читалось столько сожаления, что у меня зазвенело в груди.

– Ты готова принять мои извинения? – он повторил это немного не с той интонацией, на которую я рассчитывала. А ещё мне не понравилось с каким нажимом он выделил “ты”.

– Ну да. Ты помешал мне выступить, навязал дуэль, отнял мой смычок, натравил медведя, – сыпала я обвинениями, уже забыв чтобы собиралась простить ему все грехи.

– Ты оскорбила моих сокомандников, назвала нас кабачными лабухами! Герр Циммерман насколько такое приемлемо в нашей среде?

– Совершенно неприемлемые слова для юной особы в адрес коллег. Так и сказала? Лабухи?

Я прикусила язык, а Винсент продолжал:

– Ты бахвалилась, что уделаешь меня без смычка, я всего лишь помог тебе и подтолкнул к сцене, пока тебя не дисквалифицировали. Ты же чуть не опоздала на собственное выступление. Стояла за кулисами, таращилась на меня как безумная.

Амадей терпеливо перевёл на меня взгляд, ожидая, что я отвечу на это. Мне все меньше нравится этот допрос и издевательские отговорки Вестерхольта.

– Медведь! Он сыграл медведя, который чуть меня не зашиб, герр Циммерман, примите меры, против этого… этого музыканта!

– Ты серьёзно думала, что я на тебя собираюсь натравить зверя? – спросил Винсент, склонив голову на бок. А ещё он опять странно выделил “тебя”. В этот раз с каким-то надрывом.

Очевидно он имеет в виду высокое положение моего отца. Обидит меня, заимеет кучу проблем. Только я же никогда отцу не жалуюсь, он жутко занятой, да и без меня есть добрые люди, которые все ему докладывают.

– После змей я ждала чего угодно. Ты не мог не знать, как сильно я их боюсь, – сказала с неприкрытой обидой, словно Вестерхольт мне друг, который забыл о чем-то важном. Только не друзья мы.

– А вот за змей прости меня, Нана.

Меня словно молнией поразило. Не знаю от чего больше, от извинений Винсента, или от этого нежного Нана. Только один человек называл меня так, но её не стало. И с пяти лет я был кем угодно: фройляйн Адель, Елена, госпожа Елена ден Адель, дочь министра обороны. За мной зацепилось издевательское Принцесса музыки из-за моей маниакальной увлеченности и преданности искусству. Наной меня не называли очень давно.

Сжала в руках смычок, не сводя глаз с Винсента. Пальцы гладили новую крохотную отметину на древке, а сердце всё ещё сжималось от этого пронзительного “Нана”.

Не нашла в себе сил ответить ему, слишком сильно стучало в висках.

Мы слишком долго молчали, глядя друг на друга, и ректор нетерпеливо прокашлялся.

– Насколько я понимаю, на сегодня ваш запал иссяк?

Я кивнула, всё ещё пытаясь успокоить своё сердце.

– Хорошо. А теперь по существу. Вы сорвали конкурс, устроили потасовку на глазах уважаемого жюри, меценатов, преподавателей и студентов. Ваша взаимная ненависть всегда была деструктивной, но пожар? Вы устроили настоящий пожар на сцене. И после этого ты, – ректор указал на Винсента. – Хочешь, чтобы я позволил твоей группе выступить? Вот тебе моё нет. Пусть это будет уроком для тебя. С этого момента все, что ты сделаешь, будет отражаться на твоих сокомандниках.

Вестерхольт молча разглядывал свои сжатые кулаки, а у меня не было ни сил, ни желания злорадствовать. Никогда не видела его таким подавленным.

– А ты… Вы, – поправил сам себя ректор. – Фройляйн Адель, вынужден с прискорбием сообщить вам, что вы так же снимаетесь с конкурса. Если у вашего отца будут по этому поводу возражения, или претензии, пусть он выскажет их мне лично, а не через письма с угрозами. В конце концов вас обоих можно было исключить после сегодняшнего. Но я добр, чёрт возьми. Добр. Пишите объяснительную.

Амадей протянул нам по мятому листку бумаги и по сточенному донельзя карандашу.

Я скромно подняла руку.

– Да, Елена.

– А какое у нас ограничение по количеству слов?

Винсент, уже успевший расположить листок у себя на колене, громко чихнул, маскируя слово “зубрила”.

– Нет ограничений, – благосклонно ответил герр Циммерман. – Можете поплакаться, обвинить очередной раз адепта Вестерхольта. Можете даже попросить меня отменить решение о вашем исключении из числа конкурсантов.

– А это сработает? – недоверчиво поинтересовался Винсент.

– Разумеется нет. Но вы же творческие люди, проявите фантазию и удивите меня своими записками.

– А есть какая-то установленная форма? – я все ещё нерешительно смотрела на свой чистый лист. – Я просто никогда не писала объяснительных…

– Серьёзно, Нана? – не выдержал Винс, и я в очередной раз ощутила в груди что-то сладко звенящее от этого простого обращения. – Ты даже тут сымпровизировать не можешь? Теперь понятно, почему все спят на твоих выступлениях!

– Импровизация – отговорка для ленивых, – обиженно буркнула ему в ответ.

Странное чувство, но мне хотелось, чтобы он продолжил пререкаться со мной, чтобы ещё раз назвал по имени, но Вестерхольт лишь махнул рукой и продолжил писать свою объяснительную, которая больше походила на текст новой песни. Он там строчки рифмует, что ли?

– Принцесса-зубрилка решила списать? Совсем по наклонной пошла, Елена ден Адель, – Винсент прикрыл ладонью свой лист и одарил меня неприятной усмешкой.

Были ли всему виной издевки Вестерхольта, дисквалификация с конкурса, адреналин после дуэли и возможное наказание от отца, но слова вдруг стали рождаться сами собой. Я сыпала обидами и претензиями, оправдывала свою несдержанность и… страсть. Замерла, закончив писать. Посмотрела на кончики своих пальцев словно в первый раз. Они до сих пор пульсировали от чего-то неведомого. Спонтанное пиццикато, чистая неразбавленная радость игры не по листу. Хочу ещё! Но будет ли?

Амадей молча забрал наши объяснительные, быстро прочитал обе записки, а затем остановил взгляд на Винсенте.

– Смело Вестерхольт, местами даже перебор с откровенностью, но мне нравится.

– Даже не сомневался, – горделиво вскинул голову Винсент.

– Может, стоит передать твоё сообщение адресату? Это решило бы многие проблемы и разногласия в будущем, – Циммерман не расставался с объяснительной, и теперь уже мне стало интересно, что же там такое. И почему Винса похвалили, а меня нет. Я тоже вообще-то старалась.

– Делайте что хотите герр ректор, мне уже давно все равно, – пожал плечами Вестерхольт и поднялся с места: – Я свободен?

– Свободен, – задумчиво повторил Амадей, сложил вчетверо наши листы и убрал себе во внутренний карман. – Ничего тебе не все равно, Винсент…

– И я свобода?

Циммерман недовольно уставился на меня, словно я ещё чем-то его разочаровала, затем его рука взметнулась к карману с записками, но он быстро себя одернул.

– Свободны, фройляйн Адель. Но я бы попросил вас взять с собой бубен. Вернёте позже.

– Бубен? – удивленно переспросила я.

– Он очень вам пригодится сегодня. А может и завтра. Пусть Великие Музы будут к вам благосклонны, Елена.

Рановато деменция настигла нашего ректора. Ему же нет и пятидесяти! Это неразделённая любовь лишает рассудка? Как жаль.

Бубен я все же взяла, чтобы не расстраивать Амадея, и скользнула в пыльный коридор, заставленный старыми газетами, кое как перевязанными бечёвкой. Интересно, он их читал вообще? Или просто выписывает по привычке и хранит в академии? Пока я пробиралась сквозь завалы, металлические тарелочки весело позвякивали, отчего мгновенно рождалась магия и освещала мне дорогу. Может для этого её мне и дали?

У выхода темнел силуэт. На всякий случай тряхнула подарком от ректора и выхватила из мрака лицо Винсента.

– Я думала, ты уже ушёл.

Я прижала бубен к груди, надеясь, что наша дуэль не возобновиться, потому что здесь достаточно крохотной искры, чтобы старые сухие газеты вспыхнули.

Он молчал. Напряженно смотрел на меня и молчал. Искал новые колкости и оскорбления?

Стало неловко от этого взгляда, только спрятаться от него в узком коридоре было некуда. Да и не торопилась я за ту дверь, чутьё подсказывало, что мои неприятности только начинаются.

– Почему ты назвал меня Наной?

Винсент лениво поправил на плече ремень от гитары, но не собирался ни отвечать, ни уходить. Наверно мне должно было стать немного тревожно от происходящего. Вот обиженный на меня музыкант, темный коридор и подрагивающие металлические тарелочки, которые начинали опасно нагреваться.

– А тебе не нравится? – спросил Винсент так, словно ему было дело до того, что мне нравится.

– Просто странно. Никто так меня не зовёт.

Неловкость нарастала, и Вестерхольт сделал шаг мне навстречу.

– Никто? Даже этот, как же его, – Винс начал щелкать пальцами, словно пытался вспомнить что-то, и эти щелчки резонировали с металлическими тарелочками в моих руках. – Филипп, Фридрих, Франц…

– Флориан, – брякнула не подумав и тут же спрятала лицо за бубном. В этот раз от него разлетались уже красные искры.

Несколько все таки долетело до газет, но Винсент продолжал ритмично щелкать и гасить их.

– Точно-точно. Флориан Майер твой преподаватель по скрипке. Как это банально. Наставник и ученица. Герр ректор в курсе?