Исход. Апокалипсис в шляпе, заместо кролика

Глава 1

Где будет всего лишь сделана попытка приоткрыть покрывало тайн над самой тайной. Так что успех этой затеи ещё не очевиден, и многое будет зависеть от податливости самой тайны и нашего её понимания. К чему, как вскоре выяснится, путь долгий и очень кропотливый.

Из глубины застолья раздаётся звенящий звук постукивания чайной ложечкой по чашке, в унисон этому звуку отзваниваются сердца сидящих за столом слушателей, их сознание дозревает до внимания к рассказчику, и с его стороны полился рассказ очередной части его многологии:

Если ты часть чего-то целого, то это накладывает на твоё мировоззрение свою печать соответствия твоей свойственности. И оттого ты смотришь и видишь окружающий тебя мир не в полной картинке, а только отчасти; в той части, которая ближе всего к тебе. И полную картину сущего, ты можешь воспроизвести только домысливая. И получается, что мир вокруг тебя, в котором ты сейчас живёшь, а может существуешь (кто тебя там знает), реален для тебя только на некое значение, соответствующее области твоего разумения, а что за пределами твоего сознания, то там всё спорно, несущественно и не так реально.

А вот на какое значение существенности реален для человека мир, то всё зависит от того, насколько ты, элементарная частица, из которых и состоит весь этот мир, но по твоему мнению всё наоборот, и целый мир расколот на свои элементы жизни, вот на такие как ты и ещё много других дураков, неограничен или ограничен в своём умственном развитии (это если рассматривать жизнь с сознательной точки зрения, опирающейся на умственную константу – это тоже есть элемент разделения).

Плюс ко всему этому, ты во всех своих действиях руководствуешься принципом разделения (всем известно изречение «разделяй и властвуй»). И этот принцип, и надо отдать ему должное, действительно показал свою эффективность во многих сферах человеческой жизни. И даже в стремлении человека познать целое, – а каждая часть чего-то большего, как бы она себя не индивидуализировала, всегда тянется к общему, – основывается на этом принципе. Чтобы познать целое, нужно расщепить его на свои частности, где, познав их, можно составить картинку нашего общего целого.

Вот оттого-то человек и делит мир на свои составные части, при этом, как правило, согласно своим интересам. И это не просто его блажь, связанная с его более комфортным обустройством в своей жизни, – люблю я, знаете ли, подурить людям головы, – а это его природная данность. А кого не устраивает такое природное объяснение, – и такие люди обязательно найдутся при всей нашей разделённости-то, – то для них, как я понимаю, для людей с теологическими воззрениями на миропостроение, у меня приготовлена отсылка к Вавилонской башне. Где впервые на практике и весьма эффективно, была применена стратегия по разделению людей – эта операция под руководством самого(!), называлась «смешение языков». После чего и разговоров никаких не могло быть о том, чтобы закончить строительство Вавилонской башни.

Так что нет ничего удивительного в том, что этот наш мир так во всём разделён и ограничен границами этого деления (это обязательный элемент деления – тот же торт, когда режешь его на свои части, то его части ограничены границами краёв кусков). И не только территориально, со своими планетарными и что помельче, государственными границами, с временными поясами, границами сознания (дальше горизонта моего зрения я не могу себе представить того, чтобы там могли люди жить; их там сплющит к чёртовой матери), и ещё многое чего, что себе надумает часть общего, человек (а вот в этом деле человеческий разум безграничен), а когда уже кажется, вот всё, наступил предел и дальше уже нечего делить, то всё равно откуда-то выискивается умник (явно математик и не явно пророк в одном лице – таков закон местного мироздания, часть реально видится, а другая домысливается) и он уже с помощью цифр начинает делить этот мир.

Великий счетовод и математик.

– Мы, – громогласно заявляет этот явный математик, а вот пророк он спорный, – на данный временной момент самый разделённый народ. – Здесь этот математик делает внимательную паузу к новообращённым в его числовую веру людям, число которых бессчётно, а сосчитать никому на ум не придёт по причине их малой счётной грамотности – народ не очень богат, а скорее беден (а может от налогов уходит), и поэтому им большие цифры незнакомы. А уже из этой причины вытекает то, почему этот, на математике помешанный человек, сумел завладеть умами этого народа. Он рассмотрел положение народа с расчётливой позиции: он всё, как следует, посчитал, взвесил (человек не бескорыстен и он хоть на край света за тобой пойдёт и всему поверит, если не видит здесь для себя перспектив, а там, за горизонтом, есть возможности развернуться), вывел свою формулу счастья, в фундамент которой заложил цифровой алгоритм «надо сорок лет помотаться по свету и тогда всем будет счастье», и этим он взял людей так далеко не заглядывающих, мало считающих и главное с надеждой на счастье в душе.

– Тут главное обозначить реальные сроки, и тогда дело в шляпе. – Всё знает о человеческой психологии этот реально математик с большой буквы, психолог и только в некоторых глубокомысленных головах пророк.

– И только через разделение можно в итоге соединить в целое, в свою общность, когда-то разделённый народ. – Громогласно добавил этот математически мыслящий человек и про себя уже добавил. – Этого вы, правда, сейчас не поймёте, это высшая математика (а может и вся высокодуховная), когда два мнимых числа, со знаком минус, то есть разделения, складываются между собой, то в итоге получается плюс и при этом плюс вдвойне.

Но человек чаще готов не верить, чем верить, даже если он сперва поверил тебе, или вернее, этому человеку с математическим складом ума и горящим идеей взглядом (явно формулой счастья его голову озарило). Вот и обращённый к нему лицами народ, не слишком счастливо и понимающе выглядит в ответ. И у него вроде как есть к математику вопросы. А так как он силён в основном в математике и счёте, то и вопросы к нему следуют математической направленности.

– Сколько? – вырывается голос из несколько приунывшей людской массы.

– Чего сколько? – не поняв, о чём это его тут спрашивают, и заранее, к чему все эти вопросы, переспрашивает этот математик и, как вскоре выяснится, отличный счетовод, пытаясь рассмотреть в толпе этого искателя математической истины.

– Сколько ещё? – уже с уточнением звучит вопрос и не пойми от кого.

– Да чего сколько? – начинается раздражаться ведущий математик, так пока и не сумевший разглядеть этого искателя истины.

– Нам мучиться с тобой? – а вот этот вопрос задел за живое математика. И хотя он догадывался о том, что человек не благодарная скотина, и что вот такого рода вопросы, когда-нибудь, да начнут рождаться в головах непонимающего своего счастья народа, всё же когда он прозвучал сейчас впервые, это как-то даже было для него неожиданно, и математик почувствовал сильную обиду и особого рода досаду. – Я вон, всё ради них бросил, – первый после фараона пост в стране, свою беззаботную жизнь, где я имел доступ к самым первым красавицам царства, – а они так ко мне.

И уж если быть до конца откровенным и честным, то этот математически мыслящий человек, шёл на немалый риск, когда взялся за всё это, уж очень не простое дело – выступить проводником для заблудившегося в тяготах своей жизни народа, и не простым проводником, ориентирующимся на местности, а ему следовало искать ориентиры в душах ведомых им людей, и привести их не в какое-нибудь отдалённое, обетованное место (там пряничные берега омываются кисельными реками, без этой уловки всё же не обошлось), а туда, где им будет по душе, и не только физически комфортно.

И тут по истине, а по-другому и не получится, нужно обладать большой силой воли и немножко дурости в голове, чтобы было на что опираться в своих, в здравом уме не объяснимых поступках (а не только математическими способностями и умением разыгрывать шахматные партии). И видимо всё так природно сложилось в этом математически мыслящем человеке, – у него всего было в самой необходимой степени, – что он не спасовал перед сулимыми ему фараоном неприятностями, – ну смотри, я не люблю когда меня водят за нос, – и, закатав рукава своего богато расшитого дорогими каменьями халата, взялся за это, по тем временам немыслимое дело – пойти против воли бога на земле, самого фараона египетского (а других и во все времена не наблюдалось).

Правда он, преотлично зная характер фараона, – он, как и все фараоны, до чего же упёртый и зацикленный на своём фараонстве тип, – на рожон не лез, напрямую раскрывая ему свои настоящие планы (зачем ему всё знать, у него итак забот полон рот с этими казнями египетскими; жесток на расправу был фараон). А он, используя многогранность родного языка фараона, с его неоднозначными трактовками и сложным пониманием даже для современных людей, археологов и языковедов, заверил фараона в том, что сможет ему помочь хотя бы в одном деле по наведению порядка в стране – вывести один прехитрый народ на чистую воду. Вот так прямо и сказал, пристукнув по облицовочную плиткой полу посохом, – даю слово, только я и смогу. – После чего немного смягчил свой нрав и добавил. – Вижу, как ты, фараоша, намучился с этим неблагодарным народом, так что моя помощь тебе придётся ко двору. И как говорят в таких сложных случаях, у семи нянек дитя без глазу останется.

– Это ты к чему? – задался вопросом фараон, ничего не поняв из последнего ему сказанного.

– Так, к слову, пришлось. – Сказал этот великий математик и счетовод, и сам не поняв, к чему он это сказал и откуда у него это в голове взялось.

И, наверное, ещё при этом разговоре фараону нужно было задуматься и быть повнимательней к этому своему многообещающему собеседнику. Чего им не было сделано (всему виной его фараонская самонадеянность) и как результат, фараон не учёл того, как этот великий математик и счетовод интегрально мыслит, со своими предельными значениями и разбросом своего понимания в этих границах.

И он действительно вывел свой народ (все люди немножко собственники, вот они и не чураются, где только можно вставлять эти свои собственнические эпитеты) на чистую воду, но только по другому случаю и в других пределах фараонского понимания. А как только фараон понял, что значат для него все эти обещания этого, ещё вчера, под вечер, верного товарища и чуть ли не брата, известного нам пока что под именем великого счетовода и математика, то было уже поздно – чистые воды Нила сомкнулись над ним и его войском.

Но ладно с этим неверующим в достойные верования вещи фараоном, с ним вопрос, хоть и не без трудностей, а был решён. К тому же он человек посторонний, хоть и был влиятельный. А вот сейчас дело совсем другое, и великий математик и счетовод в одном лице, более чем расстроен, столкнувшись с таким непониманием себя со стороны людей не пришлых и сторонних, а тех, кто ему ментально очень близок по духу и, что уж греха таить, то и по собственной расчётливости.

И он, услышав все эти претензии к себе, даже на одно мгновение хотел всё бросить, и, оставив всех этих ведомых им людей на произвол собственной судьбы, уйти в пустыню. С чем, с этим нетерпением в мыслях, этот до величия расчётливый математик, на один мысленный миг отвернул свой взгляд от своего народа и посмотрел в безбрежную пустынную даль. Где он, вдруг осознав, что уже находится в пустыне, и значит, ему далеко ходить не нужно, а вот эти возникшие к нему вопросы претензионного характера, это есть своего рода испытание его на веру в основы своего математического мировоззрения, решает не покидать своего народа и укрепить его веру в себя, вычистив из его рядов сомневающихся.

– Надо вначале этого сомневающегося в моей миссии гада вычислить. – Решает этот математик (а по-другому он и не умеет мыслить), и, сфокусировав своё внимание к толпе, закидывает крючок в виде ответной претензии к спросившему (на самом деле он начал делить людей на глупых и…А не важно ещё на кого).

– Это кто там такой смелый, что прячется за женскими юбками?! – громогласно вопрошает математик, не сводя своего взгляда с толпы. А толпа поволновалась, поволновалась и как инородный элемент выдавила из себя этого умника, которому вечно спокойно не стоится и всё что-нибудь чешется спросить. – И не побоюсь и выйду, Моня! – заявил совсем молодой человек в рубище и с таким же, что и у математика горящим взглядом, выходя из толпы на свободную площадку перед математиком, как сейчас выяснилось, зовущимся среди своих, Моней. И надо понимать, что это не его полное имя – а всё дело в том, что эти развивающиеся события происходили в пустыне, где с водой имелись большие сложности, и приходилось на всём её экономить, в том числе и на разговорном языке: вот и приходилось уменьшать слагаемые и имена.

И как ещё понимается теперь, то этот математик был тем самым Моней(!), самым расчётливым человеком своего времени, математиком каких белый свет не видывал (он работал в областях неизведанного), разработавший основные принципы построения матрицы, основоположник теории горизонта событий, в границах которого движется и существует человечество. Вот что за великий человек был этот Моня.

Ну а наш математик или Моня, в общем, нисколько не удивлён, что его последовательным (это домысленная реальность) критиком оказался всем известный своим вечным недовольством и привередливым характером, Авва. И как только Авва предстал перед математиком, то он не удержался от выражения своих эмоций. – Так это ты, Авва, сукин ты сын и подкаблучник! – мастерски владея искусством словесной риторики (в его словах прозвучал отсыл к авторитетам), Моня в одно своё предложение перевёл всё внимание толпы на Авву.

И теперь все вокруг и забыли о своих претензиях к Моне, а всем было совершенно непонятно, с какой это стати, этот Авва, человек подверженный крепкому влиянию своей властной и быстрой на расправу супруги, столько на себя берёт авторитета и права на сомнение.

– Ты, Авва, вначале у себя в семье разберись, кто там у вас главный, а уж затем морочь людям голову своими вопросами. – Пока по дружески и жалеючи Авву (его явно подбивала на эту его неуёмность его нетерпеливая супруга – не желает она, видите ли, ждать счастья, как все, а ей всё сейчас подавай), с таким посылом посмотрели на Авву его сородичи, люди, в общем-то, неплохие, но когда прижмёт обстоятельствами, то могут и вспылить, надавав ему по сусалам. И если на то пошло, то не только у одного Аввы в дорожной повозке сидит и вредничает невероятно требовательная ко всему что касается её, супруга. И каждый из здесь, на лобном месте, находящихся мужчин, испытывает на себе стойкую неприязнь и недовольство своей второй половины, для которой всё не так и всё не эдак. Но ничего, они держат себя в рамках благородства и не выносят сор из семьи на общественное обсуждение.

Между тем слово берёт Моня, человек тоже добрый и отлично понимающий нужды и сложности положения своего народа – всё зло от баб, ради которых они рая лишились. На что у них, как оказывается, иное, полностью отвергающее очевидность мнение. Их, вообще-то, никто не выгонял оттуда. А только Адаму указали на дверь. А они, а точнее Ева, видя, как удручён и неприспособлен к жизни поникший головой Адам, пожалела его на свою голову и так сказать, спасла его от самого себя и верной смерти от этого одиночества. И только посмей выразить сомнение в сторону этой их абсурдной версии, то вмиг на практике отправишься проверять свою выживаемость наедине с самим собой.

– Так какие у тебя есть вопросы, Авва? – интересуется у Аввы Моня.

– Ты обещал нам, что за этим горизонтом нас ждёт другая жизнь. А я пока что-то этого не заметил. Как упёршись в горизонт своей мечты, идём, так и продолжаем идти. – Вполне по делу выражает претензии Авва. И теперь все смотрят на Моню и ждут от него ответа.

Моня, как большой мастер риторического слова, снисходительно улыбается в сторону такого наивного Аввы, и спрашивает его. – А разве мы, указанный мной горизонт, уже преодолели?

– По моим расчётам да. – Авва просто поражает Моню своей самоуверенностью и эгоцентричностью рассуждений. Он, видите ли, тоже знает основы математики и умеет считать, и у него даже есть свои расчёты и планы на эту их экспедицию. И пока ты, Моня, тут за всех стараешься, переживаешь и на себе несёшь весь груз ответственности, я, Авва, как человек куда как более дальновидный и расчётливый, отсижусь у тебя за спиной. А как только увижу, что нам с тобой не по пути, то бывай, как знаешь.

– По твоим расчётам. – Громко усмехается Моня, вызвав улыбки у всех вокруг, кроме самого Аввы, человека без чувства юмора на свой счёт и как уже было выше замечено, то живущего серьёзно и вредно для окружающих его людей. И понятно, что первым его ответным желанием было желание поинтересоваться у Мони: «А что тут смешного?», но Моня предупредительно сам ответил на этот его незаданный вопрос. – И что это за расчёты такие, о которых нам ничего неизвестно? – уже без всяких шуток, а на полном серьёзе интересуется у Аввы о его будущих планах Моня. О чём крайне интересно знать и всем вокруг людям, вдруг почувствовавших неладное с этим Аввой.

И всем людям тут собравшимся и стоящим вокруг Мони и Аввы, а деваться им просто было некуда, вокруг пустыня, сейчас не просто кажется, а они на все сто процентов уверены в том, что Авва не только расчётлив, – что в разумных пределах приветствуется (если не давать свою мошну в рост, то какой рост экономики может быть), – а он за их счёт такой беспринципный негодяй. – За дураков нас всех считает, вот на чём основываются его расчёты! – возможно впервые за всё это время, все взгляды присутствующих здесь людей единодушны насчёт этого расчётливого молодца Аввы.

И всем тут начинают вспоминаться до сегодняшнего дня несущественные детали в поведении Аввы, и разные мелочи, которые он на некоторое время позаимствовал у них. И если сложить все эти мелочи вместе, то это уже никакая не мелочь, а тут целое состояние выходит (так на практике реализуется принцип нахождения целого через первоначальное его разделение на мелкие части). А вот куда собрался деться с этим состоянием Авва, то это не вопрос для человека с состоянием – да за тот же горизонт, где его потом только и видели. – Так вот почему Авву так интересовал вопрос расстояния до горизонта! – осенила догадка всех вокруг людей. – Для его расчётов, как нас тут всех кинуть в неоплаченном долгу, нужны точные цифры. – И озарённые этим открытием подлой сущности Аввы люди, так цепко в спину Аввы посмотрели, а руки у них сжались в кулаки, что у Аввы спина вспотела, так его обдало жаром.

Правда среди этого общего мнения на Авву, нашлись и не так крепко на его счёт думающие люди. И им такой ход мысли Аввы в некотором роде показался заманчивым и в чём-то даже логичным. – А Авва не такой уж и простак. – Подумали эти не крепкие умом личности, с досадой также подумав, как они так неразумны и нерасторопны как этот Авва.

А Авва и сам понял, что сболтнул лишнее, и теперь судорожно соображал, как отговориться от обвинений в отступничестве, которые непременно возникнут. И при этом ему соображать нужно немедленно, а иначе …Он сам знает, что с ним будет. – Я это…думал…– сбиваясь на слова, было заговорил Авва, но на этом всё, Моня его в одно своё вопросительное замечание заглушает. – Ах, вон оно что! Он у нас сам думал. Ну, тогда понятно. Только одно непонятно, как это тебе разрешили так разбрасываться мыслями. Ведь у вас в семье есть, кому думать? – от души рассмеялся Моня, к чему тут же присоединилось огромное количество его сторонников. А вот у этого расчетливого Аввы сторонников не было и ему пришлось в одиночестве быть осмеянным.

– А теперь серьёзно. – Утихомиривает смех Моня и, обведя взглядом толпу своих сородичей, остановившись в конце на Авве, пускается в объяснения. – Пустыня, по которой мы все с вами идём, помимо всех трудностей, которые встают на нашем пути и которые мы мужественно преодолеваем, наиболее опасна своими миражами. Которые стараются манипулировать нашим сознанием и направляют наше разумение на ложный путь. И все эти расчёты, которые нет, да и возникнут в наших головах, всё пустая трата времени. И указанный мной горизонт, нельзя определить простым визуальным образом, для его узнавания требуется иной подход. – Моня сделал необходимую для себя паузу, чтобы продохнуть. Затем приподнялся на примеченный им рядом бугорок и, указав рукой внимающему ему народу на бесконечность пустыни вокруг, заговорил:

– А так как всё вокруг подчас иллюзорно и нельзя быть полностью уверенным в том, что видимость указывает твоим глазам, то в этих условиях нужно полагаться на образное восприятие окружающего мира. Где наша реальность будет определяться из двух констант – действительности, которая может себя подтвердить путём осязания, и нашего домысливания на основе нашего доверия к этой реальности. – На этом месте Моня присаживается, зачерпывает в руку горсть песка и, пересыпая песок из одной руки в другую, продолжает свой рассказ. – И если этим новым, образным взглядом посмотреть на эту пустыню, то она представится нам в образе песочных часов. А горизонт, так не дающий нам покоя, это образно, узкое горлышко, через которое пересыпается песок из одной чаши часов в другую. И как только чаша нашего терпения переполнится, то тогда мы и придём к нашей конечной цели. – Моня досыпает весь песок из одной руки в другую, и, держа эту руку с песком, поднимается на ноги. После чего он опять окидывает взглядом собравшийся напротив него народ и спрашивает его:

– А теперь давайте ответим себе на вопрос. Переполнилась ли наша чаша терпения или ещё нет? – Моня целеустремлённо смотрит на Авву, который уже и не хотел больше влезать в большую политику, но сейчас он оказался на её переднем крае и этот взгляд на него Мони, требует от него ответа. Ну и Авва, в свойственной ему манере, как всегда себе на уме и он не прислушивается к общему мнению и людскому настрою, – а там, в общих рядах нет разброда во мнениях, а все как бы сплотились в своей поддержке Мони, – вместо того чтобы выразить, если не полную поддержку Моне, а хотя бы придержаться нейтралитета, – ты, Моня, нас сюда завёл, тебе нас и выводить отсюда, – начинает задаваться вопросами.

– И как это понять? – прямо зубы у кого-то скрипят от такой упёртой настойчивости Аввы. Ну а у Мони такая предсказуемость и последовательность Аввы в отстаивании своих глупостей (по другому Моня не может назвать то, что сейчас делает Авва), вызывает свою симпатию, – это неплохо, когда знаешь, чего от человека ждать, – и он больше не делает его посмешищем, а относится к нему с пониманием – ничего не вижу плохого в том, что человек, прежде чем брать на себя, может быть, неподъёмные обязательства, хочет во всём разобраться.

– Решим этот вопрос на моём примере. – Даёт ответ Моня.

И опять Авва за своё. – И как? – А вот это уже лишне, и Авва мог бы и воздержаться от дальнейших вопросов. Но Моня сдерживается и крепится в лице и от желания воздать этой затычке в каждой дырке Авве, по его любопытным заслугам – Моне так и не терпится щёлкнуть Авву по его носу, терроризующему своим любопытством всю округу.

– И как? – задастся вопросом Моня, заглянув в ноздри Аввы полных волос, после того как он щёлкнет того по носу.

– Сопливится и вроде как из крана потекло. – Сказал Авва, глядя в небеса из своего лежачего положения, в пыли песка, куда Авва был отброшен этим щелчком.

– Где? – ничего такого не замечая за Аввой, задастся вопросом Моня.

– Почему-то не там, где мне воздалось за моё любопытство, а куда как ниже. – Посмотрев на себя под горизонтальным углом, с выдохом облегчения сказал Авва. Чем немедленно отторгнул от себя Моню, не ожидавшего от Аввы такой несдержанности в выражении своих чувств. Вот он в отличие от него, умеет сдержаться и не давать волю своим чувствам и эмоциям, даже тогда, когда кажется этого невозможно сделать. И вот почему Авве никогда не удастся поставить Моню в неловкое положение своим не сдержанным поведением – Моня всегда сдержится и не даст выхода своим крепким эмоциям.

Между тем Моня даёт свой ответ на это повторное вопрошание Аввы. – Если у вас уже нет сил меня терпеть, то давайте в проводники выберем кого-то другого. Да того же Авву. – Сказал Моня, указующе посмотрев на Авву. И теперь все смотрят на Авву, слегка разгорячившего в лице от этого внимания к себе, и оценивают его шансы стать проводником к светлому будущего всего их народа.

А так как этот вопрос не праздный и от его решения очень многое зависит в будущем, как в общем и само будущее народа, то заинтересованный в своём будущем народ, со всех сторон Аввы подошёл к рассмотрению этого вопроса. И понятно, что Авве не стоило ждать, что на него будут смотреть с долей поблажки к его молодому возрасту и то, что он симпатичен лицом. А всего этого не только недостаточно, чтобы в него поверили, а скорее даже минус, чем плюс. – Нет в нём того обстоятельного и рассудительного разума, которым славится всякая обелённая возрастом мудрость. – Сразу приметили эту молодость длиннобородые и все виски в белизне, патриархи этого движения.