Иррувим. Много жизней тому назад
- -
- 100%
- +
По прибытии к главной магистральной улице Флейт-Айленда герой наш занемог. Суточное путешествие сопровождалось шквалистым ветром со стороны моря, а поскольку почтовый путь пролегал аккурат вдоль каменистого побережья, спрятаться от бушующей стихии было негде. Из Флейт-Айленда Лойд был намерен отбыть следующим утром. А пока, воспользовавшись наводкой почтового кучера, решил заночевать на местном постоялом дворе.
Полуподвальное помещение с бесцветной вывеской «Дорожный ночлег» не внушало симпатии. Лойд прикинул, со сколькими видами ползучих тварей, обитающих в этом хлеву, ему придется делить постель ночью, и инстинктивно поежился. Отправиться под покровом ночи искать себе другое – более благопристойное – прибежище он не имел ни сил, ни желания. В носу осела сырость, лоб саднил, а конечности и вовсе окоченели. Смирившись с неизбежным, старик зашагал по догнивающим ступеням вниз и оказался в прохладном подземелье. Знать бы ему тогда, что несколькими днями позже этот убогий приют будет вспоминаться ему теплой колыбелью…
Заснуть на ложе из тюфяка, набитого влажными опилками и сеном, было выше его сил. Не в пример пышным пружинным кроватям, содержимое этих нищенских дощатых коек то и дело больно впивалось в кожу, стоило только уставшему телу слегка обмякнуть. Клюя носом, Лойд уселся и зажег огарок зловонной свечи. Чтобы хоть как-то отвлечься от чесотки и немочи, он пошарил в полупустой прикроватной тумбе и извлек из нижнего отсека полинялую книжицу. Бугристая кожаная обложка пустовала. Вместо этого на морщинистом корешке переплета значился чудноватый узор, напоминавший амфору, но в умышленно незаконченном художником виде. Призвав все свое профессиональное чутье, Лойд принялся за изучение вещицы. Изнанка напоминала молитвенник или поэтический сборник на незнакомом даже опытному глазу языке. Буквы, если можно так выразиться, походили на эскизно изображенные части тел разных существ, накарябанных невесть каким красителем ржавого цвета. Лойд спешно выудил из чемодана лупу и пригляделся. В заголовке на одной из последних страниц размещалось четыре знака подряд: первый явно имитировал человеческое ухо, второй был чем-то вроде птичьей лапки, за ним изображался глаз – судя по вертикальному зрачку, кошачий, а последним значился неровный предмет наподобие камня с острыми краями. Основное содержание под заглавием поддалось расшифровке лишь при помощи лупы. От хаотичного нагромождения крохотных символов зарябило в глазах.
Лойд принюхался к шрифту и в творческом забвении забубнил:
– Охра. Жженая. Патетично! Материал страниц мягкий, пшеничного цвета – чистый велень6, без примесей. Буднично. Но очень высокого качества. Вероятно, из шкуры еще не рожденного бычка. А вот обложка… Обложка имеет весьма специфический аромат… – Лойд в ужасе содрогнулся: – Такой запах присущ разве что… Святая земля! Это человек!
Сон как рукой сняло. Старик принялся с бешеным энтузиазмом листать страницы. Записи на каждой из них были обрамлены незамысловатым орнаментом той же природы, что и сам текст. Кое-где проглядывали пятна от масла и жира. Они могли быть оставлены уже позже. Тайна происхождения рукописи захватила бывалого архивариуса. Взять с собой рабочую утварь было как нельзя верно. Без лупы он бы едва разобрал и дюжину знаков, из которых складывались своего рода слова. Те, в свою очередь, представляли собой разного рода комбинации. Самую длинную из них Лойд встретил сбоку от изображения четырехконечной горы. Ее составляли подряд одиннадцать символов, где фигурировали только человеческие части тела: две ступни, уста полумесяцем, ладонь, еще две ступни, три пальца – большой, указательный и средний, глаз, опять уста и снова две ступни. Причем само изображение Лойд смутно узнавал. Где-то ему уже доводилось видеть эту четырехконечную гору…
Он бы так и провел всю ночь напролет за изучением неизвестного языка, если бы не изрядно ослабевшее зрение: всю дорогу до Флейт-Айленда чертовски сильный ветер слепил глаза, вонзая в них прибрежный песок, и теперь те безостановочно свербели и слезились.
Отложив до утра идею выведать у домовладелицы историю обладания этим таинственным писанием, Лойд задул свечу, растянулся на тюфяке и забылся сном.
***
– Мадам, мое почтение! – Шиперо тянул за собой поклажу в направлении буфетной с покосившимся и претендующим на античную наружность бюро. За ним грациозно, с видом дворцовой распорядительницы восседала хозяйка постоялого двора.
– А-а, мистер Шиперо, наш высокий гость! Выглядите ладно! Вам бы откушать горячего. С минуты на минуту я подаю птичье рагу – настаиваю подкрепиться. Путь-то не близкий!
Мели́с Ажера́ль была хрупкой леди преувеличенной деловитости. Явно уроженка крайнего запада, явно провинциалка. Намедни, встречая позднего гостя в холле, она была чем-то озабочена и пренебрегла манерами гостеприимства. Оттого невзыскательный к радушию Лойд всю ночь терзался голодными коликами. Сегодня же путь предстоял долгий, и раз к хозяйке вернулось благорасположение, сытная трапеза была бы весьма кстати.
– О, с большим удовольствием, Мелис! А пока… Позвольте старику маленькую радость, – тон его звучал заговорщицки, и Мелис с просительной интонацией хмыкнула. Он продолжил: – Не поймите неправильно… Свеча истлела, а я надеялся еще немного почитать на ночь. Ну, и дернул меня дьявол искать ей замену в тумбе, что при кровати. А там… Вот эта вещица.
Лойд представил рукопись взору хозяйки. Та робко протянула тонкую руку и, позаимствовав находку, принялась ее осматривать. Через мгновение она вручила ее обратно, даже не заглянув в содержание.
– Ума не приложу, что это. Не я́ владелица этой вещи. Никак вчерашний постоялец позабыл? Дора – моя экономка – в канун вчерашнего дня прибиралась в той комнате и словом не обмолвилась ни о чем таком. А она девушка порядочная, ничего не утаит. Уж не знаю, чем помочь вашему любопытству, мистер Шиперо.
– Простите великодушно, мадам Ажераль, мою бесцеремонность. Кто же тот постоялец, что гостил до меня в этих комнатах?
Мадам подняла тонкую бровь и испытующим взором окинула пожилого интеллигента. Впечатление пройдохи он не производил. «Даже коли он человек умственного труда или сыщик какой, вреда от него не будет», – подумалось ей.
– Я угожу вашему неравнодушию, мистер Шиперо, а взамен вы посулитесь помалкивать о моей услуге. Не подобает моему долгу частные тайны делать достоянием гласности, – и мадам с деланной обстоятельностью воззрилась на ученого гостя.
– О, нечего и говорить, мадам! Слово чести: мои уста – слуги безмолвия! – обычая ради, старик пригубил главный за молчание палец.
– Будет вам, – ее тонких губ коснулась тень улыбки. Проникнувшись своей правомочностью, она склонилась над книгой постояльцев и, недовольная увиденным, рассеянно распрямилась. – Ума не приложу, как так сталось, да не записан он в домовой книге.
Лицо ее приняло озадаченное выражение. Повисло молчание. Наконец, мадам с виноватым видом принялась распинаться, будто перед ней стоял не какой-то там подозрительный субъект, а сам страж порядка.
– Понимаете, милейший… Господин тот явился чуть свет. Я тогда вся в заботах была и, сдается мне, преминула зачислить. Так вот… Не успела я на обход, – продолжала лепетать хозяйка, – к полудню это содеялось, а он и отбыл. Сунул мне… Вот, взгляните, – Мелис выудила из недр приходной книги пустоликую серебряную монету. – И поминай как звали.
Сама немало заинтригованная случившимся, о чем говорил прищур ее миндальных глаз, она уставилась на старика и смешно сложила ручки в надежде снискать сочувствие.
– Право слово, забавный случай! – расплылся в улыбке плут Шиперо, стремясь хоть сколько-нибудь угодить мадам. В голове его между тем рождалась чреда мрачных подозрений. Опасаясь выдать себя, он пошел против истины: – Мелис, право, душа моя болит не за личность вашего постояльца. Увы, я не совладал с пытливостью и краем глаза ознакомился с документом. Книжица эта непростая! Ей самое место в государственных архивах. И если кто увидит ее здесь… Не подумайте ничего скверного! А все-таки ни к чему вам, душенька, такие неудобства, – и он умолк, придав себе, насколько это возможно, чиновничий вид.
Хитрость сработала должным образом: мадам пришла в ужас. Еще бы! Ведь жители городов, промышляющие приютскими услугами, несли налоговое бремя перед верховной канцелярией. Никто, кроме богаделен, не был избавлен от него. Посему давать поборщикам налогов лишний повод для дознаний охоты ни у кого не было. И мадам Ажераль не была исключением.
Открыв было рот, чтобы выступить против несправедливости в свой адрес, она беспомощно повалилась в кресло.
– Так… Как же, – запричитала мадам, – велите мне рассудить? Я едва концы свожу! С содержанием подвалов не забалуешь… А матушку экая болезнь сломила… – взволнованный тон перешел в жалобные всхлипывания.
– Голубушка, не корите себя! Я и сам, признаться…
– То плесень, чтоб ее! А то крысы! – заголосила та, не на шутку растревожив собеседника.
Шиперо одним прыжком преодолел край стола и, немало удивив сам себя, кинулся осушать горючие слезы бедной леди собственным паше́7. Натурально преклонив колена и томясь угрызениями, герой наш неуклюже орудовал платком по девственно-белому лицу собственноручно затравленной женщины. Еще каких-то несколько минут – и судьба решила бы не в его пользу: зов совести назидал идти на попятную. Однако мадам Ажераль уберегла от греха обоих, наконец, порядком поостывши.
– М-мистер Шиперо, что же мне теперь делать прикажете? – заговорили в ней остатки былых стенаний.
Не убирая платка с опухшего от рыданий лица, старик участливо заглянул в красного миндаля глаза:
– Уступите разрешение мне, мадам. Не след почем зря изводиться! – Подцепив указательным пальцем ее округлый подбородок, Лойд залюбовался воздушными кудрями, выбившимися из тугого чепца, и, разбудив все свое залежалое мужское обаяние, увещевал: – Не лишайте старика удовольствия оказать услугу милому божеству, спасшему его от суровой ночи.
Основательно сбитая с толку женщина залилась ярким румянцем и отстранилась от народившегося кавалера:
– Ах, как же вы мне поможете?
– О, мадам, без видимых усилий! Я – чем черт не шутит? – попросту заберу эту книжицу и передам, куда надо. И о добродетели вашей, душа моя, ни словом не обмолвлюсь. Видит бог, хлопот вам и без того хватает.
Условившись на этом, мадам Ажераль обрела избавление от опасного, как ей мнилось, бремени, а герой наш заполучил редкий экземпляр в частную коллекцию древностей.
Во время совместного завтрака Лойд узнал массу лишних сведений о Флейт-Айленд, якобы изобилующего отъявленными негодяями и бедного на честный люд. Очередная попытка выведать у Мелис приметы загадочного гостя, проживавшего в комнатах до него, не увенчалась успехом. Та ровным счетом ничего припомнить не смогла. Единственное, что дало Лойду хоть малейшее представление о личности неизвестного и одновременно с тем повергло в отчаяние, – одежды, которые, по замечанию мадам Ажераль, носят по сугубо особливому случаю: постоялец был облачен в черный макинтош.
ГЛАВА III
НЕРАВНЫЙ ПОЕДИНОК
И вновь дорога, ветры, солнце, пожираемое собственным пламенем. Отныне обыденность являла собой повергнутые в хаос человеческие судьбы. Кучер половину светового дня кряду истязал лошадь, не давая ей привалу. Остановится было никак нельзя – в воздухе носились столбы пыли с внутренними хороводами из черепичных обломков, взрытой земли, древесных ветвей, да и всего, что было плохо приколочено. Лойд мог поклясться, что видел даже трепыхающихся в воздухе индюшек. От такого зрелища страх выворачивал его наизнанку. Природная стихия – это единственная особа, чье настроение неподвластно человеку. Никто не знает подлинных причин непогоды, и, что хуже всего, никто не умеет предсказать ее конец. Что-то невообразимое творилось в царстве живых. И Лойд, хоть и чурался малоприятных домыслов, все же читал между строк туманные намеки на свою причастность к бунту стихий.
Сейчас его мысли занимало самочувствие сестры: здравие ее, покой ее светлой, тонкой души. Никогда еще Лойд не боялся потерять ее так, как сегодня. Берни была последней связующей нитью между ним и самой жизнью. Она была единственным человеком, кто замечал за архивной пылью его самого. Ее глазами – искрящимися зелеными самоцветами – на него взирала мать. Ее устами – властными, плутовскими – ему молвил отец. Лойд так редко баловал сестру своим вниманием, что почасту забывал о том, как много лет разлуки между ними. В отличие от брата, бóльшую часть своей жизни Берни посвятила счастливому браку. Однако на долю молодой семьи шесть лет назад выпало страшное горе: сестра овдовела. Детей у супругов не случилось: Берни потеряла двух неродившихся детей, третий ребенок скончался при родах. Более они не заботились о своем продолжении. А́рчелд – почивший ее супруг – был человеком порядочным и имел достаточно средств к существованию, чтобы обеспечить семье безбедную старость. Но сам он до седин не дожил: его настигла оспа. Берни была безутешна. Лойд, прибывший на похороны Арчелда, чтобы разделить ее скорбь, намеревался забрать сестру в родные стены, однако та изъявила желание остаться в Бруммансе, чтобы заботиться об общей тетушке. Последняя, к слову, ни на дюйм не отходила от Берни, даже когда та приняла предложение руки и сердца. Так они и существовали после смерти главы семьи – две вдовы, не познавшие счастья материнства.
Ближе к ночи воздушный карнавал поутих. Кучер, с ног до головы укутанный в реглан из грубой шерсти, осадил коня у каменоломни и протянул пассажиру флягу. Лойд пригубил едкую жидкость и скривился:
– Вот же гадость!
– Джин, – прыснул тот со смеху. – Пойло-то для ваших сословий!
– У меня от него шум в голове, – Лойд вернул сосуд владельцу и огляделся. – Где мы?
– Близ Выпьей лощины, – возничий махнул рукой, указывая в направлении необитаемого оврага. – Через него нам не проехать, увязнем. А если и обойдется, подъемы лихие – лошадь доконают. Без колес нам в этих местах худо придется!
– Что вы хотите этим сказать?
– Что хотел, я сказал… – физиономия провожатого приобрела озабоченный вид и приложилась к фляге. – Трезвый ум сюда не сунется. И без ветров здесь чертовщины хватает!
Лойда обдало жаром. Он спрыгнул с повозки и тотчас по щиколотку утоп в раскисшей глине.
Наездник хмыкнул и поостерег:
– Не след вам покидать коляску, добром не кончится.
В сгущающемся сумраке можно было разглядеть поваленные деревья. Чтобы хоть немного размяться, Лойду пришлось держаться за оглобли. Каждый шаг давался с большим трудом – башмаки все глубже проваливались в липкую жижу. Наскоро справив нужду, он взобрался на место и укутался в шаль – одно из любимых материнских облачений, которое прихватил в подарок сестре.
Ощущение, что земля ежечасно остывает, лишало покоя. Когда архивариус покидал Наутгем, ничто не говорило о приближении ранней осени. Теперь же казалось, что на подлунный мир обрушился ледяной панцирь.
Лошадь, как выяснилось, тоже не на шутку загрязла. Выбрались с натугой. Спустя час-другой бездорожья удалось вытрусить на узкую тропу, пролегающую вдоль оврага. Мгла уже осела наземь, и единственными источниками света остались призрак луны да редкие звезды.
Лойд никогда не бывал в этих местах. Рельсовая переправа избавляла от необходимости пускаться в столь утомительные авантюры. Будь он молодцем и обладай беззаветной храбростью, путешествие бы его воодушевило. Старик же чувствовал, что долгая унылая жизнь его опустошила, разграбила остатки былой романтичности, взамен оставив лишь нездоровый цинизм. Поэтому, глядя на новые пейзажи вдали от дома, он видел только немилую сердцу чужбину. Люди, обремененные необычными манерами, воздух, пропитанный прелыми ароматами, безыскусная архитектура, грубая пища – от всего этого обилия инородности Лойда била дрожь.
«Какими глупцами должны быть боги, всерьез уповая на мою избранность», – думалось ему. Невмоготу было такому, как Лойд Шиперо, помышлять о славных подвигах и великих жертвах. Никогда еще жизнь не возлагала на его плечи больших надежд. Вот и теперь он отказывался принимать вверенное его маломочной душе.
– Недалеко до развилки на Уайт Гарденс, – отвлек его от дум кучер. – К рассвету будем на месте.
– Уайт Гарденс?
– Провинция белых садов, знаменитая своим яблочным бренди. Не бывали там прежде?
– Не доводилось, – равнодушно кинул Лойд.
Извозчик что-то буркнул себе под нос и перевел коня на ровный галоп. К рассвету, как и было обещано, они въехали в Уайт Гарденс – поселок с приземистыми домами и густыми яблоневыми садами. Багряный свет медленно обволакивал кроны деревьев. Холодные лучи рвали на куски остатки предрассветного тумана. Создавалось ощущение, что земли здесь – послевоенное поле, воздух которого орошали кровавые испарения от тел павших жертв.
Лойд одобрил идею задержаться и восстановить силы: им не помешало подкрепиться – всю дорогу они спасались холодной сдобой с сардинами, а конь и вовсе выглядел побитым. Свернув в первый попавшийся придорожный трактир с вывеской «Говорящая пинта», путники спешно покинули повозку и принялись растирать ноющие суставы. Из парадной двери показался мальчишка – по-видимому, хозяйский отпрыск. Он вызвался сопроводить лошадь в стойло. Следом на шум голосов вышла и сама хозяйка.
– Милости прошу, сэры! Отведаете живительной влаги? – тучная, как бочка с элем, женщина сверкнула щербатой улыбкой.
– Мое почтение, мадам! Если живительной влагой вы зовете мясную похлебку, я весь в нетерпении! – Лойд, скрипя суставами, доковылял до веранды и пригубил руку хозяйки.
– Бросьте вы это, в самом деле! Верона – не та птица, что падка на реверансы, – кучер зашелся беззвучным смехом и без лишних демонстраций в сторону женщины зашагал в помещения.
– Свет ни видывал чертяку пущего, чем наш Талбот! – снисходительно хохотнула та и жестом поманила гостя внутрь.
Так ряды знакомцев Лойда пополнило сразу два имени – доныне безымянного извозчика и женщины, радушие которой обещало спасти его от голодных колик.
Ранний завтрак плавно перетек в бранч. Талбот настаивал на продлении отдыха для скакуна, не преминув требовать добавки к своей пинте. Лойд пристроился на уютной софе подле окна и неспешно изучал через лупу добытый им артефакт, когда на пороге гостиной возник не на шутку встревоженный малый.
– Мамушка! Ураган! – и парнишка скрылся так же стремительно, как появился.
– Ох, святые угодники! – спохватилась та, запутавшись в собственном платье. – Сэры! Сэры, ступайте к плантациям! Что же делается!
Внезапный шквал ветра оборвал ее указания, шваркнув в оконную раму нечто живое, потому как по стеклу тотчас забегали тонкие ручейки крови. Наспех сунув книжку с лупой в камербанд8, Лойд с остальными бросился к парадному входу. У подножия веранды покоилось изувеченное тело маленькой пятнистой птицы. В лицо бил яростный порыв ветра, сложно было даже шевелить веками. Талбот скомандовал следовать за ним, и оба мужчины припустили к стойлу, откуда доносилось нечто похожее на звук парового свистка – лошади были напуганы. Почва зашлась частыми ударами, словно из потустороннего мира вот-вот вырвется армия мертвецов. У входа в конюшню, махнув напарнику в сторону крохотной кузницы, Талбот устремился внутрь и уже через несколько мгновений возник, таща за собой увесистый сверток металлической сетки.
– Животина нам здесь не помощник – вскинется. Сами доберемся! Захвати охапку кольев, вон там, – выпалил он, тряхнув головой и задыхаясь от тяжести.
Лойд сгреб руками груду заостренных палок, и мужчины помчались в направлении пляшущих по ветру яблоневых зарослей. Лойд не представлял, как их жалкая амуниция могла спасти положение. Даже если удастся уберечь часть урожая, всерьез это делу не поможет. Спроси Талбот его совета, он бы предложил спасаться самим. Но тот, преследуя понятную только ему цель, уверенной трусцой сновал между плодовыми рядами, ловко уворачиваясь от яблочных снарядов. Герою же нашему, не обладавшему схожей сноровкой, то и дело доставались тупые удары по голове и туловищу. В спешке, едва вынося боль от обстрела, он не успевал озираться по сторонам, но отчетливо слышал возгласы других людей, спешащих к той же цели, что и они.
К великому облегчению Лойда, скоро проводник замедлил шаг. Они приближались к прогалине, создающей расстояние между деревьями по меньшей мере ярдов в пятнадцать. Когда они выбрались на место, Лойд ахнул: в центре поляны разверзлась гигантская щель. Сомнений не было: появилась она здесь самым естественным образом, в результате землетрясения. Несмотря на стихийное буйство, вокруг чрева земли собралось не в меру много зрителей: женщины в кухонных фартуках и с бечевой в руках, мужчины и старики в холщовых рабочих блузах с мотыгами и телегами, ребятня и уличные собаки – все не сводили завороженных глаз с изрыгающего подземную пыль жерла.
Никогда еще архивариус не видывал ничего подобного. В глубоком бесчувствии он взирал на канун судного дня. Казалось, прошла вечность, прежде чем кто-то нетерпеливо потрепал его по плечу. Опомнившись, он увидел лицо женщины, обращавшейся к нему на языке жестов. Она призывала его присоединиться к остальным. Только сейчас Лойд увидел суетившихся вокруг расщелины мужчин – те, явно в состоянии полнейшего отчаяния, пытались не дать почве раздаться к поселку. Край разрыва с обеих сторон они тщились схлестать металлическими сетками, прибитыми поодаль от места разрыва деревянными кольями. Одни изо всей мочи натягивали сетку, другие держали колья под углом, третьи, в числе которых был прыткий Талбот, молотили по ним что есть духу. Какая-то неведомая сила манила старика заглянуть в самую пасть конца света, но страх обуял тело, не давая пошевелиться. Пользы в том, чтобы броситься на помощь обезумевшему народу, Лойд не видел. Если стихия пожелает стереть с лица земли поселок, а заодно и весь белый свет, металлическая сетка и кол ей путь не преградят.
Тем временем в воздухе над пропастью назревал настоящий смерч. Вихревой поток уже вобрал в себя добрую часть урожая, вырвал с корнем сотню молодых деревьев и теперь намеревался взяться за живое. Завидев угрозу, женщины похватали своих отпрысков и бросились прочь. Мужчины же, меряющиеся силой с неминуемым, ускорили темп работы. Кое-кто из них принялся укреплять металлическую заплату каменными булыжниками, привезенными с собой на телегах. Лойд по-прежнему стоял в стороне и наблюдал за странным действом, ожидая кульминации. «Бежать прочь от этого места, куда угодно, бежать», – носились в голове беспорядочные мысли.
Тем временем воронка над их головами впала в ярость, заглатывая внутрь себя все, что попадалось на пути: подножные камни, покинутые детьми игрушки, разбросанные по земле инструменты, куски земли. Еще каких-то несколько мгновений, и в пасть к ней отправится неуемное войско. Лойд слышал, как кто-то из мужчин призвал убираться, и тотчас рабочая братия врассыпную ударилась в бега, скрывшись в тени голых яблоневых стволов. Немой зритель, охваченный магнетическим действием природных сил, остался никем не замеченным.
Оказавшись один на один с разбушевавшейся стихией, Лойд словно готовился стать частью ее самой – не жертвой, отнюдь, а неким капельмейстером9: тем, кто способен обуздать эту бешеную жажду крови, направить ее мощь против себя самой. Между тем песчаный круговорот навис над расщелиной, явно помышляя распахнуть ее полы пошире. Края обрыва посыпались в пропасть, позволяя воздушной волне вторгнуться в свои объятия. Бездна неумолимо росла, и наблюдатель рисковал сгинуть во мраке вкупе с подножным месивом.
Бросив быстрый взгляд за спину, Лойд подался назад, сам не сознавая нужды. «Прочь, прочь!» – метался рассудок. И только он принял решение спасаться бегством, как взгляд замер на эпицентре вихря: прямо из него с холодным спокойствием на него взирал… его отец. Седые волосы до плеч трепыхались в такт стихии, мраморного цвета лицо, ни на миг не постаревшее с последней их встречи, излучало глубокую печаль.
Лойд обмер и затаил дыхание. Сердечная мука заглушила рев ветров. Он напряженно всматривался в мираж, изо всех сил стараясь не моргать, боясь спугнуть прекрасное видение. И вдруг губы отца пришли в движение. Лойд никак не мог услышать того, что тот пытался сказать: слова тонули в шуме стихии. Держась за надломленные стволы деревьев и не сводя глаз с призрака, он стал осторожно пробираться вперед. «Берегись!» – завопил инстинкт. В паре дюймов от него с бешеной скоростью пролетело сооружение, над которым трудились фермеры: расщелина, медленно сотрясая почву, росла в обе стороны. Теперь, когда она достигла размеров конюшни, без труда можно было увидеть ледяную пустоту пропасти.
Почва стала уходить из-под ног на лад зыбучим пескам. Лойд успел отпрянуть от дерева, и бездонная пучина вмиг проглотила его. Ступив назад последним усилием воли, он с сожалением обратился на отца, все так же терпеливо взирающего на него из адовой пасти.