- -
- 100%
- +
Редактор Людмила Шилина
Фотограф Ирина Вишневская
© Александр Сороковик, 2022
ISBN 978-5-4474-4396-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Предисловие
Я не знаком с автором книги, о которой собираюсь говорить с читателем. Мы не сидели в школе за одной партой, не гоняли вместе мяч по полю, не влюблялись в одних и тех же девчонок, мы жили в разных городах, а последние лет двадцать пять – даже в разных государствах. У нас разные профессии, другой жизненный опыт; кажется, до бесконечности можно перебирать всё то, что у нас с Александром разнится.
Но цель у меня диаметрально противоположная. Я хочу рассказать о том, что у нас с автором общего. Это гораздо трудней, но и интересней.
Писатель не может не проецировать себя на страницы своих произведений. Не может не дарить героям каких-то собственных черт характера. Ныне принято отходить от этого правила, наделяя героев некими качествами оригинальности, нестандартности и противоположности себе самому. Говорят, в топы нынче выходят вещи, «гениальные» по выбору обстоятельств и героев. Вот если вы выбрали в герои садиста, убийцу или вампира, то половина дела сделана…
Читателю, который держит в руках книгу Александра Сороковика, в этом смысле не повезло. Автор этой книги пишет о реальной жизни, в которой есть, конечно, всё, даже убийцы. Но о них говорится так, как принято тысячелетиями в среде людей, обладающих определенными моральными качествами. Правила для этих людей святы, времени, что бы там ни говорилось другими людьми, они не подвластны, и не меняются от века к веку, от страны к стране, не ветшают как одежда и не выбрасываются. Их, оступившихся героев, осуждают, о них сожалеют, за их души борются, им помогают воскреснуть к новому. Ими никогда не восхищаются, не ставят их в пример. Традиционализм на страницах работ Сороковика может показаться кому-то скучен; я же вижу в его работах старую как мир, борьбу добра со злом, борьбу человека со всем тем темным, что есть в самом себе и в окружающем мире. И мне с ним интересно.
Тем более интересно, что автор никогда не ограничивает живое человеческое сострадание некими идеологическими рамками. Не поучает, не излагает дидактические материалы, не занимается морализаторством, не ставит себя в пример прочим. Он действительно интересен сюжетно, повествует живо, и далеко не всегда знает и предлагает ответы. Разрешает подумать.
Рассказ «Грань». Молодой студент факультета журналистики едет в поезде, и, как водится, обретает Попутчика. Повествует о себе, о том, что пишет рассказы. Вот, есть тема интересная, в семье друга не ладятся что-то отношения, он на грани развода, и это притом, что любят друг друга с женой, а ведь есть еще и маленькая дочь, которая пострадает в случае расставания. Есть теща, подливающая масла в огонь. Словом, люди на грани всяческой…
Хорошо ему, студенту, видеть себя в чужих глазах этаким отстраненным знатоком жизни и обстоятельств, писателем и «душеведом», не страшно и соврать ради красного словца, и приукрасить.
Попутчик выслушает студента. И расскажет, как водится, свою историю. От которой заледенеет кровь в жилах, несмотря на всю ее простоту.
Некий человек однажды попросил у Бога о спасении дочери; дочь пережила тяжелейший кризис болезни, выжила. Что должно быть в душе человека, вдруг осознавшего глубину своей любви и пропасть расставания, по отношению к тому, кто спас? Благодарность, скажете вы, катарсис, если он не верил – и уверовал. А герой испытал… чувство собственного превосходства. К нему склонил своё ухо Создатель, ему помог! Невероятно, кажется, но именно так. И снова он просил о том же, и снова удалось: погибла не его дочь, другая! И он испытал радость, что не своя, и вновь гордыня обуяла его: он спас свою дочь, к нему прислушивается Провидение.
Не говори, читатель, что тебе незнакомо такое поведение людское. Есть много их на свете, присваивающих себе, например, привилегию говорить от лица Бога, рассчитывающих на преференции за свою единственность. И среди людей, и среди народов.
Конечно, человек этот, герой Сороковика, обречен на моральный слом, на то, чтобы прийти к состоянию, обозначаемому словами «на грани». Конечно, и нашему студенту суждено понять, что есть на самом деле «грань», а не те игры самолюбия, о которых он хотел рассказать. И убийство, и возрождение духовное возможно еще пережить. Благодаря автору, Александру Сороковику, многое ещё можно. Читайте, размышляйте. Примеряйте к себе…
Александр Сороковик – реалист, несомненно, ибо стремится воспроизвести действительность в типичных её чертах. Но он не только копирует жизнь, воссоздает мир, и без того существующий. Он одарён тем, что принято называть творческой самобытностью. И два этих фактора создают, как это часто случается, нечто третье.
В рассказе «Артиллеристы» есть как будто бы фантастический фактор, несвойственный реализму.
Человек живет в своем времени. Верит в коммунистическое будущее, работает, детей растит. Всё у него так, как надо. Но Алексей Фомин – должник. Должник у жизни, которая была ему подарена когда-то. Его соратники, артиллеристы расчета, давно мертвы, их расстрелял немецкий танк. Лёша мог бы разнести танк снарядом, но силы оставили его. Много лет подряд он живет с чувством невыполненного долга, изувеченный и искалеченный внешне, он еще более изранен внутри. Насколько фантастичен финал рассказа, в котором герой все-таки подорвет танк, и воссоединится со своими фронтовыми товарищами?
А насколько возможна встреча со своей юностью и несостоявшейся любовью, как это происходит с героем рассказа «Полнолуние»? А получение прогноза на будущее в гроте Королевы? Прочтёте рассказы, и сами все поймёте. Поймёте, что автор не отступил от реализма. Он просто позволил воображению чуть-чуть возвысить действительность. Что из того, что Лёшка Фомин не сумел когда-то выстрелить; в полусне своей последней минуты он это сделал, ушёл в уверенности, что так и случилось. Разве этого мало? Пожилой уже мужчина проведет ночь рядом с юною девушкой, отнюдь не простой, но очень искренней, прямой; все, что между ними, такое щемящее, нежное и малопонятное, так мало увязанное с основным инстинктом, оно тоже возможно. Для некоторых людей такая встреча более вероятна, нежели бурная и страстная южная ночь со случайной спутницей; не все устроены одинаково, не каждый мечтает, вопреки расхожим представлениям о мужской удаче, к примеру, о неожиданном рандеву с необремененными моральными принципами юной блондинкой.
Два образа, весьма и весьма для меня привлекательных, и столь же печальных, не могут не увлечь читателя. Героическая кошка Муся, верный сеттер Лаки. Кошке повезло: о ней помнят, хоть она пропала, её подвиг жив. Бедняга сеттер предан своим хозяином. Не каждый человек достоин звания человека; собака, духом сильнее и выше хозяина, обреченная им на погибель, вызывает куда больше уважения. Я с трудом дочитал рассказ: мне трудно было сохранять спокойствие. Автор, Александр Сороковик, христианин в душе и на деле, он сожалеет и о собаке, и о своем герое Роме, я же – только о собаке. Такие, как Рома, ничего, кроме чувства отвращения, во мне не вызывают.
Сложно было мне поначалу и с другим героем, из рассказа «Алконавт». Ему повезло: он, завзятый и типичный алкоголик с этим своим «брошу, если захочу, а не бросаю потому, что сволочи вокруг», все же любим отчаявшейся женщиной. Она сдает его в руки Терентию Игнатьевичу; это не знахарь и не волшебник, но ему под силу свершить чудо. Я всегда против чудес, свершаемых третьими лицами, но тут следил заинтересованно, и тихонько посмеивался над незадачливым героем. Автору удалось: я почти сочувствовал алкоголику, я ждал превращения, я на него надеялся…
Особняком выстроился для меня рассказ «Родительский день» в ряду остальных. Вы знаете, я аплодировал Александру. Такое глубокое проникновение в детскую душу, такое понимание. Потрясающий лиризм в изображении контраста между миром ребенка и прагматичным миром взрослых. Я спрашивал себя: как случилось, что кто-то помнит, и почему – я-то забыл, что это такое? Как я закрывал личное пространство от взрослых, прямо на амбразуру ложился, какими неуклюжими, лицемерными, странными представлялись мне они. Как же мне было с ними трудно. А теперь понимаю, что тяжеловато в этом противостоянии и взрослым. Они уже забыли в большинстве своём, как трудно быть молодыми, и сражаться им приходится теперь с собою и за молодых одновременно…
Любовь в изображении Александра Сороковика, это нечто особенное. Любовь можно чувствовать, но она ускользает, убегает, тает, когда о ней говоришь. А вот у Сороковика получается, и она не убегает. Прочтите рассказы «Вероника» и «Прощальный ужин». И вы, как и я, проникнитесь обаянием женских образов автора. Его юные женщины прекрасны, они живут, смеются и плачут; они не картинка, не образ, кажется, протяни руку – достанешь. Возможно, они источают тонкий аромат, схожий с запахом весенней черемухи, когда отдают себя, любят щедро и искренне. Первая, Вероника, не предана благодарным возлюбленным, вторая, Стася, предана и забыта, но оттого не менее хороша. Я был влюблен в этих женщин, пусть очень коротко, но страстно!
Нет, я не знаком с Александром Сороковиком. И между нами километры дорог, но даже не они самое главное препятствие для нашей встречи. Мы очень разные, и судьбы наши разнятся.
А общее между нами… наверное, дружба. С тех самых пор, как я прочел первый рассказ, о рыжей кошке, я понял, что обрел друга. С которым, увы, уже не будет общего детства, или юности и учебы, да это теперь и не нужно. Довольно того, что есть человек, которого я вижу, слышу, понимаю. И происходит это благодаря его творчеству, в котором отражается он сам. Достойный человек, умный, добрый. Талантливый, с моей точки зрения, хотя я не претендую на то, что являюсь истиной в последней инстанции. Я говорю с ним иногда сквозь расстояния и расставание, больше соглашаюсь, реже спорю и возражаю, хотя и такое бывает. Я благодарен судьбе за то, что он есть. Мы не разминулись, и это тоже здорово.
Возьмите в руки эту книгу. Прочтите всё. Закройте. Проверьте свои ощущения. Если вам повезло, и вы на одной волне с автором, то у вас появился друг. Давайте дорожить вновь возникшим чувством. Это редкая радость в нынешние непростые времена…
Олег Фурсин, писатель, член Российского Союза писателей.И жили они долго и счастливо…
«И чего каркает, чего каркает старая? Опять помирать собралась… Как зиме последние дни приходят, так она словно с ума сходит – помру, дескать, до весны не доживу… Лет десять уже, почитай, в марте помирает. Десять или как? Ну да, как подруга её, Семёниха, в марте померла, так и она туда же наладилась. Это в каком же году было-то? Не вспомнить уже… Тогда аккурат на Новый год всё снегом замело, сугробы навалило чуть не под крышу, никогда такого не бывало! Это хорошо помню, а вот какой тогда год был? Да что толку вспоминать, и сейчас-то не сразу разберу, какой ныне год, спутались они все, да и разницы нет…»
Старик заглянул в закут за печкой, где стояла древняя, с резными спинками, старухина кровать.
– Эй, старая, жива что-ль? – он прислушался к тёплой запечной, слегка дымной, тишине. – Не померла ещё? А то печка греется, ужин пора готовить! Ась?
Услыхал скрип растянутых от времени пружин, сердитое кряхтение, довольно хмыкнул – жива старуха! Подошёл к печке, открыл дверцу, сощурился от полыхнувшего пламени, бросил пару совков угля. Тотчас чёрный блестящий панцирь закрыл малиновый жар, затрещал, вбирая в себя ненасытный огонь.
Слава Богу, зима была не холодной, до лютых морозов не доходило, так что уголь даже останется. С каждым годом всё труднее собирать деньги на зимнее отопление – уголь растёт в цене, а пенсии, если и повышают, то на копейки, курам на смех.
Уже с весны они начинают откладывать деньги, понемногу отрывая от скудных пенсий. А ведь надо ещё хлеб покупать, да крупы, да масло растительное. Сахар, чай, соль, спички, чего ещё? За электричество платить – электроплитка, да свет. Много, конечно, выходит, а всё одно дешевле, чем с керосином, да и возни меньше.
Колыхнулась занавеска, закрывавшая старухин закут, и показалась сама старуха – невысокая, ссохшаяся, с коричневым, морщинистым лицом, в древней, потерявшей цвет длинной юбке, вылинявшей кофте и фиолетовом платке на лёгких седых волосах.
Неодобрительно оглядела старика, покачала головой:
– Всё б тебе токо ужинать да обедать, пузо набивать…
– Какое пузо, старая, – возмутился дед, хлопая себя по втянутому, невидному животу, – когда у меня пузо-то было?
– То-то и оно, что не было, – опять проворчала старуха, – жрёшь, жрёшь, а всё без толку. И зачем токо жрёшь?
Старик махнул рукой, поплёлся в свой угол, кышнув по дороге маленькую пёструю старухину кошку: «Брысь отсюдова мышей ловить – нечего под ногами крутиться!» Знал, что с бабкой спорить – себе дороже. Прилёг на скрипучую тахту, прикрыл глаза. Снова потекли неспешные стариковские мысли.
…Летом-то вообще благодать – свет почти не включают: зачем им свет ночью. И вода тёплая всегда под рукой – ведро наполнил, на солнышко поставил, и все дела! Овощи, картошка – свои, с огорода. Три курицы яйца несут, им корма почти не нужно – они во дворе и в палисаднике червяков да букашек выгребают, лишь иногда старуха им горсточку крупы или крошек со стола сыпанёт.
Деревья фруктовые вообще ухода не требуют, растут сами по себе, словно поняли, что всё равно ухаживать за ними некому – выживай, как хочешь! Яблоки, груши, сливы, вишня… Зачем им столько? Так, соберут по малости, компот сварят, немного яблок в погребе сложат – на тёрке тереть: зубов-то ни у той, ни у другого давно нет.
– Эй, старый, заснул, али как? – бабка стояла над ним, внимательно глядя поблёкшими, мутными глазами, – Иди, ешь, что ли…
Они уселись за стол, стали, не торопясь, есть горячую кашу, заправленную маслом.
– Слышь, старый, – спокойно сказала бабка, – помру я сегодня…
– Угу, – кивнул дед, проглотил свою кашу, – давай. Ты уж десять лет помираешь, всё не помрёшь никак…
– А сёдни вот возьму и помру!
– Ну и ладно, помирай себе, а я пожить ещё хочу, – дед поморщился: десять лет зимой одно и то же, каждый Божий день – помру да помру! В их возрасте уже и неприлично как-то на это обращать внимание. Для них помереть-то просто, а вот жить всё труднее и труднее…
Когда вдоволь напа́даются фрукты, подгниют слегка, приходит Тамарка – крепкая, шумная бабёнка лет пятидесяти, с дочкой и снохой. Собирают в вёдра, тащат к себе в избу, заводят бражку – гонят на продажу крепкую, дурную самогонку.
Потом, бывает, принесут деду с бабкой от щедрот шмат жёлтого, заветренного сала, или бутыль прокисшего молока – на простоквашу. Давали и бутылки с мутной самогонкой, да старик не брал – куда в его годы, давно уже не пил он крепкого… Говорил Тамарке:
– Ты лучше, когда помру, на поминки и принесёшь всё сразу, чем по одной таскать!
– Ой, та ладно вам, диду, вы ще сто лет проживэтэ!
– Ну, як я сто проживу, то ты двести, – усмехался дед, невольно переходя на её местный диалект – суржик, хотя они с бабкой говорили только по-русски. Они приехали сюда в молодости, прожили тут всю жизнь, но свой правильный русский говор сохранили. Впрочем, здесь, на Юге Украины, никто не обращал на это внимания. Даже в это непростое время украинцы и русские жили дружно, каждый говорил так, как ему удобно, и все понимали друг друга.
Старик очнулся от полудрёмы, встал, кряхтя, с тахты, пошёл к печке. Лязгнул дверцей, пошевелил кочергой жар – нет, рано ещё заслонку закрывать, пусть прогорит, как следует, а то угореть можно. Прислушался: занавеска слегка колыхалась, за ней слышалось тихое бормотание, что-то шуршало. Старик покачал головой, опять прилёг на тахту. Спать уже не хотелось, он просто лежал, отсчитывая время – потом надо будет подняться, проверить, прогорел ли уголь, и, если прогорел – закрыть заслонку, чтобы жар в трубу не уходил.
Скоро зима закончится, тепло придёт. Подсохнет от стаявшего снега да от весенних дождей земля, надо будет огород вскапывать. Ох, тяжко! С каждым годом всё труднее даётся ему вскопка. Не копать нельзя: не будет огорода – есть станет нечего. Прокопает дед рядок, постоит, отдохнёт. Ещё рядок-другой и всё, надо посидеть, отдышаться. Так помаленьку и движется. Огород большой – не то, что за день, за неделю не управишься, силы уже не те.
А потом сажать нужно. Лук, чеснок, картошка, капуста, зелень всякая. Иногда думал: зачем это всё? Кому нужен этот огород? Им двоим со старухой? А они-то кому нужны? Доживают свой тяжкий век вдвоём, непонятно зачем. Друг дружку поддерживают. А помрут завтра, что изменится? Есть они, нет – и не заметит никто.
…Тогда, в пятьдесят третьем, молодые Гришка с Настёной приехали сюда жить и работать. Открылся гигантский завод металлоизделий, призывали рабочих со всей тогда громадной страны. Вот они и приехали. Зарплаты платили огромные, да и родители с обеих сторон помогли деньгами, и купили они вот этот самый домик с огородом, тогда ещё крепкий, выкрашенный снаружи весёлой синькой.
Завод располагался на самой окраине большого областного центра, а село неподалёку, в десяти километрах от него. Правда, от трассы нужно было ещё преодолеть километра три, но автобус из самого села ходил тогда четыре раза в день, да и попутки из их совхоза «Красная Заря» постоянно ездили в город.
Старик поднял голову, прислушался. Пора! За долгие годы он научился определять момент, когда нужно закрывать заслонку, с точностью до минуты. Поднялся, закрыл, снова лёг. Ветрено на дворе, неспокойно. Зима, что ли, наконец, уходит? Или что-то другое ворочается во дворе, тоскливое, непонятное, страшное. В дом бы не вошло… Стучит под ветром какая-то дощечка под крышей, посмотреть надо завтра… А сейчас – спать: полночь, глаза слипаются…
И снился деду сочный радостный сон: голубое яркое небо, солнышко – не жаркое, ласковое, майское. Над ними колышутся ветки – щедро осыпанные белыми и розовыми цветами. Гудят мохнатые пчёлы и клубится в саду небывалый аромат. Они с Настёной стоят, обнявшись, под яблоней, возле весёлого синего домика. Молодые, стройные, лёгкие. Живы ещё его родители, оставшиеся у брата Андрея, которых он поедет хоронить с интервалом в три года. И мама Настёны жива, потом она приедет к ним, доживать свой век в их синем домике… И все почему-то собрались в их саду, и Настя с маленькой Наденькой на руках стоят уже не под яблоней, рядом с ним, а чуть поодаль, у калитки…
Решили тогда – пусть Гриша на заводе трудится, деньги зарабатывает, а Настёна в совхозе устроится – заработок небольшой, зато к дому поближе, можно в перерыв сбегать, что-нибудь по хозяйству сделать. И корма для кабанчика да кур в совхозе за копейки можно выписать, а то и так, договориться с ребятами за пару литров самогонки.
Жизнь заладилась сразу. Гриша числился на хорошем счету, бригада подобралась дружная, работящая, весёлая. План перевыполняли, получали хорошие зарплаты и премии. Настю взяли в совхоз, на птицеферму. Завели хозяйство – кабанчика, парочку коз, два десятка кур, петуха. Жили, словно играючи. Несмотря на тяжёлую работу и хозяйство, собирались вечерами в саду с такими же молодыми парнями и девчатами, сидели за столом, ели, выпивали в меру, пели и плясали под баян, а потом под радиолу.
Проснулся дед рано – только начало светать. Влез в старые растоптанные боты, накинул драную кацавейку, вышел во двор. Небо ещё не очистилось от ночной мути, серело предрассветным, липким туманом. Однако он сразу почуял нечто новое и в воздухе, и в безлистых корявых ветках, и в духе, исходящем от земли. Ветер с юга принёс долгожданное сырое тепло, дул хоть и сильно, но не зло, а наоборот, дышал парной свежестью, забирался под кацавейку, хватал деда за рубаху, щекотал ноздри радостным, терпким весенним теплом.
Он прошёл по утоптанной, посыпанной песком и битым ракушняко́м дорожке к покосившемуся деревянному серому домику в глубине сада, за домом. Вышел оттуда, сполоснул руки в бочке с дождевой водой, притянул к себе веточку сирени с едва наметившимися крохотными почками. Сорвал одну, растёр в пальцах, поднёс к лицу. Отчётливо пахнуло весной. Старик отломил несколько веточек, взял с собой в дом. «В воду поставлю, пусть расцветают! Теперь у старой в мозгах прочистится, авось передумает помирать-то!» Постоял ещё немного на крыльце, словно желая про запас наполнить лёгкие тёплым, влажным, уже почти весенним духом и шагнул в тёмное, натопленное, домашнее нутро…
Вскоре родились дети – сначала Ваня, потом Надя. Настасья успевала всё – в декрете долго не сидела, выходила на работу. Григорий стал сначала бригадиром, затем мастером. Работал тяжело, зарабатывал много. Вечером и в выходные успевал сделать всю мужскую работу – перекопать огород, починить крышу или забор, по весне выкрасить дом в тот же весёлый синий цвет.
И думалось тогда: вот вырастут дети, женится Ваня, Надя замуж выйдет, внуки пойдут. Дом придётся достраивать, расширять. Наполнится большой дом гомоном, ребячьими голосами, и будут старики встречать закат среди большой дружной семьи…
Не сложилось с большой семьёй. В три года простудилась Наденька. Пока думали-рядили, пока в город везли, в больницу – опоздали. Воспаление лёгких, не спасли Наденьку… Больше детей Настёна не хотела, всё делала, чтоб не забеременеть.
Теперь вся любовь, все силы на Ванечку пошли: ещё с начальной школы его холили, лелеяли, от домашней работы освобождали, нацеливали на институт. Парень грамотный, умный, надо учиться, получать диплом. Потом можно на отцовском заводе работать. Инженером, затем в руководство пробиваться: в замы, в начальники цеха…
– Эй, старая, вставала бы, гляди вон, весна приходит! – дед прислушался: безмолвно за занавеской.
– Слышь, старая, вставай, что ли, – неуверенно добавил он и заглянул в бабкин закут.
Старуха лежала на спине, руки вытянуты вдоль одеяла. На лице – обычное недовольное выражение, губы поджаты. Кажется, вот-вот откроет глаза, начнёт деда отчитывать: просто так, ни за что, чтоб жизнь мёдом не казалась…
– Что же ты, старая, – дед почему-то говорил еле слышно, хотя раньше всегда почти кричал, – зима, почитай, закончилась, а ты вот… Работы сколько на огороде, а кто теперь сажать будет? А кашу варить, а куры? Куда их теперь? Подкузьмила ты меня, старая, ох подкузьмила…
Старик выбрался из закута, потоптался по горнице, не зная, что делать. Зеркало, говорят, надо занавесить, да какие у них зеркала… Свёрток с новой одёжкой в комоде, вернее, там их два, свёртка-то – старуха загодя собрала, себе и деду. А платье парадное и костюм дедов – в шкафу висят, в простыни старые завёрнуты. Паспорта в том же комоде, под бельём лежат.
Надо в сельсовет идти, справку оформлять, насчёт места договариваться. Поминки организовать… Дед снова тоскливо затоптался, не зная, что делать. В сельсовет ещё рано, нет там никого. Благо, выглянув в окно, увидел на соседском дворе Миколу Пинчука, коренастого, лысого, крепкого ещё дедка, лет на пятнадцать моложе него. Быстро оделся, вышел во двор.
Микола стоял перед колодой и кучкой поленьев, рассматривал топор, пробовал остриё – пойти поточить, или так сойдёт?
– Здорово, Микола…
– О, сосед! Здоровеньки булы! Как оно, здоровье-то? Вроде, гляжу, бодренький с утра! А старуха твоя как? Здорова?
– Дак это… померла моя старуха-то, ночью нынче померла. Как собиралась зимой, так и померла…
– Во как… – Микола выпрямился, заморгал, суетливо затоптался, – ну это… мои, как говорится, соболезнования… Счас, надо Любу позвать, она тут разберётся!
Он воткнул топор в колоду, быстро пошёл к дому, размахивая руками. Через несколько минут во двор выкатились, как их все звали, Пинчу́чки – жена Люба и дочь Светка. Такие же круглые, коренастые, как Микола, только что не лысые.
Заохали, запричитали, однако сразу взялись за дело: старика отвели к себе, усадили за стол, налили миску борща, нарезали хлеба с салом. Горе горем, а поесть надо – столько хлопот ещё впереди!
Сами сходили к нему в дом, нашли по его указке нужные вещи, документы, спрятанную «на чёрный день» заначку. Зашли ещё к одному соседу – худому высокому вислоусому Петру, у которого была старенькая «копейка», спросили, не поможет ли с машиной, ездить туда-сюда, хлопотать; предложили денег на бензин. Петро сердито помотал головой: