Апокалипсис в шляпе, заместо кролика

– И как вам видится ваше будущее? – очень и очень неоднозначно звучит вопрос этого господина, высокопоставленного жизнью и сейчас буквально над журналистом.

– Туманно. – Не может соврать в ответ журналист маленького роста.

– Согласен. – Смягчается этот высокопоставленный чиновник, человек хоть и грубый, и отчасти нетерпимый к тем, кто пытается с ним спорить, но со своей справедливостью. – Но сам понимаешь, что у тебя и выхода уже нет другого, как связать свою будущую жизнь с моей когда-то, а отныне с твоей по гроб жизни супругой. – А вот на что тут намекает этот высокопоставленный чиновник, совершенно не понимает журналист маленького роста, если хотите знать, яростный противник всяких вот таких отношений, завязанных на собственном ограничении. Правда, он сейчас находится не в том положении, чтобы быть столь далёким от понимания того, что его будет ждать в случае того, если он всё это скажет вслух этому нервному господину, за спиной которого стоит, и только такого недопонимания от него ждёт, не дождётся, человек со зверским лицом и такими же на его счёт намерениями.

И как только он попытается аргументированно, со своими обоснованиями выразить сомнение в этом шаге: «Сдаётся мне, что это преждевременно. Да и согласится ли ваша супруга переехать в мою халупу», то не успеет этот высокопоставленный чиновник его заверить: «Не сомневайтесь даже, она согласится, когда выпишется из больницы», как человек со зверским лицом без спросу вмешивается в их конфиденциального характера разговор и давай пробовать на крепость его рёбра носком ботинка.

И вот чтобы всего этого избежать, и спешат эти так предупреждённые журналисты, кто шёл к Вердикту за новостями, а получил для себя целое событие, которое и не скрыть в себе, когда так нервно в спешке собираешься с вещами в своём кабинете. А люди работающие редакции, если в чём-то и схожи, так это в том, что их всех роднит между собой: характерной для их общей профессии наблюдательностью не за собой (может они и работают вместе по причине такой своей занимательной рассеянности, чтобы замечать друг за другом то, что сами за собой не могут заметить). Так что такое странное поведение их коллег не может пройти мимо них незамеченным. И хотя у них не принято интересоваться у коллег, что их так встревожило, – этот интерес может интерпретирован как вмешательство в журналистскую работу, – всё же на этот раз в лицах журналистов проскальзывала крайне близкая им заинтересованность.

– И что такого стряслось, – попрыгав на месте, типа давая понять этим бестолковым сотрудникам, что вопрос с землетрясением на данный момент не актуален, обращается к ним с ухмылкой редактор газеты, Альтернатив Каутский, – что вас так развинтило?

А вот журналистам, судя по всему, не до смеха, и они чуть ли не в один голос заявляют, что им нужен краткосрочный и прямо сейчас отпуск. У нас заболел один из чёртовых родственников. Что удивительно слышать, и не верит им Каутский, у которого тоже есть чёртовы родственники, и они тоже часто бывает, что срывают все его планы, но не так ведь одновременно. – Давайте парни без всякой балды, – многозначительно так упоминая классиков, знающих тех людей из народа, кто знал подход ко всякому чёртову племени, обратился к ним Каутский, – что там случилось?

Ну а парни-журналисты, когда к ним так по-человечески обращаются, то готовы предупредить об опасности даже своего работодателя. О чём они его и предупреждают.

– И это всё?! – искренне удивляется Каутский. – А я-то думал. – Добавляет он и выражает глубокое сомнение в их благоразумии. Но парней журналистов никак не переубедить обратно быть на ты с рассудком, и они настроены и готовы следовать зову своих инстинктов самосохранения. И они слушать ничего не желают и спешно покидают пределы редакции газеты.

А Каутский в спину им посмотрел, пока что мало что соображая и понимая их поступок, как их желание уйти к конкуренту, кто давно их переманивал льстивыми предложениями. А как только у них появился настоящий материал, то они и бросились к конкуренту на нём зарабатывать. – Гады, вот кто они. – Выразился им вслед Каутский, и собрался было пойти к себе в кабинет, как мимо проходящий, ведущий одну из колонок газеты колумнист, Колумб Иванович, так за между делом, спросил его: И, куда это они намылились?

– В баню. Куда же ещё. – С иронизировал Каутский, совершенно не учтя того, что у Колумба Ивановича совершенно отсутствует чувства слуха к юмору, а уж что говорить об иронии, тональность которой ему недоступна никак.

– Повезло. – Посмотрев в ту же сторону, проговорил Колумб Иванович. – И что они такого накопали, чтобы их туда отправили? – спрашивает он у Каутского. А Каутский без всякой задней мысли рассказывает ему всё то, что ему ранее рассказали парни-журналисты. Что приводит, и притом немедленно, к неожиданным метаморфозам в лицевом оснащении Колумба Ивановича, в момент осевшего в коленях так, как будто был готов прямо сейчас опоздать в туалет по крепкому.

На что смотреть, конечно, философски интересно, хоть и не эстетично, но в тоже время Каутского начинает всё это дело тревожить и беспокоить. – Что случилось? – задаётся он вопросом. А этот Колумб Иванович, хоть и крайне занятный и по своему бестолковый тип, вечно куда-то спешащий, и ему только дай возможность или повод что-нибудь открыть, так он гад откроет, но всё-таки, что за такая скрытная сволочь, ничего толком разъясняющего не говорит, а со словами: «Мне нужно идти» («Бл888ь, куда?!», – Да на хрен открывать Америку!), – удивительно быстро покидает Каутского, уже совсем ничего не понимающего.

А вот когда вслед за этим паникёром, Колумбом Ивановичем, редакцию покинули все сотрудники редакции, то уже Каутский хорошенько задумался над всем тут происходящим. А как задумался, то и обнаружил в себе и за собой столько неблаговидных поступков, по вопросу решения которых, к нему могут заявиться и даже странно, что ещё не явились, компетентные в такого рода сложных вопросах по взаимоотношениях со своей действительностью люди. Что в итоге и привело его к немедленному изменению всех ближайших планов на светлое будущее, и побегу вначале из редакции, а затем и из дома. А вот куда, то об этом никто и не знает толком. Даже его супруга, и не заметившая его пропажи.

– Вот как-то так. – Уложив всю эту историю в пару предложений, Вердикт по её окончании развёл руки, как бы говоря, что пути человеческих поступков непредсказуемы и неисповедимы.

– И что мне теперь делать? – поникнув в лице, очень трогательно задалась вопросом Клава. А вот к такому подходу клиента, умоляющему одуматься судьбу на свой счёт, или хотя бы пересмотреть на себя некоторые спорные позиции, Вердикт уже был привычен, и он рефлекторно черствеет в сердце и становится сама холодность и расчёт.

– Я вам всё сказал. Делайте сами выводы из услышанного. – Прямо чеканит слова Вердикт. А Клава и понять не может заключённого в его словах знакового посыла. И тогда мастер Вердикт, как оказывается, ещё не полностью отвердевший в душе, что, конечно, вредит точности его предсказаний и расчётов, но и стопроцентной гарантии на их исполняемость он не даёт, исходя из понимания его ценника, только при поверхностном взгляде кажущимся задранным до небес, идёт ей навстречу, открыв ящик стола и вынув оттуда колоду карт.

– Это всё, что я могу для вас сделать. – Говорит мастер Вердикт, начав тасовать колоду. А Клава смотрит на колоду и ничего не говорит.

– Сдвиньте. – Обращается к Клаве Вердикт, протянув ей колоду. А Клава, как заворожённая смотрит на колоду и беспрекословно подчиняется указаниям Вердикта, сдвинув колоду. Мастер Вердикт убирает на стол ту часть колоды, которую Клава сдвинула, затем рядом с ней на стол кладёт вторую часть колоды и, прижав её пальцем, смотрит на Клаву и спрашивает её: «Откроем?».

– Да. – Кивает в ответ Клава. И мастер Вердикт приподымает карту и в перевороте бросает её на стол. А когда она приземляется, то на них с карты смотрит насупившийся взгляд чем-то недовольного чёрного короля. И этот его взгляд, и сам король нисколько не вызывает оптимизма у Клавы, которая с напряжением в лице переводит свой взгляд от короля Гастона Четырнадцатого (так его в момент охарактеризовала и именем наградила Клава) на Вердикта и как бы держа дистанцию от этого короля, явно считающего, что он непременно должен знать всё, о чём тут за столом вообще и о нём в частности говорят, вопросительно на него смотрит, – что всё это значит.

А вот мастер Вердикт и не думает придерживаться всей этой конспирации, и он даже внимания никакого не обращает на этот заговорщицкий взгляд и высунувшееся ухо на первый план карты короля Гастона Четырнадцатого. – Вас ждёт встреча с тёмным королём. – Как само собой разумеющееся говорит Вердикт, вгоняя Клаву в состояние не просто подавленности, а ей на самом деле страшно. И она, если на то пошло, то никого не ждёт, и будет крайне не рада этой и любой другой встрече, на которую она никогда навстречу не пойдёт, а всё сделает для того, чтобы она не состоялась (притворюсь спящей и дверь не открою). Правда, во всём этот нет никакой конструктивности, и чтобы во всеоружии встретить и избежать эту встречу, она должна непременно знать хоть какие-то подробности об этом, даже не чёрном, а тёмном, что гораздо хуже и опаснее, короле.

– Кто он? – сглотнув слюну, нервно спросила Клава.

– Точно, до имени, как понимаете, я его идентифицировать не могу. – Говорит Вердикт. – Но в общем охарактеризовать его попробую.

– Говорите. – Спешит в ответ Клава, боясь, что Вердикт передумает раскрывать имя тёмного короля – тот опять спохватится, и перебьёт Вердикта на полуслове своим телефонным звонком (Клава только теперь не засомневалась в том, кто именно совсем недавно перебил звонком Вердикта).

– Это носитель всего того, что вас пугает. И источником страха может быть всё что угодно, в том числе и неизвестность. – Вот так многозначно говорит мастер Вердикт. И понятно, что его объяснения нисколько не удовлетворили Клаву, а ещё больше её заставили нервничать. – Что вы имеете в виду? – спрашивает Клава.

– Найдёте для себя ответы на этот вопрос тогда, когда найдёте ответ на вопрос, кто этот тёмный король. – Опять ничего понятного для Клавы не сказал Вердикт, зачем-то постучав по карте с королём пальцем руки. Клава же замечает это его движение рукой и протягивает свою руку, чтобы взять карту. Где она берёт карту и подносит её к лицу, чтобы поближе рассмотреть этого таинственного короля, который и вблизи нисколько не стал ей ближе, а продолжал источать в себе всю для неё противность. – Глаза бы мои тебя не видели. – Примерно что-то такое выражал взгляд Клавы на короля. – Но что ж, раз ты мне выпал, то придётся с тобой стерпеться. – Вздыхает Клава и засовывает карту себе в карман куртки.

На что мастер Вердикт хотел было возмущённо заметить Клаве, что это частная, а именно его собственность, и что к выносу отсюда разрешены только внушённые клиенту мысли и перспективы, а никак не материальные обоснования и задокументированная в тех же картах фактология прогноза (только за дополнительную оплату), но Клава так быстро поднимается, а затем со словами: «Вы мне очень помогли, спасибо», покидает его кабинет, что мастер Вердикт только и успевает, и при этом только за собой, заметить, как он обескуражен тем, что не сумел всего этого предвидеть.

– Может я ошибся в выборе своей профессии и не по той стезе двигаюсь? – задался вопросом мастер Вердикт, отодвигая ящик стола, и вынимая оттуда телефон. После чего он через быстрый набор набирает знаковый для себя номер телефона, и когда он отвечает, то для начала говорит ему: «Это я».

А Клава, между тем, выйдя из салона, посмотрела по сторонам и к своему облегчению убедившись, что того бродягу нигде не видно, прежде чем решить, куда дальше идти, смотрит на окна салона, где всё-таки не успевает спрятаться за жалюзи любопытная администраторша, после чего, с лёгким предубеждением и радостью(я-то ухожу отсюда, как бы мне судьба не шла поперёк, а тебе здесь оставаться – динамика всегда снисходительно посматривала на всякую статичность) оставляет за спиной это любопытство в свою спину и вдруг решает забраться рукой в карман. Что совсем не сложно сделать, и оттуда вскоре вынимается карта этого зловещего короля, и…Что за чертовщина! На Клаву смотрит не тёмный король, да и вообще в её руках не карта, а это визитка, похожая на ту визитку, которая её привела в этот салон.

– И как всё это понимать? – пребывая в полной растерянности, задаётся вопросом Клава, начав поворачиваться обратно к дверям салона. Но что-то, а точнее её беглый анализ сказанного о тёмном короле Вердиктом, на полпути к нему останавливает, и она принимается вчитываться в визитку.

– Гуру мысли, ваша лестница к самосознанию…– и на этом всё, Клава дальше не смогла осилить этот эпический надрыв откровения не трудно совсем догадаться кого, и к какому самосознанию обрекающего заблудших к нему душ, этот адепт самовосхваления, не без своего детального обогащения на подверженных внешнему влиянию и убеждению умах людей: «Я вам открою истинный путь к познанию своего счастья, для чего вы должны избавиться от всего того, что связывает вас насущно и материально с этим приземлённым миром, тем самым ограничивая ваше саморазвитие и самосознание. И только тогда вы реально осознаете, что такое есть на самом деле счастье». И ведь не врёт же гад, когда так говорит. И его клиенты, потерявшие всё в итоге, действительно достигают самосознания своего счастья, которое у них было, а они его не осознавали. А сейчас уже поздно об этом всём напрасно плакать и подавать в розыск на этого шарлатана, коего они ещё вчера боготворили и своим учителем считали.

Но гуру мысли за это на них не обижается. Он прекрасно осведомлён насколько человек неблагодарен. Ведь он и сам на собственной шкуре всё это пережил и испытал, когда его доверие к людям было обманом поставлено под сомнение. Но ничего, он всё это, и своё душевное и моральное банкротство вместе с потерянным имуществом пережил, и теперь уже сам нёс в люди все эти добытые им опытным путём знания о бренности бытия и человеческого сознания об этом и том бытие.

– Ладно, схожу, посмотрю, что там из себя представляет этот гуру мысли, и какой у него обменный курс за предлагаемое им просветление. – Запомнив адрес с визитки, Клава выдвигается в дальнейший путь, который должен её прямиком привести к гуру мысли, а уж затем её ждёт прямая дорожка к своему просветлению.

«Твой путь до сего дня и момента был тёмен, и ты определённо шла в потёмках, полагаясь только на свои рефлексы, опорно-двигательный аппарат и удовлетворяющие твоё эго объяснения твоего дежурно мыслящего мозгового аппарата. Здесь же для тебя откроется иной, освещённый разумом духовного осознания своего предназначения путь в воедино и в самого себя осознанного. Будь ближе к истине и стань в итоге сам несомненной истиной!», – прочитала Клава этот посыл на рекламном плакате на входе в деловой центр, где как всегда и обычно пребывают и гастролируют на человеческих умах подобного рода деятели просветления, да и проследовала внутрь.