Исповедь девственницы

Глава 1. День, когда всё можно

О Господи, мне завтра восемнадцать!.. Жизнь пролетела, пробежала. А что было? Любовь? Настоящая любовь пришла только сейчас. Но через месяц мы расстанемся навсегда. Навечно. Я больше никогда Его не увижу. Через две недели последний звонок. Еще через две – выпускной. И всё. Навсегда. Нас ничего не связывает, только школа. В школе у меня есть шанс. После – нет.

– Лера, подойди!

Ну что ей надо?

– Валерия!

Вот что в моей матери хорошего, так это бюст шестого размера. И хорошего в нём то (мне-то пофиг, какой у неё бюст), что теоретически, по всем законам природы, такой же должен быть и у меня. Эх, мне бы сейчас хоть бы половину. Тогда бы мои шансы возросли. А у меня – не на что смотреть. Ноль. Вот Он и не смотрит. Ну почему у меня ноль, когда у матери шесть!

Я вышла из комнаты в коридор. Мать стояла перед большим зеркалом.

– Застегни…

Что за хламиду она напялила? В таких платьях хоронили Пушкина. Неужели в тридцать восемь лет теряется чувство стиля?

Я застегнула длинную молнию на жутком антикварном платье. Мать поправила лифчик, приподняв свои огромные буфера. Нет никаких сомнений, что отчим запал именно на них. Ну, может, не только на них, но на них в первую очередь.

– Ты что завтра наденешь?

Что я надену? Ничего. В трусах выйду. Для кого наряжаться? Придут три мамины подруги и коллега отчима с работы. Зашибись! Элитная компания. Правда, Инга Львовна будет с сыном. Но ему, вроде, шестнадцать… Самый дебильный возраст для парня. Спермотоксикоз на фоне прыщей и тупых шуток.

– Я тебя умоляю, только не вздумай выйти в своей джинсовой миниюбке!

Ага, вот в ней и выйду. Любуйтесь.

– Ты всё поняла насчет юбки?

Я вернулась в свою комнату. За восемнадцать лет жизни я усвоила, что отвечать на вопросы матери не обязательно. Они риторические, в воздух.

Я села за стол и стала составлять гипотетический список гостей на днюху. Я составляю такой список каждый год. И он всегда гипотетический. Ну действительно, не придёт же ко мне Дима Маликов. Или, к примеру, Сережа. Это наш химик. Сергей Анатольевич…

На листочке в клеточку я аккуратно вывела «1991» и ниже поставила красивую цифру «1». В этом году под номером «один» у меня Он. Тот, которого я люблю больше жизни. О котором постоянно думаю вот уже больше полугода. С октября. До Него был Влад Лисовец. Ну как, был. В мечтах. Но когда пришёл Макс, всё померкло, всё потеряло смысл. Когда он вошел в класс, класс замолчал… А девки перестали дышать. Я – так точно. Он был в белой футболке в облипочку, в чёрных спортивных штанах. Высокий, с голубыми глазищами, с обалденно широкими плечами и бицепсами, в которых хотелось задохнуться, если обнимет.

После первого же урока его сняла Орловская. Сучка с четвертым номером. Тупая шмара с самомнением, как у французской королевы. И как она отрастила в восемнадцать лет такие дойки? И ведь работает же – все парни около неё вьются…

Я посмотрела в зеркало на ту область моей розовой футболочки, где должны были выступать упругие холмики. В четырнадцать лет я успокаивала себя, что в шестнадцать они начнут расти. В шестнадцать – что в восемнадцать. Но вот мне восемнадцать. А они такие же, как в четырнадцать. И как в двенадцать.

В кого я такая? Может в бабушку? У маминой бабушки с титьками всё в порядке. Может, в папину? Жаль, у нас нет её фотографий.

Я осмотрела себя с ног до головы. Я красивая. Милое личико, голубые глазки, подбородок капелькой, длинные густые каштановые волосы. Даже талия есть. И бёдра широкие. Конечно, не такие, как у взрослой женщины, но уже далеко не как у ребёнка. Мужчины должны любить широкие бёдра. И почему они называют меня коровой? При росте сто шестьдесят два сантиметра я вешу пятьдесят семь килограмм. Мать говорит, это идеальное соотношение. Интересно, какое у неё соотношение? Надо спросить.

Я сняла шорты и легла в постель. Хоть завтра и воскресенье, встать надо ни свет, ни заря. Готовить праздничный стол. Так много завтра дел, а в голове только Он. Неужели нет никакого способа обратить на себя его внимание? Ведь я же не уродка. Я думаю, что некоторым мальчикам в классе я нравлюсь. Один так вообще в меня влюблён по уши. Правда, большего придурка во всей Москве не найти. Вот почему так устроена жизнь, что любят совсем не те, а кто те – не любят!

Я закрыла глаза и стала представлять ситуации, в которых Макс мог бы заинтересоваться мной. Вот меня вызывают к доске. На геометрии. А я ничего не соображаю в геометрии. Я в своей желтой кофточке с большими черными пуговицами и в обтягивающих коричневых брюках. Волосы распущены по плечам. На ногах – босоножки на невысоких каблучках. Стою у доски и не знаю, чему равен угол прямоугольного треугольника, каким-то боком вписанного в усеченную призму. Училка Софья Марковна меня ненавидит. Так же, как и я ее. Но она, в отличие от меня, может надо мной издеваться при всех, чем успешно пользуется на каждом уроке.

– Митрофанова, мы долго будем стоять? Молчать ты можешь и за партой. Или ты вышла нам показать свои сомнительные прелести?

Софье Марковне далеко за пятьдесят, настолько далеко, что замуж, где она ни разу не была, ей уже не выйти. Даже несмотря на ее редкие волосёнки, которые она красит на потеху всей школе в фиолетовый цвет, за что имеет меткое прозвище Мальвина. Под сомнительными прелестями она, конечно же, имела в виду мой зад, обтянутый коричневыми брюками.

Весь класс хихикает. Злорадствует кривой усмешкой своих тонких губок Орловская, скалит зубы придурок Самохин. А я смотрю на Макса. На его лице еле проглядывает тень возмущения.

– Ну что? – входит во вкус Мальвина, – зад-то ты к одиннадцатому классу отрастила, а как насчёт мозгов?

– А у неё все мозги утекли в зад! – выкрикивает Самохин, и весь класс заливается лошадиным ржанием.

Я не знаю, куда деться от всеобщего внимания, от липких взоров, обращенных к моим ягодицам, которые я пытаюсь спрятать, отворачиваясь к доске.

И тут Макс встаёт со своего места, подходит к Самохину, берет его за его лохмы и со всей силы долбит рожей об парту. Раздаётся грохот и свинячий визг. Самохин хватается за разбитый нос и, утирая сопли, выбегает из класса. Макс спокойно садится за свою парту. Нет! За мою! За моей партой свободное место. Точно, пусть сядет за мою.

– Евстафьев, ты обалдел! – орет Мальвина.

– Это вы все обалдели, – спокойно отвечает Макс.

– Чтобы на следующий урок пришли родители! – не унимается Мальвина и выходит вслед за Самохиным справиться о его самочувствии.

Я сажусь рядом с Максом.

– Спасибо, Максим, – говорю я ему еле слышно.

– Не за что, – отвечает он.

Он сидит так близко, что я чувствую тепло от его мощных плеч. Рядом с ним я кажусь такой маленькой.

– Как мне тебя отблагодарить?

– Это совсем не обязательно.

– Это обязательно, – отвечаю я и придвигаюсь почти вплотную, касаясь бедром его колена, – такое не забывают. Я сделаю всё, что ты скажешь…

Я придвигаюсь еще ближе и прижимаюсь к нему. Мой взгляд скользит по его чёрным спортивным брюкам, и я вижу, как в районе ширинки выпирает его толстый член. Я понимаю, что он возбудился от моего предложения.

– Давай обсудим это после урока, – наклоняясь ко мне, говорит он.

– Обязательно, – отвечаю я и кладу руку ему на член. Я чувствую, какой он твёрдый. Он еле помещается в мою ладонь.

Звенит звонок.

В этом момент я засыпаю, и мои мечты переходят в сон, в котором события развиваются по очень интересному сценарию…

Когда я проснулась, на часах было семь. Я скинула одеяло и вдруг почувствовала, что мои трусики мокрые. Еще бы, такое приснилось. Я посмотрела вниз и увидела на них большое мокрое пятно. «Дожили, эротический сон явился!» – подумала я и, шатаясь в полусне, пошла по коридору до заветной двери туалета. Не успела я подойти, как раздался шум сливаемой воды, дверь распахнулась, и из туалета с сигаретой в зубах выкатился отчим в семейных трусах.

– О, салют! – произнёс он, явно не ожидая увидеть меня в столь ранний час. Он бегло смерил меня взглядом и задержался на мокрых трусах.

Я быстро проскользнула мимо него в надежде, что он не успел ничего разглядеть.

– С днём рождения! – прозвучало мне вдогонку.

«Пошел на хуй!» – мысленно ответила я, с шумом выпуская тугую струю, звонко разбивающуюся о дно унитаза.

Чтобы не ходить в туалет второй раз за одно утро, я заодно почистила зубы и умылась. В зеркало я любовалась своим трусиками, испачканными следами любовного сока. Возбуждение от эротического сна не проходило.

По дороге в свою комнату я увидела, что мать и отчим толпятся на кухне. Мать готовит что-то к празднику, а отчим сидит за столом и пьёт кофе.

А не зайти ли мне в трусах на кухню, – подумала я и зашла, – пусть отчим полюбуется на мои прелести, если ему это еще интересно в сорок два года.

– Доброе утро! – громко сказала я.

Мать, стоявшая у плиты, повернулась.

– О, Лерочка, с днём рождения, милая, – сказала она с радостной улыбкой. Через секунду она увидела, что я в трусах.

– Ты что, спятила! – заорала она, посмотрев на отчима, который с интересом разглядывал моё пятно, – ты что вытворяешь? А ну сдристни отсюда быстро!

– Да ладно, день рождения всё-таки… – неуверенно вступился отчим.

– Не у тебя же! – крикнула мать, – это что за стриптиз!

– Ой, подумаешь, трусы, – пожала я плечами и, грациозно развернувшись, вышла.

Отчима я давно перестала стесняться. Когда живешь всем табором в одной квартире, невольно будешь видеть откровенные сцены, как бы их не старались скрывать. Неприличные звуки из туалета, трусы, в том числе сохнущие на батарее в ванной во всей своей красе, прогулки по коридору в лифчике – всё это неминуемое следствие совместной жизни одной дружной семьёй. А то, что у гражданской жены взрослая дочь – только добавляет шарму. Эх, был бы отчим помоложе… лет на пятнадцать! И мне бы перепало впечатлений. А так… старый, хоть и без пуза, и сто процентов уже импотент. Странно, зачем он матери. Наверное, по хозяйству помогать. Мне – так точно не зачем. Хотя… деньгами иногда выручает. Вывод: пусть живёт. И иногда любуется моим свежим, молодым, прекрасным телом.

Я вернулась в свою комнату и достала из шкафчика джинсовую миниюбку. Вот в ней-то я сегодня назло матери и выйду к гостям. Я стала подбирать, что надеть сверху, чтобы скрыть от дорогих гостей полное отсутствие титек. Подошла белая просторная сорочка. Если немного сгорбиться, то даже появится впечатление, что под сорочкой что-то есть.

Свои густые брови я накрасила черной тушью, а губы – ярко-алой помадой. Получилось настолько секси, что я возбудилась от самой себя.

Гости начали приходить как всегда неожиданно, хотя время их прихода было заранее известно. Мать, повинуясь трели дверного звонка, бежала открывать дверь по локоть в тесте, а отчим в спешке скакал по коридору, натягивая брюки на свои семейные трусы. Я решила припрятать миниюбку на торжественный выход и встречала гостей в черных лосинах и в той самой желтой кофточке с чёрными пуговицами, в которой я себе приснилась.

Каждый раз, выходя из комнаты для встречи очередного гостя, я натягивала на лицо задумчиво-эротическое выражение. Это для Инги Львовны и её сына, которые должны были прибыть одними из первых. И почему я придаю такую важность приходу этой малявки? Так, стоп. Надо быть выше. Мне всё-таки уже восемнадцать.

Инга Львовна и её отпрыск пришли последними. К этому времени я уже отточила мастерство перевоплощения, и моя физиономия на момент их прихода выражала притворную скуку и неестественное безразличие. Я обнялась с Инной Львовной и смерила пустым взглядом худого прыщавого девственника невысокого роста.

– Это Федя, – представила мне сына Инга Львовна.

Господи, нашли, как назвать! Хотя это имя ему как нельзя кстати: с существом по имени Федя у меня уж точно ничего быть не может.

После бессмысленного шатания по квартире, гостей, наконец-то, удалось собрать воедино и усадить за стол. Я к этому времени успела нырнуть в свою комнату, где сняла лосины и в предвкушении своего эффектного появления стала натягивать миниюбку.

И тут я поняла, что она не лезет! Видно перед месячными меня немного разнесло, и крошечный кусок материи никак не мог преодолеть барьер под названием моя жопа. При попытке пропихнуть юбку в направлении талии булки вздувались холмами, перевалить через которые можно было, только если их отрезать.

Но я решила не сдаваться. Я стала извиваться, как кобра, преодолевая холмы по очереди сантиметр за сантиметром, и через пару минут юбка была натянута на бедра и даже застегнулась. Но тут, посмотрев в зеркало, я узрела масштаб бедствия. Юбка, натянутая чуть выше своего нормального положения, не прикрывала трусы.

Я стянула ее вниз, но любое движение ноги вперёд снова задирало ее вверх, обнажая желтоватую ткань на промежности.

Чёрт! Проклятье! Совсем забыла их вчера постирать! – ругала я себя, глядя в зеркало, – но кто же знал, что они будут торчать.

У меня были ещё одни трусы, в красный горошек, но они решительно не сочетались с миниюбкой, из под которой они как бы невзначай должны выглядывать во время танцев.

Я была в отчаянии. К удовольствию матери мой эротический протест сегодня не состоится.

Я сняла с вешалки мою дежурную салатовую юбочку, коротенькую, расклешенную, но катастрофически не модную. И тут же обнаружилась вторая проблема. Под нее не подходила белая просторная сорочка. Совсем. Никак. Из всего моего убогого гардероба с салатовой юбкой можно было сочетать только розовую обтягивающую футболку с надписью Sex Pistols. Обтягивающую! То есть все, собравшиеся сегодня за столом на моё восемнадцатилетие, приехавшие с разных концов Москвы, притащившие своих друзей и сыновей, увидят, что я абсолютно плоская!

Кошмар! Катастрофа! Позор вселенского масштаба.

Хотя, с другой стороны… А кто там собрался? Мамины подруги? Им по барабану. Отчим и так в курсе. Его друг? Так ему за сорок, а поэтому плевать на любые сиськи. Остаётся этот прыщавый дрищ. И из-за него я буду переживать по поводу одежды?!

Я уверенно нацепила салатовую юбку, надела футболку, распустила волосы, подкрасила губы и как Афродита из пены выплыла из коридора в большую комнату.

Моё появление произвело на гостей чрезвычайное впечатление. Материны подруги восторженно заахали, мать, не увидев на мне ненавистной миниюбки, удовлетворённо заулыбалась, отчим закурил, а в глазах его друга загорелись пошловатые огоньки. По лицу обалдевшего Феди я поняла, что его озабоченный мозг, увидев мои голые ноги, влюбился в меня со всей присущей ему бесперспективностью.

Я осталось довольна произведенным эффектом и села за стол на свободное место, которое по иронии судьбы оказалось аккурат напротив Феди. Друг отчима тоже оказался напротив, но чуть левее.

Отчим демонстративно взял в руку рюмку, словно это был серебряный кубок из коллекции Ивана Грозного, и встал.

– Позвольте мне как другу, как старшему товарищу нашей всеми любимой именинницы сказать несколько слов… Валерия, ты расцветала у нас на глазах и превратилась в красивую, сексуальную молодую женщину. Но одной красотой эту жизнь не прошибешь. Вот я… Сразу после армии пошел работать. А мне бы…

Тут отчим перешёл на длинный рассказ о своей жизни, смысл которого сводился к тому, что надо получать образование, но профессия должна быть востребованной, а ещё лучше удачно выйти замуж, за который не надо торопиться. Несколько раз он заострял внимание на моей сексуальной фигуре, при этом его друг украдкой переводил взгляд на мою футболку.

– Короче, малыш, – в завершении сказал отчим, – счастья тебе и удачи на твоём пути, на который ты сегодня встаёшь своими… э… молодыми ногами!

Всё зааплодировали, закричали ура и начали со мной чокаться. В мой бокал было налито шампанское, которое я пила третий раз в жизни.

Далее брали слово по очереди все, сидящие за столом. Поздравления перемежались с вручением скромных, как зарплата инженера, подарков, обсуждением достижений Перестройки и перечислением товаров, которые исчезли из магазинов.

Я, к своему удивлению, то и дело ловила на себе взгляды друга отчима, всё более пьяные, долгие и липкие. Ему-то что от меня надо? Чем ему интересны молоденькие девушки? Он же почти пенсионер. И почему он смотрит на мою футболку? Там же нет ничего, что могло бы заинтересовать мужчину. А он глаз с нее не сводит. Странное поведение. Я понимаю, Федя. Пялится на меня весь вечер. Но он хоть на лицо моё смотрит, ест его глазами, впитывает возбуждёнными клетками мозга. Влюблён мальчик. Значит, в меня можно влюбиться…

Последним из взрослых с поздравлением поднялся друг отчима, уже изрядно набравшийся. Интересно…

– Лера… – сказал он, пошатываясь, – ты… ну… огонь! Вот был бы я моложе лет на…

– Ой, ну ладно тебе, – вмешалась мать, – сейчас она совсем загордится.

– Пусть гордится, – продолжил друг отчима, – есть чем. Она должна знать, что она… Очень… Классная… Чтобы мужа выбрала достойного… И мы всегда поможем, если надо… Там, в институт, образование… Иными словами, Лера, за тебя, за твоих родителей, за твою красоту и невероятные…

Тут он посмотрел на мою футболку и замолчал, подбирая одному ему известные слова. Он так бы и молчал, может, до понедельника, но его спасла мать.

– Способности! – завершила она этот двусмысленный тост.

Все облегчённо выдохнули и чокнулись.

Я с нетерпением ждала тоста от Феди. Чтобы поржать. Он, наверное, будет заикаться от смущения, а я буду смотреть на него в упор и глубоко дышать. Вот он, прямо передо мной, откинулся на диван и смотрит под стол, даже не понимая, что его ждёт. Чего он под стол-то уставился, вилку что-ли уронил? Ах, он гадёныш! Он же глазеет мне под юбку!

Я машинально, повинуясь инстинкту советской школьницы, сдвинула ноги. Но шампанское, ударившее мне в голову, подало прекрасную идею. Посмущаю его, пусть перед тостом потеряет психическое равновесие.

И я развела ноги в стороны. Федя глубоко вздохнул, его щёки покраснели, мир вокруг него перестал существовать. Я раздвинула ноги ещё немного шире. Федя часто задышал. Даже рот его прыщавый приоткрылся.

У меня вдруг возникло интересное чувство, какое бывает только во сне: я могу делать всё, что угодно, потому что знаю, что проснусь, и не наступит никаких последствий. Вот и сейчас: я вижу этого хмыря первый и последний раз в жизни, он из другого мира, у нас нет общих знакомых, общих мест, где мы могли бы пересечься. Всё, что я бы сейчас не сделала, останется в этой квартире, как если бы этого и не было. Ух, я сейчас оторвусь! Матери он всё равно ничего не расскажет.

И я ещё шире раздвинула ноги, предвкушая смерть Феди от спермотоксикоза. Но тут вмешалась Инга Львовна.

– Ну, Феденька, скажи теперь ты. А то все поздравили, а ты ещё нет. Давай! Видишь, какая красивая девушка тебя ждёт.

Более удачного текста, чтобы полностью вывести стеснительного подростка из равновесия, придумать было трудно. Браво, Инга Львовна.

Федя залился краской, его вспотевшее лицо перекосила глупая улыбка. Он схватился за бокал с газировкой.

– Ты встань, встань, чего сидишь, – подлила масла в огонь Инга Львовна..

Федя растерянно помотал головой.

– Давай, давай, – подбодрила его моя мать и подтолкнула рукой под локоть.

Федя неловко поднялся. И тут все увидели, почему он не хотел вставать. Его промежность украшал конкретный бугор, выпирающий в районе ширинки. У Феди стоял! И он ничего не мог с этим поделать… Вот что значит подло заглядывать под девичьи юбки!

Все смотрели на Федю и на его эрекцию, а он не знал, куда провалиться. А ещё надо говорить тост.

– Поздравляю с днём рождения… – неуверенно начал он.

– Как девушку-то зовут? – перебила Инга Львовна.

– Лера, поздравляю с днём рождения… – продолжил несчастный, – желаю здоровья, долгих лет жизни… Давайте выпьем…

– Фе-едя, у тебя же по сочинениям пять, – расстроилась Инга Львовна, – что так мало сказал?

Да уж, сказал, как насрал, – подумала я. – Ну ничего, погоди у меня. Вечер только начинается. Эх, были бы у меня сиськи, живым бы не ушёл!

– Краткость украшает мужика! – подбодрил оратора отчим.

Все чокнулись, и Федя, к своему счастью, наконец-то, сел, спрятав под стол свою ничуть не ослабевшую эрекцию.

– Ну что, танцы? – задорно провизжала Инга Львовна.

– Да-а, – прохрипел пьяный друг отчима, посмотрев на мою футболку.

Врубили Женю Белоусова, и все выкатили на ковёр. Инга Львовна выволокла упирающего Федю. Тот, оказавшись в центре комнаты, сжался и нескладно задергал конечностями. Остальные самовыражались в зависимости от выпитого, друг отчима встал напротив меня и начал выписывать немыслимые фигуры. Я же, не считая сей коллектив достойным моих усилий, двигалась сдержано, но с акцентом на круговые движения бедрами. При этом моя расклёшенная юбка приподнималась, но ровно на столько, чтобы ничего не открывая, доводить до исступления друга отчима и влюблённого в меня Федю.

Такое внимание к своей персоне мне сначала просто нравилось, но вскоре я почувствовала лёгкое возбуждение. От того, как я двигаюсь, как приподнимается моя юбочка, обнажая гладкие упругие бедра, как приоткрывается животик под коротенькой футболкой. Шампанское делало свое дело. Я сильнее закрутила тазом с расчетом, что взлетающая юбка приоткроет трусики. Судя по одуревшему лицу друга отчима и мутному взгляду Феди, мне это удалось.

И вот он, долгожданный (не мною, конечно) медляк. С первыми его тактами друг отчима аж наскочил на меня.

– Рразрешитте, – дыхнул он перегаром и обхватил руками за талию.

Я прижалась к горячему телу сорокалетнего мужика и положила руки ему на плечи. От него пахло алкоголем, сигаретами и потом. Плечи были большие и твердые. Я не знала, что они у мужиков такие. Каменные. Я трогала взрослого мужчину первый раз в жизни…

Вот его рука поползла мне по спине и остановилась на шее. Его щека прижалась в моей голове. Я оказалась как будто в плену, где было так тепло и спокойно.

– Лера, можно задать тебе вопрос? – вдруг произнес друг отчима, коснувшись губами моего уха.

– Да, – ответила я, также приблизив губы к его щеке.

– У тебя уже были мальчики?

Ничего себе вопросик, заданный юной девственнице сорокалетним мужчиной! Ответить, что все мои мальчики - это мои пальчики, я не решилась, поэтому просто пожала плечами.

– Ты же уже взрослая, тебе же, наверное, уже хочется? – не унимался друг отчима.

Знал бы ты как…

Я опять пожала плечами, чувствуя, как загораются мои щеки.

– Ты не затягивай с этим, – посоветовал мой партнёр, – это нужно для здоровья.

Ну, для здоровья – это святое. Тогда прям завтра и начну.

Я кивнула.

– Как вкусно пахнут твои волосы… – вдруг прошептал друг отчима и провел рукой от талии по спине к плечам и вернулся обратно. Но его рука легла не на талию, а на то место, где начинаются ягодицы.

О, дядя возбудился? – подумала я, – интересно, что дальше…

Мне совсем не было страшно. Старенький импотент не может причинить мне вреда. Пусть лапает. Хоть узнаю, каково это. Для ускорения процесса я положила голову ему на плечо.

Объятия моего партнёра сразу стали крепче. Он прижал меня к своему каменному телу, его большая ладонь скользнула мне на левую ягодицу и сжала её. Беспардонно и бесстыдно. Первый раз в жизни мою жопу тискал мужчина.

Мурашки пробежали по всему моему телу от ягодиц к голове, оббежали вокруг живота и ушли в пах. Между ног сразу стало мокро…

Я испугалась такой своей реакции и немного отодвинулась. Друг отчима понял, что переборщил, и убрал руку с ягодиц.

– Не бойся, ты же мне как дочь, – успокоил он меня.

Тут медляк кончился, и заиграла Комбинация. Под Америкэн Бой я снова завертела юбкой, стараясь не смотреть на друга отчима.

Ну что, первое достижение имеется, – подвела я промежуточный итог, – мужчина потрогал мою жопу. Что дальше?

А дальше по плану было эротическое издевательство над Федей, и друг отчима этому очень мешал.

Будь что будет, – решила я, – пусть всё идёт своим чередом.

Своим чередом вечер продолжился удачно. Когда отчим с другом пошли на кухню курить, заиграл второй медляк. И тут уже Инга Львовна взяла инициативу в свои руки.

– Давай, давай, пригласи Лерочку, смелее, – сказала она Феде и буквально подтащила его ко мне.

Федя остановился около меня, как столб, и замер, глупо улыбаясь. Я смерила его высокомерным взглядом, каким взрослой, умудренной сексуальным опытом женщине положено смотреть на малолетнего подростка, посмевшего испросить прикоснуться к её роскошному телу.

– Можно Вас пригласить? – промямлил Федя.

Я, сделав скучное лицо, подошла к нему и лениво положила руки на его плечи. Его плечи были маленькие и мягкие. Он неуверенно взял меня за талию.