Иррувим. Много жизней тому назад

– Бог с тобой! – что есть мочи возразил тот. – Ты сочтешь меня полоумным, старина, но мне нужно на время затаиться.

Тот вытянулся лицом, но до самого прибытия к станции боле не проронил и слова.

Потянув за вожжи у входа в большой вестибюль вокзала, возчий наскоро управился с багажом и помог изморенному дорогой Лойду спуститься с двуколки.

– Мне следует волноваться за тебя? – посерьезнел Гарольд и, водрузив могучую пясть на плечо друга, сжал его с такой силой, что хиреющего на глазах Шипе́ро еще пуще напружинило к земле.

– Полно тебе, – расплылся в горькой гримасе Лойд, вырываясь из медвежьих тисков. – Что со мной станется? Должен признать, здоровье меня подводит. Старая перечница Шеппард эти толки разнесет по всей округе еще раньше, чем ты, голубчик, тронешь поводья. Ну… – тут глаза архивариуса замаслились, и он притянул к себе приятеля, взволновав того тесным объятием. – Прощай, друг! Печали не таи.

С тяжелым сердцем распрощавшись и вослед обменявшись ободряющей улыбкой, приятели побрели каждый своей дорогой.

Сделав две коротких остановки – наперво в Либерсе, военном городке, затем в Саус-Риджен, прежде округе рабов, – поезд доставил пассажиров на шумную платформу Саппарда с многоарочным залом ожидания. Мистер Шиперо, водрузивши на лоб шелковый цилиндр, шагнул на тонущий в угольном мареве перрон и стал изучать разномастную толпу на предмет носильщика. Много времени это не отняло: Саппард, хоть и служил промышленным центром Лимен-Деи, все же пестрил на манер периферий вольными тружениками, добывающими свой кусок хлеба послу́жным3 промыслом. То тут, то там между толпами пассажиров и встречающих сновали шустрые юнцы с багажными тележками. У окон вагонов переговаривались с дальними пассажирами продавцы желтых газет и торговцы полпенсовыми сэндвичами не первой свежести. В тени у арок хлопотали чистильщики обуви. А под яркими афишами, предлагающими посетить театральные постановки, выставки картин и бродячие музеи, значились билетеры, почасту сами являвшие собой актеров и заявленных на плакатах художников и чревовещателей.

Дюжий уотермен лет шестнадцати на вид в холщовой ковбойке сманеврировал по направлению к нашему герою и вызвался помочь с багажом.

– Сэр! Позвольте проводить! – и, не дождавшись ответа, конфисковал у Шиперо обе ноши. – Куда направляетесь?

– Экипаж до Айрон-Хаус! – выкрикнул тот. В вокзальной сумятице невозможно было стоять на одном месте, и Лойду пришлось буквально гнаться за своим носильщиком, чтобы не упустить вещи из виду.

– Пожалуйте, сэр! – юноша кивком указал на угол вокзала, где топтались частные извозчики различного происхождения.

Пробравшись прямо в гущу столпотворения, парнишка подозвал своего вояжера и ткнул пальцем в двух мужчин сомнительной порядочности.

– Он и он – оба уроженцы Саппарда, надежные и быстрые. У Джо, – юноша нацелил палец на одного из них, убеленного сединами, – полный галоп, если спешите.

– По рукам! Ведите Джо, – ввязался в авантюру старик и рассчитался с уотерменом.

Юнец не обманул: лошадь неслась во весь опор. К вокзалу Айрон-Хаус экипаж домчал авансом, и у Шиперо осталось достаточно времени, чтобы подкрепиться в дороге. Он зашел в почтовую контору и, не касаясь частностей, телеграфировал сестре о своем скором приезде.

Отобедав в придорожном буфете и даже недолго послонявшись по окрестностям, Лойд вернулся к вокзалу и, сверив время отправления по огромным настенным часам, двинулся на назначенную платформу.

Попутчиков в Брумманс все прибывало. Публика была разношерстной, как и полагается вмещать в себя городу с множеством транспортных развязок. Чтобы хоть как-то скоротать время, Лойд принялся изучать толпу. «Экое обилие женских лиц!» – подумалось ему. Благородные барышни в пышных юбках и с тонкими талиями, маленькие мисс в миниатюрных сорочках и кружевных фартучках, пестрая прислуга при своих хозяйках – в скромных униформах, но подчас и те не могли скрыть природного очарования. Было здесь в избытке и пожилых леди, раздающих светские улыбки таким же возрастным кавалерам, и падших женщин, легко узнаваемых по наличию посторонних красок на лице и полуприкрытому стану.

Задержав заинтересованный взгляд на черноволосой чаровнице с кожей цвета оливы, Лойд с тревогой отметил, что и сам является объектом наблюдения. Некто, завернутый в траурный, неестественно длинный макинтош, сверлил его пустыми глазами из-под копны спутанных волос. Чтобы окончательно убедиться в том, что жертва преследования и есть он сам, а не кто-то позади, Лойд завертелся на месте и стал вглядываться в попутчиков. Никого, кроме него, кажется, не интересовала подозрительная фигура в странных одеждах. Однако, когда он было обернулся, чтобы рассмотреть незнакомца получше, того и след простыл.

Не успело воображение старика разыграться, как послышался звук приближающегося локомотива. Шум толпы усилился, теперь больше напоминая жужжание растревоженного осиного гнезда. Со всех сторон хлынул поток людей, образовывая толчею у каждого входа в вагоны. Теперь, чтобы не остаться без места, следовало прокладывать себе дорогу через визгливые крики женщин, чьи наряды непременно подвергались неаккуратному обращению, и многочисленный багаж, всякий раз преграждающий путь ногам.

Кое-как – чему помог настойчивый сигнал к отправлению – люди расселись по местам. А те, кому места не хватило, расположились на собственных саках4: как правило, это были простолюдины, слуги и беснующаяся ребятня. Хотя, если не касаться частностей, простолюдинами в вагонах третьего класса были все. Те, кто мог позволить себе путешествовать в купе первого класса, разумеется, были избавлены от необходимости соревноваться за удобства.

По левую руку от Лойда устроилась пожилая чета – дряхлый старик и сгорбленная жизнью старуха. Нищета и голод, кажется, не только не сломили их былой любви, но и укрепили духовную близость: они нежно ворковали друг с другом, держась за руки, и посмеивались над чем-то, понятным только им одним. Заерзав, Лойд перевел взгляд на теснящуюся напротив прислугу подле своих господ. В голове закружили смыслы: «И почему жизнь устроена так, а не иначе?» Не сумев вынести внутреннего давления, Лойд отказался от путевой философии и принялся осматривать остальных попутчиков. Некоторые выглядели и впрямь довольными своим пусть и незавидным, но прочным социальным положением. «В конце концов, – подумалось старику, – каждый сам плетет узор своей судьбы. И сострадать чуждой душе – все равно, что обессмысливать ее путь и умалять ее право на акт свободной воли».

Шиперо выискал глазами ту самую черноволосую головку, сидящую двумя рядами дальше, и, борясь со смущением, дал себе вольность выдумать ей имя: «Леонора… Нет, пожалуй, слишком официозно. Ее имя должно быть чувственным и мятежным, как океанский прибой. Элен. Аделия. Да-да! Аделия – впору. Это имя не угодницы, а женщины высоких нравственных идеалов. С этим именем она могла бы разом разбить дюжину мужских сердец».

Пока наш герой, воспрявший духом, упивался несбыточными грезами, главным объектом которых была очаровательная и уже не безымянная незнакомка, некто – сторонний наблюдатель – угадывал его мысли.

К полуночи добрая часть лавок обезлюдела. Один за одним, чета за четой пассажиры покидали поезд, в сумерках различая очертания мест своего назначения. Лойд дремал, сморенный работой воображения и сердцебиением железного коня. Невзирая на то, что скамья, которую он делил с еще пятью попутчиками, опустела и теперь он мог расположиться удобнее, глубокий сон никак не шел. От непривычки спать в дороге спина немела, ноги налились свинцом, а руки, не желающие выполнять роль подголовника, сводило судорогами. Очередной раз ворочаясь в надежде сыскать удобности, Шиперо краем зрения уловил уже знакомый ему блеск глаз. Он принадлежал тому самому незнакомцу с перрона. Окончательно проснувшись, старик распрямился и уставился на своего преследователя. С минуту они молча буравили друг друга взглядами: Шиперо – выказывая осуждение и смущение, незнакомец – сохраняя высокомерие и непроницаемость.

– Ну уж нет! – шикнул старик, терпение которого лопнуло. – Довольно с меня сумасбродства!

Он решительно вскочил со скамьи и нарочито угрожающе направился к единственному, кроме него самого, бодрствующему пассажиру в вагоне.

– Любезный! Извольте объясниться! Что это вы себе позволяете – так бесстыдно нарушать покой порядочных мещан!

Незнакомец, по всей видимости, ожидал и даже алкал сего случая, ибо его пустое лицо не выказало в ответ ни изумления, ни беспокойства, ни неловкости. Взамен оно излучало полнейшее воодушевление.

– Присядьте, мой друг. Вы растревожите сладкие грезы наших соседей, – речь незнакомца содержала в себе неизвестный Шиперо акцент, а голос, словно источаемый джинном из пустот мифической лампы, был подобен шелесту ветра.

Руководимый инстинктивным трепетом и слегка пристыженный старик приземлился супротив странного господина и, не моргая, принялся изучать его безжизненное лицо. Невдомек ему было, что именно в этом лице выдавало безжизненность: то ли отсутствие каких-либо чувств, то ли его восковой цвет, то ли водянистые глаза. Незнакомец не спешил заговорить, да и у самого Лойда язык будто отнялся, а былой запал рассеялся, как дым. Что-то в этом спутнике позволяло себя узнать, но старик не мог смекнуть наверняка.

Немое знакомство переросло в одностороннее напряжение, и Лойд не выдержал:

– Я могу вас знать?

Ответ последовал незамедлительно:

– О, я совершенно убежден в этом. Вы заприметили меня еще на перроне Айрон-Хаус, помните? – реплика была приправлена издевкой, однако ни один мускул на лице ее адресанта не выдал этого.

Шиперо уразумел: никакое соблюдение аристократических манер в беседе с этим господином заранее не учтено. Поэтому, будучи сам человеком чистосердечным, он возрадовался возможности говорить без околичностей и пошел напропалую:

– Ваша правда. Но вы мне, прошу простить мою прямоту, уже тогда кого-то напомнили. Мы не встречались прежде?

– О, уверяю, мистер Шиперо, ваше допущение беспочвенно! Вы никак не могли повстречать такого, как я, нигде прежде.

Волосы на голове архивариуса зашевелились. Мало того, что незнакомец своим интригующим способом повествования явно темнил, так еще и точно знал, ко всему прочему, с кем имеет дело!

– Но… Коль мы ранее не встречались… Откуда, не обессудьте за докучливость, вам известно мое родовое имя?

– Оттуда, голубчик, что я здесь неспроста. Я вас, если угодно, сопровождаю.

Физиономия Лойда вытянулась в длину, глаза полезли на лоб, а челюсть отвисла. Не смея проронить ни слова, он подавился воздухом и подскочил с места, как ужаленный.

– Это пр-реследование! – возмущенно взвизгнул он, прячась за спинку деревянной скамьи. – Я вынужден настаивать, чтобы вы прекратили учиненное вами беззаконие! И что это, позвольте, значит – «сопровождаю»? Вы… Назовитесь же немедля!

– Едва ли это спасет ваше положение, – сохраняя полное хладнокровие, молвил неизвестный.

Невзирая на крайний испуг, Лойд заподозрил сходство в манерах двух новых неприятелей: голоса из камина и этого господина. Разницей их речевого этикета было разве что наличие у последнего диковинного акцента. Ни один из известных ему иноземцев подобного не имел.

– Я приказываю вам покинуть этот вагон и оставить происки! Не то я… – в неуверенности, разумно ли грозить человеку, столь мало знакомому, Лойд осекся.

В вагоне стояла тишина, прерываемая лишь мерным стуком вагонных колес. К пущей странности, шумная сцена не коснулась покоя дремлющих пассажиров. Дурное предчувствие овладело стариком, и он попятился к своему месту, не сводя глаз с обидчика. Вскоре он уже жался к выходу из вагона, стиснув в руках свою поклажу, и молил богов о досрочной остановке.

Какой же ошибкой было зажмуриться! В этот самый миг подле него возник силуэт человека в макинтоше. В ушах больно засвистело, внутренности скрутило в ледяной ком, по коже пробежал мороз. Рука незнакомца – безобразная кисть с ненатурально длинными пальцами – мертвой хваткой сомкнулась на плече старика. Периферийным зрением, не в силах сопротивляться, Лойд заметил железную вязь на запястье сковывающей его руки. Мгновение-другое, и слух пронзил чудовищный скрежет стальной магистрали: поезд экстренно тормозил. В следующий момент двери с вызовом распахнулись, и та самая рука в оковах вытолкнула Лойда из вагона прямиком в ночную пустошь. Можно было подумать, что упасть ему было уготовано на заранее условленный перрон. Но случай распорядился иначе: взамен бедняга пролетел по меньшей мере пару ярдов и с размаху приземлился навзничь в степную грязь. За ним крутым пике прилетели оба чемодана: тот, что побольше, угодил старику прямо в зашеек, окончательно помутив сознание.

Способен ли он оценить сей урок? Смеет ли надеяться в тиши этой услышать собственный протест? Пока герой наш просто лежал. До основания уничтоженный. До глубины своей израненной души объятый страхом. Верно ли уповать на услышание молитв? Пожалуй, что нет. Запах мокрых сорняков, холодная топь земли, окоченевший воздух. Кто он? Зачем он здесь? Принадлежит ли он еще этому миру? Способно ли его сердце прекратить свою службу по велению рассудка или пусть хоть из жалости?

Лойд не знал, читал ли кто-то его мысли, видел ли распростертое, как сломанная кукла, тело, слышал ли мольбы и глухие рыдания. Но из ниоткуда, точно сам воздух принял одушевленную форму в погоне за нарушившим священную тишь степей, подле его лишенной чувств руки села птица. Вне сомнений, птица эта была сущей. И будь она хоть стервятником, птица стала для Лойда глазами бога, материнским дыханием, шепотом судьбы. Это крохотное пернатое существо. Этот скромный намек на достоверность бытия…

Присутствия птицы, едва различимой в предрассветной тьме, оказалось достаточно, чтобы герой наш вновь обрел подлинный смысл его жизни – быть: не суть, зачем, просто быть.

Сколько времени он брел на ощупь по черной жиже, спотыкаясь о рваные раны великой равнины, Шиперо не ведал. Скупая ночь никак не желала уступать полномочия живительному свету, и пока все, что оставалось степной живности, – это благодарить свое естество за способность сохранять остроту чувств. Дабы не сбиться с пути и дойти хоть куда-нибудь, старик плелся напрямик, не сбавляя темпа и не вихляя. Под локтем одной руки он зажал безнадежно испорченную шляпу, другой волочил поклажу, в сердцах браня себя за малодушие – нежелание избавиться от этого бремени.

Спустя два, а может, и три часа ходу, ноги обмякли, хватка ослабела, горло саднило от жажды. Остатки мужества не позволяли его измученному телу даже ненадолго помедлить и дать себе роздыху. Но вскоре – никак, мрак уступил его воле – небо озарилось лучами восходящего солнца. Не будь наш скиталец так опьянен глотком света, словно лишенный зрения калека вмиг прозрел, он обнаружил бы перемены, застигшие небесное светило. Сегодня солнцу долженствовало положить начало неким событиям. Солнце – покровитель всего живого, – дабы не вставать на пути уготованных бренности событий, обязалось, согласно пророчеству, отдавать свет, не даруя тепла. Отныне, пока солнце кровоточило, обрекая бытие на мор и погибель, смертным полагалось неуклонно следовать воле богов, спасая свои жизни и возводя врата к божьему порогу.

Меж тем Лойд, приладившись зрением вдаль, заприметил орду овец эдак в четверти миль от себя. «Коли есть овцы в этих забытых богами землях, значит, есть при них и пастух», – заключил он и поковылял в направлении пастбища.

Когда цель уж зрима, и шаг становится легче. Вот и герой наш одолел расстояние до пастбища с кошачьей ловкостью. Овцепас при относительно небольшом стаде скота действительно был, но оказался он не ленным старцем, как заведено, а лихим мальчишкой лет девяти. Приближающегося чужестранца юноша приметил много раньше: видите ли, зоркость есть главное оружие пастуха против дикого хищника. По мере приближения господина в необычных для здешних мест одеждах, к тому же, увенчанных лохмотьями грязи, пастушок все боле уверялся в том, что тот сбился с пути и спешит за подмогой. Наконец, прилично сократив дальность, Лойд освободился от багажа и замахал что есть мочи руками:

– Славный юноша, укажите мне дорогу в ближайший город, молю! – Крик рассеивался по ветру, и старику пришлось изрядно напрячься, чтобы просьба достигла ушей пастуха.

– Господин, поблизости нет города. Вы в Степри́дже! Здесь только степь и несколько фермерских угодий.

«Степридж, Степридж…» – Шиперо хаотично вспоминал, какая остановка была последней в его памяти пред тем, как он совершил неурочную высадку. Места были совершенно незнакомыми, и ландшафт напоминал скорее восточную часть страны. Здесь, на северо-западе, поселения разделялись густыми лесными массивами и небольшими горными хребтами. Наличие равнин Лойд никак не мог восстановить в памяти. Теряясь в догадках, он решил не искушать судьбу и прежде добраться до ближайшего места, где могла быть вода. Соблюдая почетное расстояние, чтобы овцы были спокойны, Лойд снова окликнул мальчишку:

– Сдается мне, я свернул с нужного мне пути. Любезный, где я могу просить ночлега?

– Вам нужен Ленни! – пастух кивнул затылком в сторону лесного островка примерно в миле от них. – Он голова, – и мальчик ехидно пощелкал пальцем у виска.

– Премного обязан! – старик откланялся, взвалил свою ношу и побрел, куда велено.

Одежды на нем успели обсохнуть, покуда он добрался до сельскохозяйственных угодий. Близ каменной изгороди, отделявшей худо-бедно распаханное маисовое поле от неплодородных степей, ютился рукотворный пруд, по-видимому, служивший водопоем для скота. Подобравшись ближе, Лойд стянул с себя тесный фрак и с упоением по грудь окунул распаренное тело в спасительную жидкость. Удивительно, как в пору острой нужды начинаешь ценить простые земные радости!

Всласть напившись, он смыл с себя остатки грязи и собрался в дорогу. Чтобы добраться до приземистого строения, следовало миновать поле; парадного двора видно не было. Шиперо кое-как перемахнул через забор, предварительно перебросив вещи, и направился через злаковую саванну к порогу человека с именем Ленни.

Не успел он пересечь и половины поля, как позади раздалось низкое рычание. Огромный облезлый пес неизвестной породы, злобно скалясь, медленно подбирался к вторженцу.

– Ох же… Уступи, голубчик, полно, – Лойд потупил глаза, признавая себя без боя побежденным, и попятился вглубь маисовой на́сади5.

– Фабиан, проклятый дурак, прочь! – с противоположной стороны пешеходной кромки вышагнула худощавая косматая фигура. Житейская мудрость, читающаяся на лице незнакомца, выдавала в нем глубокого старца, однако лета́ были к нему благосклонны и не обезобразили кожу сеткой морщин. Вместо этого долголетие украсило его голову – длинные, как конский хвост, волосы цвета чистого серебра были забраны в тугие косы. Одной рукой приноровив за холку служивого пса, старец внимательно изучал незваного посетителя.

– Кто будешь? – вопрос прозвучал ровным тоном, словно вторжения чужаков были для хозяина привычным делом.

Лойд ступил на свет из-за кустов, изо всех сил стараясь выглядеть добропорядочным человеком.

– Сэр, – приложил он свободную руку к измученной груди, – я Лойд, Лойд Шиперо, из Наутгема к югу от Саппарда. Не взыщите, по ошибке я здесь… Я… Уж не знаю, чего и добавить. Ведь я шел к вам просить помощи.

– И чем я́ могу быть полезен человеку в деловых одеждах? – хмыкнул дед.

– О, что вы! Я и сам себе не рад. Дело в том, что я держал путь в Брумманс и… Вышел остановкой раньше… Нисколько не нарочно.

– Чудеса-а, – прервал тот неправдоподобную легенду и, высоко задрав голову, уставился в небо. – Я с самого восхода ждал недоброго. Солнце прогневалось на нас, смертных.

Лойд последовал примеру старца и задохнулся от изумления: «Мать земля, правду говорит старик! Солнце-то багровое!» С минуту обе головы озирали загадочное явление, пока у того, что постарше, не отекла шея.

– Ты вот что, сынок, следуй-ка за мной, – и старик, пошатываясь, заковылял к своей обители.

Остаток пути Лойда одолевали тяжелые предчувствия. Что, если пророчества не лгут? Последние несколько суток были подобны страшному сну, помрачению сознания. И Лойд уже было списал их на предсмертную меланхолию. Спешная отлучка из Наутгема была для него чем-то вроде бегства от себя самого, от одинокой каждодневности, снедающей его волю к жизни, растлевающей животворящие части его бренной души. Теперь же красный лик солнца заставил его принять дурной сон на веру. Как ни старался он стереть из памяти леденящий кровь безликий голос, какие бы усилия воли ни призывал, чтобы перестать возвращаться мыслями к кошмарной ночи в лесу, чем бы ни объяснял себе случившееся в поезде, противиться тщетно. И только божба отца из тревожных сновидений по-прежнему не укладывалась в пророченную старику участь: «Мой сын не может быть последним. Я найду избранного, клянусь богом!».

– Фабиан не зловредный. Он сторожевой, но на людей не бросается. Во всяком случае, в здешних местах нечисти – сколь у моего пса блох, – как бы между прочим увещевал старец.

Решив перевести беседу в будничное русло (хотя оно и понятно, что нечисть в жизни Лойда – с недавних пор явление весьма обыденное), Лойд определил багаж к подножию деревянной лестницы и продолжил знакомство:

– Прекрасный дом, сэр! Это ваше родовое поместье?

Владелец дома с деланным безразличием отмахнулся, устраиваясь на ступенях:

– Эта развалюха принадлежала кретину, стяжавшему смерть от этих самых рук, – потряс он теми пред собой. И, завидев потерявшую в цвете физиономию гостя, старик разразился хохотом. – А? – указал он тощим пальцем на дырявый череп, украшающий парадный вход. – Мерзкий был тип.

– Чем же он заслужил такое, сэр? – Лойду пришлось признаться себе еще в одном: мир, от которого он прятался столько лет, изменился до неузнаваемости. И жестокость в этом новом мире, по-видимому, стала в порядке вещей.

Старец уставился в пустоту пред собой и поморщился, словно вспоминая грех убиенного. Не спеша себя оправдать, он выудил из воловьих сапог самодельную глиняную трубку, кисет с табаком и целиком отдался заправочному ритуалу. По некоторому времени лицо его скрылось за табачной дымкой, и из тех же сизых глубин последовали подробности:

– Сукин сын встретил меня у этих самых перил, почитай, полвека тому назад, когда я бездомным простолюдином ходил по миру искать ремесла. В тот же час он предложил мне чистить стойла и жить там же, делить кров со скотиной. На том и условились. Через пару дней я вогнал ему вилы в грудь. Жена его… Милая женщина! Часто стенала от мужних побоев. М-да… В общем, я не стерпел и порешил его прямо в его доме, на глазах Мадлен… – Старик снова крепко затянулся и прикусил нижнюю губу. – Потом было много счастливых лет, моих и Мадлен. А голову этого подонка я выкопал много позже, на память жене. Плохой сон, знаешь ли, ее изводил. Ну, я и достал этого… Так сказать, в укор ее кошмарам.

Лойд сочувственно потряс головой и кивнул в сторону скучающего пса:

– Сэр, а что за зверь такой? В наших местах не сыскать никого похожего.

– А-а, Фабиан у нас заморский. Нравится, да? Приплыл сюда на корабле, еще щенком. Я тогда у канала встречал припасы, и перекупщик отказался выдавать мне наличности за недовес. Вот и всучил мне лысого зверя. Я еще подивился: не хворый ли? Уж больно свиноподобный он был! Мадлен как его увидела, так сразу прониклась жалостью. Ну, и дала ему имя книжное какое-то. Она такая была, моя Мадлен… – Лойду почудилось, что глаза старика замаслились. – Живуч он оказался. Ел наравне, ну, а шерстью так и не разжился. Страж он надежный: вон как быстро тебя учуял! – и возгордившись, он потрепал зверя за морду.

– Право слово, надежный, – просияв, поддержал справедливую похвальбу Лойд. Уж больно редкая внешность была у собаки. Когда-то и он был хозяином изумительного пса. «Но, – с горечью подумал Лойд, – все это уже поросло забвеньем».

– Говоришь, Шиперо твоя фамилия? А о чем она говорит? – поинтересовался старик.

– Праотец мой взял эту фамилию, чтобы уберечь семью от гонения. Мои предки были кочевниками.

– А-а, – многозначительно протянул тот и кивнул, будто хорошо понимал, каково это – быть кочевником. – Ну, пошли в дом, сынок. Назавтра вызволю тебя отсюда.

К обеду следующего дня убогая двуколка, поводимая бравым Ленни, несла Лойда в ближайший населенный пункт у бухты Уолпул, откуда, по словам старика, каждый вечер в портовую столицу Флейт-Айленд отправляли почтовую карету.

С завидной регулярностью давая отдых жеребцу, путники добрались до окраины городка уже на закате. Перебросившись парой слов со встречным прохожим, Лени клацнул вожжами, и спустя четверть часа они прибыли к некой пародии на почтово-телеграфную станцию. Предполагалось, что там Лойд пересядет в карету для пересылки писем. Низкорослый кучер, по совместительству почтмейстер, казалось, не особенно обрадовался компании чужеземца. Положение спас Ленни, уверивший того в солидном вознаграждении по прибытии. Старик озорно подмигнул Лойду и благословил его в путь, воздев над собой растопыренную пятерню.