Апокалипсис в шляпе, заместо кролика

Да вот только ей это не дали сделать. А кто не дал, то это не трудно догадаться – эти две неумолкающие ни на минуту болтушки.

– Знаешь. – До Клавы доносится голос первой болтушки. – У меня прямо какое-то возникает дежавю, когда я вижу, как эту кабинку занимают.

– И не говори. У меня тоже. – Со своей загадкой и тревогой в голосе говорит вторая болтушка, заставляя Клаву напрячься – она сразу уразумела, в чей адрес завёлся этот, со своей загадкой разговор. И теперь нужно было выяснить, что в этой кабинке случилось такого, что это происшествие вызвало такую обуреваемость мыслями и памяти у этих беспечных подруг. И ответ на этот вопрос могут дать только они. И Клава нисколько не сомневается в том, что они всё сейчас же расскажут ей и ничего не утаят. И ей только и остаётся, как внимательно слушать. Что между тем так и случилось.

– Я после того случая страшусь занимать эту кабинку. – Очень тревожно для себя и получается, что и для Клавы, принявшейся озираться по сторонам, ища здесь какой-то подвох, говорит вторая болтушка.

– И я тоже. – Час от часу не легче Клаве от таких признаний уже со стороны первой болтушки. – Да что с этой кабинкой не так?! – начинает крепко про себя нервничать Клава, не без оснований подозревая, что тут дело совсем не в неработающем смыве. Но тогда в чём?

Но ответ на этой первостепенной для Клавы важности вопрос не звучит, и она, можно сказать, находится вся на нервах.

– А как думаешь, – звучит голос второй болтушки, – кто всё-таки тогда там находился? – с такой страшной для Клавы многозначительностью задаётся вопросом вторая болтушка, что Клава, не долго думая, но при этом соблюдая тишину и конспирацию, закрывает крышку унитаза, и для контроля за тем, кто там внутри однозначно сидит и сейчас может вылезти, всем своим весом наваливается на неё. И это ей совершенно не кажется глупостью.

Ведь когда о таких, за пределами здравого смысла вещах говорят совершенно незаинтересованные, живущие, как бог на душу положит люди, то очень сложно не поверить в то, о чём они тут уверяют. К тому же определённо глупо не беспокоиться о своей безопасности, хоть немного не подстраховавшись. А то, что в трубах канализации, бывает, что заводятся всякие жуткие гады, а потом они раз и неожиданно вылезают из унитазов и прямо тебе в то место, на котором ты на нём сидел, ничего такого не подозревая, то это что ни на есть реальность и обыденность жизни сантехников, борющихся не только с засорами в трубах, но и со всякими гадами, кого новые хозяева жизни спустили в унитаз вместе с наркотой, когда к ним неожиданно нагрянули правоохранительные органы.

Ну а спущенные в унитаз гады, нажравшись всей этой наркоты, сумели не просто выжить, а они мутировали в ещё больше и жутче страшных монстров, и начали плодиться и распространяться в этой своей новой среде обитания. А затем собой пугать ни в чём не виноватых девушек. В общем, зевать никак нельзя, находясь вот в такой кабинке, сидя верхом на унитазе.

– Мне кажется, – берёт слово первая болтушка, – но я в этом не уверена. Это ведьма. – Добавляет первая болтушка, прямо вдавливая в себя и под себя Клаву, непроизвольно и несколько невоспитанно ахнувшую тут же про себя. – Ёп ты! – А затем уже как надо: «Мама дорогая!». И на этом бы Клаве поставить точку и рвануть отсюда поскорей, но её как будто что-то тут держит, и она пошевелиться ногами не может. Они как будто одеревенели и не дают ей подняться с места. И ей приходится сидеть и слушать, что там ещё такого жуткого скажут из-за двери. А там только рады в этом плане стараться.

– Может быть. – Задумчиво говорит вторая болтушка, затем следует небольшая пауза и звучит перенаправивший все мысли Клавы вопрос.

– А ты, куда девала вручённую тебе записку? – вдруг спросила свою подругу вторая болтушка.

– Да чушь какая-то. Выкинула я её. – Говорит первая болтушка.

– А я свою оставила. – Говорит вторая болтушка.

– И зачем она тебе? – спрашивает первая болтушка.

– Ну, не знаю. Может, пригодится.

– Не пригодится. – Категорична в ответ первая болтушка. Вторая болтушка не стала спорить со своей подругой, зная, насколько та упёрта в своём не всегда и чаще чем можно это подумать, неверном мнении, а перевела разговор на кабинку, где сидела Клава.

– А может…– многозначительно недоговаривает для Клавы вторая болтушка, заставляя её напрячь все свои мысленные извилины и слух. А вот для первой болтушки эта недоговорённость своей подруги не представляет никакой загадки, и она согласно в ответ кивает, и прижав пальцем рот, тихо вступает вслед за своей подругой, выдвинувшейся в сторону знаковой кабинки, где сейчас находилась Клава, чуть ли не прижав свою голову, ушами вперёд, к двери кабинки. Откуда теперь не раздаётся ни слова, ни шума, а хлопанья дверьми об косяк она не слышала, что говорит о том, что никто отсюда не выходил, и это всё заставляет задаться вопросом: «Что там такое сейчас происходит, раз всё в одно мгновение затихло?».

И Клава со всем вот таким вопросительным недоумением в лице сидит сейчас, прижавшись ухом к дверке кабинки, и пытается своим ушным эхолотом обнаружить там, за дверью, хоть какие-то признаки жизни. – Да что здесь, в самом деле, происходит?! – задаётся про себя в недоумении вопросом Клава. – Они что, испарились? – задаётся вопросом Клава, и вдруг икрой ноги чувствует некое шорканье об неё чего-то.

Клава переводит свой взгляд от стенки кабинки на свою ногу, и вот чёрт, что она, одёрнувшись ногой, там видит – просунутый в свободное под дверное пространство листочек бумаги. Клава, застопорившись в одном положении, смотрит на этот свёрнутый вдвое листок бумаги и пытается сообразить, что всё это может значить. И видно она не слишком поспешно это делает, раз тот, кто с той стороны держал этой листочек бумаги, начал нервничать и водить листком из стороны в сторону, как бы призывая Клаву к решительным действиям, – возьми, наконец, уже.

И Клава решилась и взяла протянутый ей лист бумаги. А как только она его перехватила, то с другой стороны двери раздался спешный звук стука удаляющихся каблуков, а затем долгожданный хлопок закрывшейся двери. Но Клава на всё это уже не обращала большого внимания. Её взгляд полностью поглотила оказавшаяся в её руках записка. И тут дело не в том, что всё это выглядело странно и несколько необычно, а всё вдруг для Клавы оказалось много сложнее для понимания и драматичней.

Так, когда она перехватила эту просунутую ей записку руками, то её как будто от кончиков пальцев рук до самых нижних окончаний обожгло вначале, а затем пробило памятливым озарением. Она неожиданно увидела перед глазами записку Тёзки, которая точь-в-точь, как минимум, размерностью и качеством бумаги, выглядела как эта записка. И Клаве в голову вслед за всем этим забрались достаточно невероятные и в некотором роде странные мысли. – А нет ли здесь своей связи между этой и запиской Тёзки?

Ну а когда вот такие мысли забивают твою голову, то их выкорчевать никаким разумным способом не представляется возможным, и тут лучше предоставить Клаву самой себе наедине с запиской. На которую она с тайной надеждой смотрит и не пойми что от неё ждёт. А разворачивать её она не спешит, боясь, что её надежды не оправдаются.

Правда, вечно она тут сидеть тоже не может, и Клава, собравшись, разворачивает записку, мгновенно выхватывает из неё написанные строки, и потерявши в бледности цвет лица, роняет из рук записку. Которая, кружась, летит вниз, и в итоге на границе двери и общего помещения падает. А Клава сидит на одном месте и смотрит на записку, откуда на неё смотрит не просто фраза: «Мы знаем, кто тебе нужен», а она написана подчерком Тёзки. Что может и невероятно, но не в данном, вся на нервах случае с Клавой, находящейся сейчас в областях доверительных отношений с неизведанным и невероятным. Где места нет для разумных вещей и для всего того, что с этим связано. В общем, она, как это иногда говорится, бредит в своём желаемом воображении, но при этом не витает в облаках – она так называемый реалист среди сомнов.

– Так что же я тогда сижу! – Клава вдруг спохватывается, поднимается на ноги и, сходу открыв защёлку, резко распахивает дверки кабинки. И видимо, эта проявленная ею резкость в распахивании кабинки, вызвала собой попутные ветра, в результате чего записка была ими нагнана и выброшена за пределы видимости Клавы, которая немедленно принялась её искать. И как оказывается, бесполезно.

И Клава, как и любой человек оказавшийся в такой ситуации, растеряна и не поймёт, как так могло получится. – Да как же так. Вот только что здесь лежала. – Прямо в негодовании на вот такую реальность, где за всем нужен глаз да глаз, а иначе обязательно потеряешь то, что, казалось бы, и потеряться не может, разводит руки Клава, уже даже заглядывая туда, куда не стоило бы заглядывать. Да и не может туда занести записку. И на этом Клава заканчивает свои поиски и покидает пределы этого помещения, в котором она и так подзадержалась.

И, пожалуй, даже у официанта, не чьего ума дело, сколько она времени тратит на посещение такого рода мест, могут закрасться в голову вопросы насчёт её долгого отсутствия за своим столиком.

– Мне сразу показалась странной эта новая клиентка нашего ресторана высокой культуры. – Начнёт себе чёрт те что воображать официант, когда с него спросят, что же послужило поводом к этому невероятному происшествию, случившемуся в его смену в женском туалете. – Она, как мне уверенно думается, заранее, по приходу к нам в ресторан, уже нечто такое провокационное задумала, чтобы очернить нашу кухню. Возможно, что она из этих, как его там, активисток веганского движения, кого тошнит от одного только вида мясных блюд. – Вон так углубится в проблематику современной клиентуры официант с эффектным именем Гриша (героев нужно знать хотя бы по имени), по себе знающий, насколько проблематичны вот такие эко-клиенты – они, как и вся предметность с приставкой «эко», дорого стоит, и для них обходится.

– Так вот, она сделала интригующий заказ, всего лишь одну чашку чая, и сразу направилась к месту подготовки диверсии. – С глубокомысленным видом продолжает говорить официант Гриша, в чью смену произошла вся эта неприятность в туалете. Там произошёл прямо настоящий потоп, как вскоре специальными сантехническими службами выяснилось, из-за чьей-то диверсии – кто-то сделал в канализации засор и всё там внутри женского туалета взорвалось, раскидав во все стороны не только одни не слишком удобно озвучивать, что за запахи, а так же вместе с ними была по всем сторонам раскидана та субстанция, коя является источником возникновения всех этих зловонных, на злобу обеда или ужина запахов.

– Но почему вы ничего не предприняли? – но до чего же все журналисты наивны, задавая такие глупые вопросы. Как будто Гриша экстрасенс и может предвидеть все замышления своих клиентов. Нет, конечно, он вполне себе может предвидеть неплатежеспособность клиента, с его желанием переложить всю нагрузку по оплате заказа на его официантские плечи. Но всё же это его ежедневная и особенно по вечерам обыденность, тогда этот случай со странной клиенткой не вписывался ни в одну из категорий связки официант-клиент.

– Мы в нашем высококультурном заведении следуем принципу презумпции невиновности. – В один ответ Гриша сбивает весь норов у журналистов, неожиданно почувствовавших голод и желание на практике проверить как работает в местном ресторане этот принцип презумпции невиновности. – А принесите нам Гриша всё то, что в тот вечер заказывала эта ваша странная посетительница. – Вот с какой хитроумной подоплёкой делают заказ журналисты, решив таким образом провести журналистское расследование.

– Этот Гриша лицо заинтересованное, – перешептались за спиной Гриши журналисты, – и за его спиной стоит администрация ресторана, кто контролирует каждое его слово. Так что, чтобы вывести на чистую воду всех этих жуликов (трудно добиться от себя объективности и непредвзятости, когда голоден и при этом у тебя в кармане гуляет ветер, а здесь так вкусно и дорого кормят), придётся пожертвовать своим временем и что там у нас осталось от суточных.

После чего журналисты, кто всегда находится в гуще событий, для остроты ощущений и понимания происходящего в тот злополучный вечер, занимают тот самый столик, который в своё время занимала та странная клиентка Гриши, и начинают удивляться, а чего это ты, Гриша, глаза вылупил и не спешишь нас обслужить. Прямо ведёт себя как в тот злополучный вечер, когда Клава и вправду достаточно надолго подзадержалась в туалете, и он начал волноваться за уже остывший чай, который он ещё когда к ней на стол принёс.

Но вот появляется Клава, а для Гриши странная клиентка, и Гриша сразу по ней замечает, как она взволнована и чем-то встревожена. И хотя это не его дело лезть в сугубо личные дела своих клиентов, и это как-то не прилично спрашивать, что послужило причиной для такой деформации их лица, он дурак всё-таки не выдержал, да и спросил Клаву по её приходу к столу. – С вами всё в порядке? – Клава же, как будто наткнувшись на что-то для себя новое, изучающе смотрит на Гришу, да и спрашивает его. – А вам это действительно интересно. Или вы это спрашиваете из вежливости?

А Гриша и сам не знает, что послужило основанием для этого его вопроса. Хотя всё-таки заинтересованность присутствовала, и он не соврал ей, сказав, что ему интересно.

– Тогда, – говорит Клава, начав оглядываться по сторонам, ища там кого-то. Но видимо этого кого-то там нигде не было и она, возвращается к Грише и заканчивает свою фразу, – скажите мне…– здесь Клава вновь сбивается с мысли, затем немного тратит времени на додумывание того, что хотела сказать и, обретя для себя зацепку, довершает свой вопрос к Грише. – Вам девушки нравятся?

И вот спрашивается, как Грише реагировать на этот даже и не вопрос, а какую-то провокацию. Он что, похож на того, кому девушки не нравятся. Да никогда такому не быть и не было, чтобы они Грише не нравились. А вот сам Гриша, если быть достаточно откровенным, испытывал на себе и с трудом переносил такую в свой адрес дисфункцию со стороны всех этих девушек, отчего-то не видевших в нём для себя будущих перспектив. – А может она как раз и имела в виду мою непривлекательность для них. – Горько для себя догадался Гриша, всё же решив не признаваться полностью в этом.

– Что-то я не пойму, к чему это вы спрашиваете. – Задаётся контрвопросом Гриша.

– Я просто решила, если вам девушки интересны, то вы уж точно заметите здесь присутствие интересных девушек. – Очень мягко, со своей покорностью проговорила Клава. И Гриша оттаял и пошёл её навстречу. – К сожалению, сегодня здесь таких, кроме, конечно, вас, нет.

– Что ж, – с сожалением вздохнув, говорит Клава, – как вижу здесь меня сегодня ничего не ждёт, и я, пожалуй, пойду. – На этих словах Клава поднимается из-за стола, бросает свой взгляд на Гришу, не сводящего своего обзорного взгляда с неё и чашки чая, на какое-то время в таком положении задерживается, и не услышав от Гриши напоминаний об оплате чая, направляется на выход из этого заведения.

– И что теперь делать? – нервно вопрошает себя Клава по выходу из ресторана, оглядываясь по сторонам. – Идти домой. – После некоторого замешательства на этом месте у ресторана, где она, впрочем, не стояла на месте, а ходила из стороны в сторону, решает так дальше действовать Клава. А то, что она не сразу отправилась по указанному собой адресу, то всему виной пришедшая чуть ли не сразу мысль. – А что завтра? – вопросила себя Клава, застопорившись на месте. Где ей в момент вспомнились все события сегодняшнего дня и все те люди, кто стоял за ними. И как понимается ею, она их видеть нисколько не хочет. Но при этом если ничего кардинального не изменится, – а встреча с Иваном Павловичем как раз могла к этому привести, –то ей придётся их видеть и на них смотреть.

– Ладно, надо идти. А то у меня уже нет сил. – Тяжело вздохнув, Клава, с задумчивостью посмотрев в сторону ресторанчика, всё-таки отправляется в путь до дому. И хотя он в последнее время растерял для Клавы все те свои основные данности, которыми характеризуется свой дом, – домашность обстановки со своим уютом, ни с чем не сравнимый запах ощущаемости себя в полноте своей жизни и другие характерности, – всё-таки он пока что остаётся её домом. И Клава по приходу в него, где с недавнего времени хоть и стоит холод взаимных отношений и гуляет ветер неприкаянности, всё-таки немного успокаивается, и без передёргивания в нервную сторону готова поразмыслить над всем случившимся.

– Будет день, будет пища. – Подводит итог дня Клава, откусывая вынутый из холодильника кусок колбасы. И с этим её утверждением трудно поспорить, разве что только в деталях. Ведь, прежде чем наступил следующий день, нужно пережить ночь. А она, ни смотря на основной подход к ней со стороны человека, всё больше во сне переживающий эту часть суток, – а чего такого, во время ночи всегда темно, вот и я с закрытыми глазами провожу всё это время, – не менее в себе информативна. И как проведёшь эту часть суток, так и будешь настроен на весь день, который по-своему вторичен по отношению к ночи, которая по окончанию дня тебя в себе успокоит, дав всё накопленное за день пережить во сне (своего рода наркоз), а затем наполнит тебя новыми силами, и ты вновь готов по утру отстаивать своё право на свою отдельную мировоззренческую позицию.

В общем, Клава знала, что делала, когда по приходу домой быстро переоделась в ночнушку, а поверх для согрева накинула плед, и в таком виде вперёд, на кровать спать. – И пусть мне приснятся всё объясняющие сны. – Усыпила себя Клава этим своим напутствием.