Люди $лова

– А я вот возьму и аннулирую свой подарок! – вдруг заявляет Джон.

– Как это? – спрашивает его вдруг протрезвевший мэр Нью-Йорка.

– А скажу, что такие как ты коррупционеры, оказывали на меня давление и брали деньги за то, чтобы моё предложение о дарении земли под строительство здания ООН было принято. – Свои заявлением Рокфеллер окончательно роняет себя в глазах мэра Нью-Йорка, который уронив пепел от сигары себе в ботинок, совершенно не понимает, когда это он так оплошал, раз совершенно не помнит, чтобы ему за это деньги давали. Так что ответ мэра ожидаем и, он до глубины души возмутившись за прежнего мэра, который сдавая ему дела ничего такого не говорил, а сразу улетел на личном вертолёте отдыхать на Кубу, где его и расстреляли повстанцы, резко заявил в ответ:

– Не может такого быть.

– Может! – непримиримо заявил Джон и в подтверждении своих слов выкидывает вперёд прямо под нос мэру, сжатую в кулак правую руку. После чего внимательно смотрит на оторопевшего от такой его резкости мэра и добавляет. – Вот именно этой рукой я ставил подпись под договором дарения. Понял! – И мэру ничего другого, даже несмотря на то, что он ничего не понял, а смотря на кулак, что существенней, не остаётся ничего другого делать, как только понять и в соответствии с этим сказать: Понял.

Но на этом испытания для мэра Нью-Йорка Джулиани не заканчиваются и, совсем от рук отбившийся Рокфеллер, вдруг очень страшно прищуривается («Неужели, сейчас прибьёт?», – ахнул мэр), и спрашивает мэра:

– А что это значит?

И взмокшему мэру только и остаётся, как не показывая виду этому обезумевшему от своих денег и могущества миллиардеру, охнуть и осесть в себя. «Говорили же мне, что дружба с миллиардерами до хорошего не доведёт. И точно. Сейчас он меня прибьёт», – забегали глазки у судорожно соображающего мэра. Ну а Джон уже весь горит от нетерпения и совершенно не готов так долго ждать ответа от этого недалёкого, от горшка два прыжка, что за мэра. И Джон натянув на лице все свои подтяжки, зычно рыкнул на мэра: Ну!

– Это рука. – Только и нашёлся, что сказать мэр.

– Тьфу, на тебя. – Не сдержался Джон и олицетворил брызгами благодарного ему за то, что не кулаком, мэра. – Я спрашиваю. Какая это рука? – уже более спокойно спросил мэра, выплеснувший всю горечь через слюну Рокфеллер. Но мэра не провести всем этим спокойствием. Он-то знает, что это спокойствие перед бурей, которая непременно разразится, стоит ему только дать не правильный ответ на этот, не просто вопрос, а определённо с умыслом вопрос.

«Да что ж такое. Что за день. – Взмолившись, вновь поплыл растерянный мэр. – И на что мне всё это! – хотел уже было вскинуть руки вверх мэр, но почувствовав на руке золотые часы, посчитав, что сейчас прибедняться будет не продуктивно, решил подумать над ответом этой загадки. – Может, дающая! – первая пришедшая мысль сразу же обрадовала мэра и растеклась теплом у него в животе. Но его радость тут же омрачило его знание антонимов. – А может, берущая? – Побледнел не готовый что-либо отдавать мэр Джулиани, правда, готовый в доказательство своей бедности, предоставить все декларации за последние годы своего пэрства (так он в шутку называл свою работу), где указан его мизерный доход (что поделать, раз он подкаблучник и всё имеющееся у них в семье имущество и денежные средства, принадлежит его супруге, видной безнесвумен Джулии; у него даже фамилия от имени жены).

Рокфеллер же видя все сомнения мэра, даёт ему подсказку:

– Это та рука, которой я подписывал договор дарения.

– И что? – уже ничего не понимает мэр Джулиани.

– А то, что это правая рука, а я левша! – Что есть силы заорал Джон. Ну а дальше понеслось. Так для начала дав мэру в лоб, уже не смог сдержаться раскричавшийся Джон, который в своём нервном забытьи так разошёлся, что избил мэра гаванскими сигарами, которые так любил мэр. И как результат всему – он забыл о своей зловещей угрозе, подать претензионный иск и закрыть эти двери ассамблеи, что как раз не позволило расшатать мировые устои и не пустить на её очередную сессию представителей различных стран, среди которых были даже президенты.

И ведь это хорошо, что на этом свете, кроме алчных и до всего имеющих свой аппетит частнособственнических капиталистов, существуют не жалеющие себя, самоотверженно трудящиеся на благо своей и что уж говорить, на благо общего мира, такие мэры как мэр Нью-Йорка Джулиани, который принял на себя весь удар и не позволил осуществиться коварному плану Джона по лишению крыши над головой участников ассамблеи.

Что же касается этого камня преткновения, самой ассамблеи, то она есть олицетворение всего самого передового и прогрессивного, что есть в человечестве. Так с самого входа вас встречают выстроенные в алфавитном порядке флаги всех стран, членов этой организации. Внутри же самой ассамблеи всё демократично и как надо устроено, для всех и каждого из его участников, где каждый из них, ни в чём не будет обделён, в том числе и вниманием.

Так для каждой страны участницы ассамблеи – а их чуть ли не 193 страны – выделен свой секторальный стол, за которым представители стран, одев на себя наушники, смогут, удобно устроившись, слушать то, что им переведут вслед за речью очередного докладчика. А ведь эти докладчики не простые, а всё сплошь демократично избранные президенты стран и монархий. Правда их время от времени, хорошо, что только на трибуне, а не в стране, сменяют различные представители недружественных режимов, среди которых, что уж греха таить, через одного встречаются осуждаемые всем мировым сообществом, диктаторы и просто не легитимные, то есть малосимпатичные, как правило, с усиками, тираны.

– И как только их трибуна терпит и ещё держит! – у любого здравомыслящего человека при виде этой или той диктаторской или старорежимной рожи, не может не вырваться подобный крик отчаяния. И надо воистину обладать огромным самообладанием, терпением и выдержкой, выработке которой способствует чёткое следование демократическим принципам не вмешательства, чтобы сдержаться и от отчаяния не выхватить из плечевой кобуры пистолет, и не разрядить его весь до последнего патрона, в этого несущего со священной трибуны ООН одну ложь и околесицу, что за деспотичного диктатора.

Правда, не все здесь столь стойки – им, наверное, поэтому не продают автоматическое оружие (а с пистолета много не настреляешь) – и некоторые, как к примеру, технический персонал, при виде ненавистных лиц диктаторов, которые вообще оборзели, и не только вольно, и не опасаясь за свою жизнь здесь ходят и дышат, но и решив расслабить свою грозность на лице, принялись довольно улыбаться, вдыхая воздух свободы, иногда не выдерживают и, используя своё служебное, близкое к стоящим на трибуне микрофонам положение, берут, набирают в рот слюну и плюют на микрофоны.

– Ну ладно, диктаторская рожа! На, получай. – Стоило только отвернуться отвечающему за готовность зала и в частности трибуны для выступления контролёру, как пылетёр Родриго, уже проделал свою смачную диверсию. И, конечно, трудно осудить за идущие от самого сердца действия, этого, когда-то подающего надежды на место в элите одной из ближнего бассейна страны, а сейчас подающего, а чаще быстро хватающего швабру, бывшего представителя золотой молодёжи, Родриго Бандераса, чья не спокойная душа на этом не успокоится и будет мстить и мстить.

Но это всё частности, которые всегда имеют своё место там, где часто собирается огромное количество и всё больше разных, с отличным цветом и взглядом на мир людей, где у каждого есть свои настроения, проблемы и такие культурные ценности, что при виде их без матерного слова иногда и не обойдёшься (но это себе позволяют ещё не освоившиеся, мало культур видевшие, далёкие от дипломатической работы люди). Но и это тоже всё частности, которые со временем пообтеревшись в этих стенах, так приживаются, что без них даже, кажется, что чего-то здесь не хватает.

А вот этот вопрос – чего же им всем не хватает, можно сказать общечеловеческий и общий, для решения которого, скорей всего и была создана эта глобальная организация. И, пожалуй, чтобы ответить на него, прежде всего нужно откинув все частности, правильно суметь сформулировать для себя общую цель (лозунг «мир во всём мире», это только инструмент для достижения общей цели, а не сама цель; хотя некоторые философски настроенные страны, в последнее время пытаются использовать обратный миру инструмент), найти которую, возможно позволит дать ответ на следующий вопрос – а что же всё-таки, всеми собравшимися здесь странами движет?

Ну а всеми здесь неспроста собравшимися представителями разных стран, как правило, движет одно общее, а именно желание признания и уважения (второе спорно) и не только на словах. И хотя страна стране рознь, тем не менее, её размер никак не влияет на степень самооценки и самоуважения её лидеров, которые не только сами не собираются заискивающе смотреть на президентов могущественных держав снизу вверх, но и им не позволят тыкать себе, глядя на них сверху вниз. Но это, конечно, происходит только в теории, которая почему-то всегда далека от практики и от самой трибуны ООН, на которой лидеры стран демонстрируют свою полную независимость от мнений …да того же самозваного гегемона, тогда как в кулуарах здания, при встрече …пусть с тем же гегемоном – наверное оттого, что у гегемона много мордатых охранников, а так бы всё было по-другому – от их независимости мнения не остаётся и следа, а вот зависимости, полная сладкая чаша приторных улыбок.

Но такое хоть и случается сплошь и рядом, и по-человечески даже иногда понятно, всё же бывают и свои исключения из общих правил, и тому же гегемону (для удобства примера, он лучше всего подходит), не то чтобы непочтительно не кланяются прямо в ноги, а идут дальше – оттоптав ноги в новых сшитых на заказ лакированных ботинках, переходят дорогу. И тут уж всё зависит оттого, преднамеренно или может быть случайно, наступил на ноги (хотя в большой политике случайностей не бывает, и значит, кто-то его подстрекал) этот не смотрящий себе под ноги налётчик, и определённо агрессор по отношению к чужой территории – туфлям (а они, находясь на ногах представителя независимой страны, обладают дипломатической неприкосновенностью). К тому же надо ещё узнать, а не собирался этот налётчик, таким злодейским способом аннексировать эту, по мнению агрессора, спорную (он уже спровоцировал носителя туфлей на желание возмущаться и спорить) территорию.

И конечно тут возникает масса вопросов к спецслужбам (не иначе крот завёлся) – как они вообще допустили такую возможность, чтобы этот, что за дикий наряд, принц, какой-то там Нагибии, сумел так близко приблизиться к обладающему иммунитетом (вот уж нашёл чем гордиться), независимым от самого носителя характером, который всегда довлеет над ним вечерами, приводя его в такие места, о которых лучше не упоминать людям с совестью, чиновнику службы протокола мистеру Стронгу, и сумел так нагнуть его, что мистеру Стронгу ничего не оставалось делать, как с болью в сердце и на лице нагнуться и посмотреть на то, что этот гад наделал.

И хотя там всё было просто ужасно и плохо – песочный след пустыни, которая всегда присутствует на ногах всех этих принцев – мистер Стронг, как дипломат с большой буквы, проявляет сдержанность и не посылает того на три буквы, а высказывает лишь свою глубокую озабоченность таким ошибочным поведением принца Падлюки (мистер Стронг почему-то решил, что принца именно так зовут).

– Ты Падлюка, если ещё раз встанешь на моём пути, то я тебе все твои алмазные зубы пересчитаю. – Сладко улыбаясь, выказал свою глубокую озабоченность здоровьем принца мистер Стронг, после того как понял, что принц ни в зуб ногой на его гегемонском языке. После чего принц Нагибии раскланивается и покидает мистера Стронга, который теперь ни о чём другом и думать не может, как только об этом принце и кто мог за ним стоять.

И пожалуй этот случай с принцем Нагибии показателен тем, что в этих коридорах общего для всех народов дома, можно сам того не ожидая, встретить или всё также натолкнуться на представителя и даже президента любой страны, с кем можно вот так запросто перекинуться парой фраз (привет Обама или Джордж) и пожелать того, что сам себе не желаешь (тут всё зависит от вашего блокового настроения).

Так представитель какой-нибудь с ноготок на карте мира страны Собака-Ком, ну, например, министр до всего есть дела Барборис, (по названию страны сразу можно понять, что она высокотехнологичная страна; это заслуга креативного министра Барбориса, который пока что министр, а так у него насчёт себя грандиозные планы – он сам хочет стать диктатором, и ждёт не дождётся, когда нынешнего главу страны Собаки-Ком правителя Тутси укусит малярийный комар), впервые оказавшись в этих величественных стенах ассамблеи (а ему не сидится и всё хочется увидеть и знать), и как новичок, по большому счёту не зная многих правил, конечно, имеет право и возможность заблудиться в этих бесчисленных коридорах комплекса зданий ООН, и вместо искомого им буфета, совершенно случайно натолкнётся на стоящую в курилке группу курящих людей.

Ну а как не здесь в курилке, рассказывают все самые последние и важные новости и, конечно, Барборис, даже несмотря на давление своего голодного желудка, решил воспользоваться этим удачным стечением обстоятельств и прислушаться к разговорам столь важных персон.

При этом Барборис не собирается стоять вон там в сторонке – он знает себе цену, и если что, сумеет за себя постоять, и чтобы ни у кого не возникло насчёт него недоразумений, Барборис сразу заряжает свой рот сигаретой и явно специально, не находит у себя зажигалки или тех же спичек.

«Сейчас посмотрим на эти рожи в их истинном свете», – ухмыльнулся про себя Барборис и, протолкнувшись в общий круг, для начала сливается с чьим-то плечом и принимается за наблюдение.

В самом же кругу тем временем центральное место занимал всем известный, большой любитель тёплого окружения, сенатор Маккейн, сбоку от которого своё представительное место, как бы это не удивительно или наоборот обычно выглядело, занял известный своими оголтелыми заявлениями в адрес всем известной администрации, диктатор Заноса (все знали, что сенатор тренирует свою силу воли, для чего собственно и общается в основном с диктаторами и подобного рода мутными и кровожадными типами). Ну а, судя по тому, что стоящие вокруг этих выдающихся персон люди, проявляли к ним не всегда здоровый интерес – не вынимая изо рта сигареты, постоянно о чём-то спрашивали их – то они здесь тоже не случайно собрались.

– Полковник Заноса! – несколько фамильярно, что в этих демократических стенах допустимо, обратился к диктатору постоянно поправляющий на носу очки и во рту сигарету, какой-то хлипкий тип. И, наверное, диктатор не счёл бы нужным заметить этого, по его мнению, слизняка, если бы у того не висел пейджик со словом «пресса» и если бы сенатор Маккейн своим кашлем не дал ему условный знак.

– Да, я вас внимательно слушаю. – Расплывшись в очаровательной улыбке, из-за которой множество леди, не задумываясь, отправилось бы за ним на край света (как раз туда, где диктаторствовал полковник Заноса), ответил этому слизняку из какого-то там поста Заноса.

– Когда вы станете генералом? – не успел этот, как оказывается ходячая язва, журналист задать этот однозначно провокационный вопрос с подтекстом, как окружающих сенатора и диктатора людей накрыло общее веселье. И надо отдать должное полковнику Заносе, он не стал доставать свой наградной золотой пистолет и всаживать серебряные пули в этого журналюгу (все знают, что этих оборотней можно убить только серебряными пулями) – у Заносы он сегодня заряжен золотыми; а их на такого жалко – а вместе с сенатором Маккейном рассмеялся в ответ. Отсмеявшись же, Заноса, дабы показать какой он необидчивый полковник, сам ответно шутит:

– Пока никто не назначает. – И пожалуй эта недальновидная шутка Заносы заслуживает не меньшего, и ему в ответ даже послышалось сдержанное хихиканье, но этот, что за язва журналист по имени Кондор, не только громче всех смеется, но и своим новым вопросом к сенатору Маккейну, срезает весь только образовавшийся смех.

– Сенатор. Отчего такая несправедливость. Неужели полковник Заноса не заслужил? – задаётся вопросом мистер Кондор и, в один момент срезав улыбки с лиц дипломатов и всех других здесь стоящих людей, погружает всё собрание в мрачную немоту. Ну а выход из такого неловкого молчаливого положения всегда необычайно труден и, пожалуй, возможен только в результате внешнего вмешательства, либо же никем неожидаемому поступку, кого-то из здесь стоящих. И кто знает, чтобы все они делали, не окажись в их рядах случайно затесавшегося сюда Барбориса.

Ну а у Барбориса по большому счёту нет ни перед кем обязательств, и свои поступки он мотивирует пока что только самим собой, и своим знанием этого для него нового света – в общем, он независим от внешнего влияния, с этим его, так всех страшащим вопросом – а что потом о тебе скажут или того больше, подумают? И он смело смотрит на всех открытым взглядом и, выйдя вперёд, громко заявляет: I’m sorry!

И как только прозвучали эти слова в устах этого, для всех стоящих здесь с сигарами и сигаретами людей незнакомца (он был новичок и поэтому его никто не знал, и заодно не знал, что от него можно ожидать, а это всегда пугает), как лица дипломатов, советников и даже конгрессменов, одновременно побледнели и замерли в ожидании, что же за этим его заявлением последует. «А это ещё что за новость. Неужели полковник вызвал наёмных убийц? – начали переплетаться мысли со страхом у этих дипломатических лиц. – А у меня последняя! Кто его сюда пустил? Я уже сегодня дал на бедность в переходе. Чёрт, дёрнуло же меня курить сигары. Сошлюсь на то, что не понимаю не дипломатического языка», – уже ближе к своей животной теме заволновались про себя дипломаты, не сводя своего взгляда с этого, уже ненавистного ими незнакомца (как быстро все забыли, что именно он, вывел их всех из создавшегося неловкого положения).

Между тем Барборис не спешит озвучивать свою просьбу и внимательно разглядывает помертвевшие лица дипломатов. И выбрав для себя самое высокомерное и недовольное лицо (понятно кого), обратился прямо к нему.

– Господа, я извиняюсь, что отрываю вас от ваших дум и сигарок, но я хотел бы присоединиться к вам, но как прямо сейчас выяснилось, я забыл спички. Не поделитесь огоньком, мистер. – Барборис обратился к мистеру с недовольным лицом, кем само собой и оказался большой либерал сенатор Маккейн (за свои либеральные идеи, иногда всё-таки приходится, вот так прямо в лицо отвечать). Ну а это прямое обращение к сенатору, заставляет облегчённо вздохнувших дипломатов, уже не облегчённо посмотреть на посеревшего лицом сенатора Маккейна, который как все знали был очень грозным сенатором и через раз грозил кому-нибудь дать прикурить.

«Что ж, вот и пришло время продемонстрировать на деле насколько ты крут. – Читалось в глазах смотревших на сенатора дипломатов».

Но Маккейн оказался крепким орешком и он, стиснув зубы, достаёт зажигалку и протягивает её этому, непонятно что за проходимцу и определённо засланному врагом, провокатору. Барборис тем временем берёт зажигалку, внимательно смотрит на неё и вдруг спрашивает Маккейна:

– Смотрю китайская. Что, трофейная или подарили?

А вот это вопрос, прямо под дых Маккейну вопрос, отчего он даже на одно мгновение задохнулся от такого не мысленного оскорбления себе, от этого, теперь уже понятно, что засланного шпиона. «На что он намекает? – взволновались головы вокруг стоящих дипломатов и даже стоящего рядом с Маккейном диктатора Заносы. – То, что ему её скорей всего подарили, а не как он всем говорил, что добыл в бою. И значит… – потрясла догадка дипломатов, теперь-то понявших, на чьей на самом деле стороне находится сенатор.

Барборис тем временем разжигает огонь и прикуривает свою, как сразу же по искривившимся лицам дипломатов выяснилось, невозможно дышать, что за вонючую сигарету, затем возвращает зажигалку и ждёт когда же оборванный им разговор вернётся в своё прежнее русло. Что, наверное, после его появления и заявлений уже невозможно, хотя для сенатора Маккейна, несмотря на неприятность концовки разговора, это просто необходимо – надо сбить всех с мысли о его зажигалке.

И сенатор, обратившись к рядом с ним стоящему советнику, сам начинает разговор. – Как думаете, советник, стоит ли нам за счёт новых членов расширять нашу организацию? – И хотя сенатор не уточнил о какой организации идёт речь, советник на то и советник, что должен по тембру голоса или по каким другим отличительным признакам суметь понять, о чём ведётся речь и дать толковый ответ на заданный вопрос.

– Сенатор. – Хотел было ответить советник, как вдруг этот ненавистный им проходимец Барборис, не даёт ему это сделать и обрушивается на сенатора со своим новым провокационным заявлением:

– Так это вы тот самый сенатор!

Что и говорить, а это полное загадок, неожиданное заявление однозначно сочувствующего вражьим силам господина проходимца, выбивает из вздрогнувшего сенатора остатки его невозмутимости и заодно сбивает пепел с его сигареты, которая теперь дрожит в руках Маккейна. И хотя, возможно в заявлении Барбориса было больше восторженности (он в первый раз увидал в живую сенатора) чем какого-то смысла, всё же дипломаты такой народ, что привыкли видеть чуть дальше, чем даже сам заявитель. И, конечно, в этом его заявлении «тот самый сенатор», всем сразу же увиделась многозначность трактовок.

И на этот раз сенатор Маккейн не выдерживает, растерянно смотрит на непроницаемые лица советников и другого рода дипломатов и, не найдя в них для себя поддержки, вдруг обращается к более живому лицу диктатора Заносы – что есть штамп либеральной, вечно недовольной прессы, когда как Заноса был всего лишь слегка авторитарный, пользующийся среди своих выборщиков уважением лидер, хоть и банановой (у каждого свои достатки), но всё же республики, а не как можно подумать, тьфу, алмазной монархии.

– Да кто это такой, в конце концов? – возмущается Маккейн, глядя на Заносу. – Ты его знаешь? – Теперь уже Заноса поставлен в тупик этим вопросом сенатора.

«Он что, считает, что я должен всех проходимцев знать! – про себя возмутился Заноса. – Ну тогда если так, то если сенатор мне знаком, то и он тоже проходимец». И хотя авторитарный лидер Заноса всегда так яростно и решительно изобличает своих врагов с экрана телевизора, где он через день грозит их всех стереть в порошок, всё же дипломатическая игра на публику, это одно, а вот жизнь в кулуарах, это совсем другое. И никогда лезущий в карман за словом авторитарный лидер Заноса, на этот раз берёт и сразу обеими руками лезет себе в карман за словом, которых как вскоре выясняется, и там нет.

И сенатор в очередной раз убедившись в том, что ему как всегда придётся полагаться только на самого себя, насупившись и сгустив грозно свои брови, где с левого борта на этого господина проходимца смотрит второй флот, а с правого – четвёртый, начинает напряжённо давить на Барбориса. Но этот Барборис в своей наивности уверившись, что мир добродушен, даже не замечает этих грозных взглядов сенатора Маккейна, который всё же от своего чрезмерного перенапряжения и натуги на свой живот, не выдержал этого его ответного дыма в лицо и, покраснев от уже другого желания, резко разворачивается и бегом отправляется в туалет.

Куда вслед за ним, уже для конфиденциального разговора вскоре направляется авторитарный лидер Заноса, ну и чуть позже, совсем уж не неожиданно, Барборис. И не успел сенатор присев у себя в кабинке, облегчённо вздохнуть, как в боковую дверку до него доносится тихий троекратный стук. И, пожалуй, можно было предположить, что сенатор Маккейн вновь встревожится и разволнуется за такое вмешательство в его личную жизнь, но нет, ничего такого не произошло и, сенатор прижавшись ухом к стенке кабинки, также тихо трёхкратно стучит в ответ. После чего снизу от него, в пространство между полом и стенкой кабинки просовывается конверт и сенатор как ни в чём ни бывало берёт этот конверт и, не интересуясь его содержимым, убирает его во внутренний карман пиджака.

И на этом можно было бы и расходиться (что и сделал тот, кто передал сенатору конверт), как вдруг, к полной неожиданности, до забывшего все тревоги успокоившегося сенатора, уже с другой стороны кабинки доносится точно такой же трёхкратный стук. А вот на этот-то раз, это всё случившееся, было для него так неожиданно, что от испуга резко дёрнувшийся побледневший сенатор, что есть силы схватился за стенки кабинки руками, чтобы окончательно не упасть. Что ему всё же не помогло слегка замочить репутацию, и он соскользнув с крышки унитаза, своим задом частично окунулся в его воду.

Ну и первое, что пришло в голову сенатора, даже непонятно почему, было желание избавиться от тяжёлым грузом давившего на него конверта. «Ведь, пожалуй, мне никто не поверит, да и объяснять некогда, что мои намерения благи. И я всего лишь хочу вернуть с чужбины обратно на родину, напечатанные именно на нашем отечественном принтере, наше самое главное богатство – доллары. А ради возвращения наших богатств, я на всё готов. И я ради этого не боюсь замараться встречами с диктаторами, у которых не понятно мне почему, всегда карманы полны нашими долларами. А это наводит на размышления – каким образом они вновь оказываются в руках диктаторов?», – и только эта глубокая мысль, где сенатор увидел измену в собственных сенаторских рядах, не дала сенатору совершить невозможное – порвать сам конверт и его содержимое; да и руки были заняты.