Апокалипсис в шляпе, заместо кролика

И что удивительно, то рубль как-то быстро разменяется, и притом по самому невыгодному для себя курсу – в обмен на предупреждение лучше не идти в полицию, а то они тебя, падла, найдут и не только на что-то понижающее твой статус разменяют, а помножат на нуль всё что у тебя дома обнаружат.

Но опять все эти люди из совета слишком поверхностно мыслят, и этот рубль в руках Ивана Павловича, не в таком качестве разменная монета, а это такая монета, которая сама собой производит размен судьбы того человека, кто вверит своё будущее в её решение. Правда, Иван Павлович, больше чем думают члены этого совета зная их, не пускается в их сторону со столь сложными объяснениями, а он, приспустив всю эту сложную смысловую комбинацию слов, не без своей склонности к аллегории и приукрашиванию своих слов мифологической составляющей, обращается ко всем с вопросом. – Знаете, что это?

Ну а когда к тебе обращаются с таким вопросом, на который ответ вроде как очевиден, то ты начинаешь сомневаться в своём, тоже вроде как очевидном ответе. И начинаешь быстро прикидывать, что же ты мог упустить такого, что полностью не делает очевидным твой ответ. Но как бы ты не переворачивал с ног на голову ту реальность, которая подразумевалась в твоём ответе и заданном к тебе вопросе, ты нисколько не продвигаешься к другой очевидности понимания до этого момента незыблемого факта, о котором тебя спросили. А как только ты во всё это упираешься, то начинаешь подозревать спрашивающего в некой ловкой хитрости или провокации.

– Тут, несомненно, имеет место игра слов, или этот гад надо мной решил посмеяться. – Примерно к такому выводу приходят люди из совета директоров, уже не столь смиренно-уважительно к Ивану Павловичу настроенные. А по-другому они и не могут на него сейчас смотреть, когда он их тут вгоняет в такие умственные завихрения. Правда, они осторожничают в лицах, чтобы такую претензию Ивану Павловичу в лицо не выказывать. Ведь он может всё это недовольство и твою принципиальность в тебе заметить, и глазам своим не веря, обратиться с вопросом именно к тебе лупоглазому и вечно недовольному Смутьяну Смутьяновичу.

– А вот что нам скажет по этому поводу, Смутьян Смутьянович. – Оглушает конференц-зал Иван Павлович своим заявлением и тут же своей крайней прямолинейностью (он ткнул в него пальцем руки) вгоняет в свой ущерб названного так лупоглазо и если честно, то срамно, несдержанного на эмоции господина с модной бородкой на подбородке.

А Смутьян Смутьянович не такой совсем человек, как его называет сейчас Иван Павлович, да и зовут его с самого наречения и детства иначе – Григорий Пантелеймонович. И Григорию Пантелеймоновичу совершенно непонятно, зачем Иван Павлович так и за что его обескуражил. А когда Григорий Пантелеймонович что-либо не понимает, то из него и слова внятного не вытянуть, максимум только мычание и упёртость вида в исподлобья. С чем он и смотрит на Ивана Павловича.

А этот Иван Павлович, до чего же творческая личность, и он, подменив за Григорием Пантелеймоновичем всё это его упрямство мысли, да и давай делать просто удивительные для Григория Пантелеймоновича выводы. – Хотите своим молчанием, Григорий Пантелеймонович, подчеркнуть свою твёрдую позицию на переход платежей на безналичный расчёт. Где монетам любого достоинства нет места. Что ж, вполне понятная позиция. Только не нужно её так упёрто лоббировать, не вдаваясь в подробности. – На этом Иван Павлович оставил Григория Пантелеймоновича в своём недоразумении, – да откуда он это знает? – и вновь обратил всё внимание членов совета на монету в своих руках.

– Монета, это второе имя богини Юноны. В переводе с латинского, значит советница. Вот возможно почему, люди в сложных для себя ситуациях, обращаются за советом к монете, делая свои ставки на её грани. – А вот теперь более-менее, но правда только отчасти прояснилось то, что подразумевал под своим вопросительным обращением Иван Павлович. Хотел поумничать и выказать себя человеком со знаниями не только цифр, но и культуры. – Вот видите сколько я всего знаю, – чуть ли не стуча себе в грудь, важничал в мысленной проекции Иван Павлович, посматривая на всех тут со своего антагонизма, – а вы вот, а в частности Григорий Пантелеймонович, – Иван Павлович в свойственной себе язвительной манере, не смог не остановится взглядом и своим замечанием на людях особо им отмеченных, – я в этом как есть уверен, ничего из этого и не знали.

И тут попробуй вслух возмутиться или возразить ему, заявив, а нам это тыщу раз не надо, то Иван Павлович обязательно какую-нибудь уморительную каверзу в твой адрес в твоём междометии отыщет (так он подавлял самостоятельность мысли, а не эго членов совета по его заявлению), и начнёт её тут вслух словесно развивать. А все при этом просто обязаны смехом поддерживать Ивана Павловича, когда он будет потешаться над этим междометием, которое если будет слишком умничать и грубить Ивану Павловичу недовольным видом недоумения, когда нужно всё это с довольно весёлым принять и в ответ посмеиваться, – ловко это вы, Иван Павлович, за мной это моё неряшество в делах подметили, – то Иван Павлович может и расстроиться. А когда он расстраивается, то он в сердце огрубевает и больше не слышит его голоса, начиная с одним только расчётом подходить к отношениям с этим междометием. А к чему это ведёт, то стоящее в углу пустующее место в совете директоров прямо на это указывает.

А ведь когда-то, да чуть ли совсем недавно, на вон том кресле, с самого края, сидел величаво, считающий себя птицей самого высокого полёта и вообще всё ему нипочём, Гавриил Лихолетов, человек большого ума, как он думал, глядя на свою массивную голову, в которую, когда еда и питие не помещается, много ума входит. И вот этот величавый и самонадеянный господин с претензиями на самую представительную для себя жизнь, и не заметил, как Иван Павлович оказался рядом с ним, увлечённо рассматривающего перед собой телефон, с которого на него смотрят различного культурного непотребства картинки.

Ну а Иван Павлович в миг заинтересовался всем этим увлечением Гаврилы мастера на все руки, как он его ещё по дружески называл, и к полной неожиданности столь увлечённо отвлечённого Гаврилы вдруг его спросил. – А ты, Гавриил, что по этому поводу считаешь?

А Гавриил, хоть и считать мастак и вообще он любит всё это дело, как бы это сказать для него помягче, в общем, сейчас находился вне всякого счёта и как бы не рассчитывал, что на его счёт возникнут какие-то вопросы. Что определённо удивительно так на Ивана Павловича и на себя нейтрально рассчитывать, когда они здесь только для одного и собираются, чтобы быть в расчёте друг с другом и с этим миром, к которому у каждого из них имеются свои счёты.

Ну и Гавриил слегка выразил затруднения со своим ответом, будучи не в курсе того, по какому поводу понадобилось его экспертное мнение. Но при этом он не собирается озвучивать истинную причину своего затруднения, а он говорит, что любой счёт требует обстоятельного подхода. – Я, – говорит Гавриил, – не привык доверять расчётам, сделанным на вскидку. Как минимум, я должен их перепроверить на калькуляторе. – И Гавриил в качестве демонстрации того, что он в телефон заглядывал не по тем основаниям, по каким было решил Иван Павлович, а он держал свою руку на пульсе счётной системы телефона, калькулятора, демонстрирует всем его окружающим людям высветившийся с экрана телефона калькулятор. Где он прямо с вызовом на всех смотрит, говоря как бы, и кого мне прямо сейчас забить в цифре в мой калькулятор и само собой поделить на бывшие свои, а отныне мои активы.

И, конечно, желающих быть так и вообще разделённым со своим имуществом, среди окружающих Гавриила людей не находится и все отводят свои глаза от его хищного взгляда. Что также относится и к Ивану Павловичу. Но он в отличие от всех остальных людей в этом зале заседаний, не слюнтяйского характера, и он может и сам что в ответ Гавриилу предъявить расчётного.

– А вы, Гавриил, человек большого расчёта. И, наверное, только вы нам всем тут поможете. – Многозначительно так говорит Иван Павлович, не к добру прищурив один глаз. – А у тебя хватка, что надо? – как-то удивительно обращается к Гавриле Иван Павлович, как будто и так не видно по Гавриле, что он своего не упустит никогда. И Гавриил в некотором сомнении от такого к себе вопросительного обращения Ивана Павловича, и не пойми чего подразумевающего, а может быть даже и намекающего.

– А что ему надо? – задаётся про себя вопросом Гавриил, понимая, что ответ на этот вопрос даст ответ на вопрос Ивана Павловича, самого для него непонятного и загадочного человека (для него большая загадка и очень непонятно, почему он ещё не на месте этого пресловутого Ивана Павловича).

А между тем, Иван Павлович начинает уже зажидаться его ответа и хмуриться. И хорошо, что Гавриил вовремя это заметил, но плохо то, что, не подумавши, всё-таки ответил. – Что надо.

– Тогда ты запросто сможешь, рассчитав мои усилия, оценить мою хватку. – И только это сказал Иван Павлович, как он раз и хватанул Гавриила за волосы на его голове. Отчего Гавриила от такой неожиданности даже слегка привстал с места вслед за своими волосами, и в край преобразился, потеряв в момент всё своё благосостояние довольства и уверенности на лице, и став растерянным до невменяемости человеком. Кому бы посидеть, да и спокойно подумать над происходящим с ним, да куда там, когда его тянут вверх за волосы и сбивают со всякой рассудительной мысли провокационными вопросами.

– А теперь считай! – откуда-то сверху доносится до Гавриила требовательный голос Ивана Павловича. И что считать спрашивается? Не волосы же на голове в самом деле. Что уж слишком будет просто и одновременно не очень просто для тех же волос. А зная Ивана Павловича, с его не вечным терпением (может его терпение? А?), можно верно догадаться, что от него так легко не отделаешься. Тогда…? Считать, что тебе пришёл кабздец, то это более ближе к очевидности Ивана Павловича и его требованиям к Гавриле мастеру. И только Гавриил, так ближе к его метрике, так подумал, а ещё сообразил подумать, как так посчитать, чтобы оставить для себя шанс иметь на голове хоть какую-то причёску, как Иван Павлович берётся за него всей своей хваткой.

– Ну как, Гаврила мастер, вам моя хватка? Хватка-а она и достойна вашей головы? – вот прямо рвёт нервы в Гаврииле Иван Павлович, вытягивая через волосы в нём все его жилы. И здесь бы кто другой на месте Гавриила начал бы умолять Ивана Павловича отпустить его словами соглашательства с ним: «Ну и хватили вы, Иван Павлович, как никто не может хватить. И за эту демонстрацию вашей ко мне хватки, я вам премного благодарен. И на этом может быть хватит», но не таков Гавриил, прекрасно догадывающийся, что поведи он себя так малодушно, то его Иван Павлович немедленно не отпустит, потребовав от него ещё большего проявления малодушия: «Кричи, гад, хватит!».

А если Ивана Павловича так крепко что-то в нём зацепило, и он схватился за него, то тут нужно держаться своими волосами за его руки до последнего – пока он не будет оторван от своего места и не повиснет на своих волосах в руках Ивана Павловича. Чем покажет Ивану Павловичу насколько его и его хватка что надо. И хотя у обоих сторон есть сомнения в том, что всё это может, если не вскоре, то со временем, при должном старании обеих сторон (к Ивану Павловичу на помощь придут члены совета, а Гавриил попробует всем подыграть, подпрыгивая в воздух), осуществиться, – Иван Павлович выражает сомнение в крепости волосяного покрова Гавриила, а Гавриил дерзновенно считает, что Иван Павлович не столь силён, чтобы его поднять в воздух, – тем не менее, никто из них не сдаётся и не показывает виду, что это никак невозможно.

Ну а когда стороны так упорны в деле своего противостояния, то это всегда их приводит к разностороннему освещению последовавших в итоге событий. Где каждая сторона самозабвенно будет утверждать, что за ней осталось поле битвы, победа, или по крайней мере, последнее слово. Ну а то, что факты всего этого, если и не подтверждают, а даже частично идут в разрез со всеми этими утверждениями, то какое это имеет значение, когда победителей не судят, а значит, совсем не важно, что там они утверждают. Тем более, никогда нет единой точки зрения на случившееся событие, хотя бы потому, что на него смотрят со стольких разных точек.

К тому же это не слишком честно было и отвечало прямолинейности отношений между Гаврилой и Иваном Павловичем, вдруг решившим изменить направление силы приложения своей хватки к Гавриле, кого он вдруг, да так ещё резко, потянул в сторону от всего прежнего, а главное к двери на выход из конференц-зала. Где Гаврила в назидание на будущее, – не будь больше таким упрямым, – крепко поддался уговорам пятки ботинка Ивана Павловича, покинуть немедленно этот кабинет, и сломя голову, кувырком по лестнице, отправился вначале забываться, а затем на основании всей этой своей забывчивости утверждать немыслимое – за мной осталось поле нашей битвы с Иваном Павловичем, хоть он так и не считает.

А доказательством этому служит памятливая шишка на моём лобном месте (здесь можно было двояко понять, что он имел под этим заявлением в виду) и то, что память обо мне и всём случившемся в кабинете, никогда не рассеется в умах членов совета. И когда они будут смотреть на одинокий стул на краю стола, то они всегда будут видеть меня за ним. А вот о них такого не скажешь. Их завтра же забудут, если они не так эффектно покинут это помещение.

Но это всё дела давно уже минувших, позавчера дней, а сейчас всем очень интересно, какую новую каверзу с этой монетой тут для всех приготовил большой затейник Иван Павлович.

– Так что, посоветуемся с нашей советчицей? – эффектно подбросив монету и поймав её в руку, весело так задался вопросом Иван Павлович, совсем не упоминая, но отчётливо всем показывая, кем он приходится для этой своенравной советчицы Юноны. Нет, конечно, не братом и не сватом, и даже человеком не в родственных и дружеских, и куда как более близких с ней отношениях, которые вызывают множество пикантного характера вопросов: «Как он смог такого добиться от неё и всё такое в том же маловразумительном ключе?», а он тот, с кем она советуется, прежде чем кому-то что-то посоветовать. Не думали же вы, что советник от бога, Юнона, прежде чем что-то вам насоветовать на ваше будущее, не подумает над тем, что вас тревожит, и вполне вероятно, что и посоветуется с кем-то ещё, каким же необычным способом вложить в ваши уши этот вами долгожданный совет. А уж только затем она поразмыслит над тем, что вам такого насоветовать, чтобы вам было не так скучно, а более интересно что ли жить.

И Иван Павлович, как человек не самого ординарного ума и с мыслями на свой и любой счёт, вполне вероятно, и даже и такое возможно, был тем самым человеком, с кем держала совет Юнона, прежде чем сделать на твой счёт, с помощью монеты, свои тактические, а может и стратегические выводы, а уж затем дать тебе весомые рекомендации на свои будущие поступки (ставь дурень на зеро и точно потом не пожалеешь; если выпадет зеро, то ты на коне, а если нет, то ты опять на коне, но только в попытке ускакать от кредиторов). В общем, Иван Павлович есть проводник всех самых сокровенных мыслей и пожеланий Юноны. И как она того на твою судьбу захочет положить или может забить по совету Ивана Павловича, то Иван Павлович, верный её последователь, подчинившись её воле, так и бросит монету.

Что же насчёт его вопроса. То почему бы и нет. Вот только всем людям в зале, сперва, прежде чем кидать монету, хотелось бы знать ответы на вдруг возникшие у них вопросы. – Так вот, было бы весьма продуктивно, если бы Иван Павлович всем тут пояснил, по какому поводу мы все тут будем решать судьбу этого повода с помощью монеты, раз уж иного выбора нам всем не остаётся? Это первый вопрос. И второй такой. Какой юридический статус будет иметь решение этой советчицы? – вот что-то такое просматривалось во взглядах членов совета и правления на Ивана Павловича.

Но Иван Павлович пренебрегает всеми этими, для него видите ли, формальностями, чего не скажешь о членах правления, людей в некотором роде подневольных этим юридическим формальностям, и он, не давая членам совета собраться в единую фронду его председательству, вносит в их ряды раскол, вновь тыча своим пальцем в одного из них, само собой крайнего для него. И этот крайний, как всеми членами правления со вздохом облегчения в его сторону смотрится, есть тот, кто Клава с собой и своим там присутствием ассоциирует. А вот кто он на самом деле, то она и не может пока это детально понять, не имея возможности в себя заглянуть, или по крайней мере, со стороны туда же на себя посмотреть. А тут ещё Иван Павлович не даёт нисколько времени на то, чтобы сообразить хотя бы собраться с собой.

– Вот ты будешь нашим оком прозрения. – Заявляет Иван Павлович, гипнотически смотря на Клаву, кто в своём гипнотическом заворожении (вон сколько тебе оказали чести, гордись, да не загордись в глухую) поднимается с места и подходит к нему. Здесь Иван Павлович мельком приоткрывает руку, зажатую в кулак и с монетой в ней, заглядывает в неё и с довольным видом закрывает руку. И все теперь, заинтригованные его улыбкой ждут, что он скажет и чем объяснит своё довольство. Но он не объясняет, что его так улыбнуло, а он обращается с вопросом к Клаве. – Ну что, готов? – И не дожидаясь ответа от Клавы, а вернее от того, кого она там собой и в себе представляет, бросает вверх и притом очень высоко монету, – да так, что всем приходится задрать голову вверх, – и …Все на какое-то мгновение замерли в одном положении, с задранной вверх головой. И может это всем показалось, а может это было на самом деле, но у всех тут вместе взятых людей создалось такое ощущение, что монета зависла в воздухе и так под задержавшись там, заставила зависнуть в одном положении и этим людским головам.

Где естественно не обошлось без своих моментальных мысленных поветрий. – И чего она не падает сразу, и чего тогда это значит? – задались вопросом, реакционно, на основе гравитационной модели мира мыслящие люди. – А может это восьмого уровня троллинг творца: «Одумайтесь люди, прежде чем вручать свою судьбу этой советчице! Она уже мне насоветовала на мою голову, разделить вас на свой орёл и решку в виде полов». – Рассудили уже окончательно потерявшие голову в головокружении люди (когда вот так сидишь, задрав вверх голову, то голова запросто закружится), зашедшие в своём головокружении до прямо-таки кощунства в сторону творца. Кто, падла, по их глуборазвитому сейчас рассуждению, и есть первый виновник всех их неудач в итоговом рассмотрении.

Где он, смущая их ум азартом, – кто не рискует, тот не пьёт шампанское, да и бог, честно тебе признаюсь, иногда балуется, бросая кости, – подбросил им эту советницу под ноги, когда они, пребывая в состоянии своего упадка и низкой самооценки, брели в никуда, опустив плечи и голову в мостовую и помышляли об удаче. – Только на неё надежда. Вот выпади она мне, то я за неё точно уцеплюсь и никуда от себя не отпущу.

И только эта мысль пришла в эту падшую к себе на плечи и падшую на всякие невероятные замышления в виде соблазнов голову, как тут же она натыкается на этот выпавший ей шанс в виде монеты. И этот падший человек вновь обретает надежду и шанс быть счастливым человеком, оказавшись в центре такого невероятного для него стечения различных обстоятельств. «Я вот только подумал о шансе, а он вот он, прямо передо мной в ногах появляется в виде монеты», – прямо ошарашен всем случившимся этот человек-удача, теперь смотрящий на себя не как на несчастнейшего из людей, а теперь он приободрился духом и готов горы свернуть.

И он, схватив монету в руку, вытирает её в чистоту об свою штанину, затем подмигивает орлиному лику Царя-батюшки, кто определял денежную политику этого царства-государства, кто чеканил с этим своим профилем монеты и вообще эмиссионный центр принадлежал ему, и чьим гражданином посчастливилось быть этому, ещё пять минут назад унылому и незадачливому человеку, и вперёд требовать от мира то, что он ему задолжал по причине хотя бы его не слишком большой прихотливости и требовательности к нему.

И он со временем, всего, что только можно добиться человеку с его мозгами добивается, а на что его глупости не хватает, то он этого разума черпает у этой счастливой монеты, которая хоть всегда крайне категорична, но всё-таки справедлива. И этот человек бы и дальше жил не тужил, следуя тому своему воззрению на эту монету и тому, что она ему даёт, если бы не это для него открытие со стороны Ивана Павловича, который с ног на голову перевернул весь его прежний мир.

И если раньше он смотрел на окружающий мир через прицел отчеканенного на монете зоркого взгляда Царя-батюшки, который по мужски в трудную минуту поддержит и если у тебя к примеру, есть сомнения в выборе красотки, то и тут он голова и даст верный совет (бери ту, кто тебе меньше всего будет в итоге стоить), то сейчас, когда ему такое по вине Ивана Павловича открылось, – не Царь-батюшка всему голова, а он тоже оказался большим подкаблучником, и за всеми его советами стояла советница Юнона, – он и не знает, как благодарить за это всё его введение в заблуждение создателя всего и вся, и значит, и подлога, и всякой пакости.

А вот у того, у кого голова уже пошла кругом, тот требовал немедленной развязки. – И на кого интересно бог пошлёт? – И на этом месте монета выдвинулась вниз, к своему падению. Да так быстро и в итоге звонко, что когда она отзвонилась об пол, – а перехватить её никто и не удосужился, – то у Клавы от такого резкого оборота событий, где она в один головной оборот с неба на оземь спустилась, в голове всё помутилось и она, почувствовала, что земля начинает уходить из под её ног, а она вслед за этим начинает заваливаться куда-то вперёд, куда упала монета и как вроде там её ждёт.

– На лопатки! – до Клавы вдруг и очень близко от неё доносится чей-то голос, чем приводит её в чувства и в пока ещё неполное сознание, позволяющее ей осознать себя, где она сейчас находится, ну и плюс увидеть перед собой человека со скрытыми намерениями в её адрес, которые он прикрыл за своими тёмными очками.

– Что вы сказали? Я не поняла. – Переспрашивает незнакомца Клава, пристально на него смотря и, судя по тому, что она ещё не задалась вопросом: «А что этот тип тут, за её столом, без её на то спросу делает?», то она ещё не полностью пришла в своё соображение. И растеряна, в общем.

– Говорю, на лопатки легла монета. – Без всякого скрытого подтекста, как само собой разумеющееся, говорит незнакомец.

– И как это? – спрашивает Клава.

– А это уже зависит оттого, как на всё это дело смотреть. – А вот теперь незнакомец не столь открыт и прямо чувствуется, что он не столь прост, как могло с первых его слов показаться. – С физической точки зрения, или вас удосужит философски прозревать в её сторону. – Но Клаве видимо не до всех этих философских диспутов, и она реально смотрит на мир. Где люди со стороны, неожиданно и внезапно вторгающиеся в её жизнь, для начала, как минимум, должны представиться, а уж после всего этого, и если они выкажут себя стоящими собеседниками, Клава может и подискутирует с ними.

– А вы кто? – прямолинейно смотря на незнакомца, с тем же подтекстом спрашивает его Клава. А тот вроде как непритворно удивляется и в ответ заявляет претензию. – А вы разве не узнаёте? – Чем вгоняет Клаву в недоумение и непонимание этого незнакомца, и не понятно ей, с чего взявшего, что она должна его узнать, да и откуда? И Клава единственное, что и знает сейчас, то ей неоткуда знать этого, всё-таки нагловатого типа. А тот вдруг спохватывается, и с виноватой улыбкой начинается оправдываться в поспешности своего заявления о том, что он должен быть узнан Клавой. Правда он это делает как-то странно, что Клава поначалу и ничего из сказанного им не поймёт.

– Ах, да! – вот так начинает спохватываться незнакомец, улыбаясь. – Я и забыл. – Говорит незнакомец, снимая с лица тёмные очки. Что всё равно ни на шаг не приближает Клаву к узнаванию этого типа. А тот это видит и спрашивает её. – Всё равно не узнаёте?

– Нет. – Кивает согласно Клава. И тут незнакомца опять накрывает прозрение, с тем же лицевым, с улыбкой самовыражением. – Вот же голова дырявая. Я и забыл о том, что мы с вами находимся в разных относительностях по отношению к точке нашего жизненного отсчёта, того фигурального репера, от которого ведётся отмер нашего уразумения и осознания себя и нашего мира. – Здесь незнакомец по Клаве замечает, насколько он далёк от её понимания, и он смиряет свою высокопарность, начав использовать в своём объяснении себя более обыденные слова. – Это солнце. – Пояснил незнакомец всё ранее им сказанное. – Оно освещает сюжетность нашей жизни, наполняя её видимым смыслом, а также является точкой отсчёта нашего времени. А так как каждый из нас по отношению к нему находится, скажем так, на разных позициях (не обязательно пространственных), то это и не даёт нам видеть эту перед нами реальность одинаково.