Контракт на счастье. Демон-катастрофа!

Аннотация:

Осторожно!!! В вашем доме может появиться милое существо, которое уничтожит всё, кроме вашей тоски. И то — не факт.

Вадим был обычным несчастным человеком. Но однажды он совершил роковую ошибку: попробовал стать счастливым.

Теперь у него есть Тиль. Она похожа на человека, если не считать маленьких нюансов в виде рожек, хвоста и полного отсутствия понимания, как устроен человеческий мир. Её помощь — это то, что обычно случается ПЕРЕД тем, как вызывают скорую, МЧС и экзорциста.

Внимание, спойлер!!! К концу этой истории чудом никто не пострадал. И то, состояние квартиры и психики ее хозяина под большим вопросом!

Проды раз в 3-4 дня)

Глава 1

Гостиная загородного дома тонула в бархатном, густом мраке, который, казалось, можно было потрогать руками. Воздух был неподвижен и прохладен, как в склепе, пропахшем одиночеством и дорогой пылью. Широкоэкранный телевизор — черный саркофаг в центре комнаты — тускло отражал искаженное подобие мира: торшер-призрак, сгорбленную фигуру на диване, призрачное свечение экрана.

Этот свет, исходящий от ноутбука на столе из темного дерева, был похож на болотный огонек — матовый, неровный, зовущий в трясину бессмысленного бдения. Рядом с ним, как верный, но подозрительно быстро опустошаемый спутник, стояла бутылка армянского коньяка. От нее осталась лишь треть, словно жизнь Вадима к этому часу тоже изрядно выпили. В граненом бокале неспешно умирал последний янтарный остаток.

Сам Вадим был размазан по кожаному дивану, как неудачный эскиз. Ноги заброшены на барсетку из крокодиловой кожи — подарок, который он в душе всегда считал безвкусным. Ноутбук стоял на животе, и его мертвенное тепло сквозь рубашку напоминало о некоем живом, но больном органе, пришитом к телу.

Пальцы лениво ползали по трекпаду, листая ленту новостей. Это был не поиск информации, а нервный тик, цифровое подергивание век. Строительные графики, отчеты по сметам, циферки в таблицах — все это было похоже на надписи на давно забытом языке, лишенное смысла. Его взгляд был пуст и устремлен куда-то за пределы экрана, в параллельную вселенную, расположенную где-то между потрескавшейся от сухости шкурой дивана и собственной черепной коробкой.

С тихим стуком он отправил ноутбук на стол и поднялся. Мышцы ныли от неподвижности. Он подошел к панорамному окну, за которым царила абсолютная, космическая тьма.

«Купил дом с видом на природу. Вид оказался на черный прямоугольник по двенадцать часов в сутки. Гениальная инвестиция», — с горькой усмешкой подумал он.

Вернувшись, он налил остатки коньяка. Звук плещущейся жидкости в гробовой тишине прозвучал скандально громко, словно выстрел. Он сделал глоток, не садясь, ощущая, как по пищеводу медленно стекает огненная улитка, не принося ни тепла, ни покоя.

Рука сама потянулась к смартфону. Экран вспыхнул, ослепив ядовито-синим светом, от которого заныли уставшие глаза. В календаре на сегодняшней дате алел, как свежая рана, значок — годовщина. Не та, что празднуют с шампанским. Другая. Палец резко, почти с ненавистью, вдавил кнопку блокировки, и синий вампир сдох, оставив после себя лишь цветные пятна на сетчатке.

Он плюхнулся на диван, снова пригрел на животе ноутбук-грелку. Бесцельное времяпрепровождение возобновилось с новой силой. Соцсети. Юмор. Анекдоты. Мемы.

«Почему армянин на поминках грустит? Потому что не он был инициатором мероприятия». Вадим хмыкнул. Это был не смех, а скорее рефлекторный выдох, конвульсия диафрагмы. Его лицо оставалось каменной маской траурного клоуна. Он провел ладонью по лицу, медленно, с нажимом, словно пытаясь стереть не только усталость, но и само это лицо, под которым уже не было ничего.

Пальцы снова потянулись к бокалу сами, будто на автопилоте. Он допил коньяк, ощутив на языке горьковато-дубовое послевкусие неудачно прожитого дня. Поставил бокал на стол с таким глухим стуком, что, казалось, по стеклу поползла трещина. Поднялся. Тело было тяжелым, как будто его кости отлили из свинца депрессии.

«Надо размяться. Сделать зарядку. Лечь спать. Стать лучше... Или просто найти еще одну бутылку», — пронеслось в голове калейдоскопом бестолковых советов самому себе.

Он снова вернулся к ноутбуку. Палец замер над трекпадом. Чего он хотел? Не знал. Может быть, найти в этом цифровом океане хоть одну живую душу. Хоть что-то.

Пальцы Вадима, холодные и одеревеневшие, замерли над клавиатурой. Внезапно, будто прорвав плотину из ваты и апатии, внутри него что-то коротко и зло дернулось. Раздражение, тупое и горячее, как несварение желудка. Он с силой, несоразмерной простому действию, ударил по клавишам, вбивая в поиск безнадежный, детский запрос: «как отвлечь себя от...».

Поисковик, этот цифровой ясновидящий, тут же подсказал продолжение, будто насмехаясь: «...от грустных мыслей», «...от тоски», «...от всего».

«От всего! — мысленно крикнул Вадим. — Именно, чёрт побери, от всего!» Он ткнул в последний вариант, чувствуя себя идиотом.

Экран заполонила парадная процессия банальностей. Он листал страницу, и его взгляд, скользя по заголовкам, цеплялся за них с одинаковым, вымученным отвращением.

«5 способов медитации для начинающих».

«Да, — мысленно прокомментировал он, — сиди и считай вдохи, пока из ушей не пойдёт дым. Проверено: помогает лишь обнаружить, что твой собственный мозг — скучнейший собеседник».

«Дыхательные практики против тревоги».

«Прекрасно. Начинаешь дышать, как женщина в родах, сердце колотится, как агонизирующая птица, и единственная мысль: «Я сейчас или умру, или рожу слона. И то, и другое не сулит ничего хорошего».

«Как ведение дневника меняет вашу жизнь».

«Меняет, блин, — усмехнулся он про себя. — Особенно когда перечитываешь записи годичной давности и понимаешь, что был тем же самым лузером, только с большим количеством иллюзий. Сжечь надо было, а не вести».

Он пролистал ниже, за вторую, за третью страницу выдачи. Интернет-советы, как и его жизнь, становились всё более отчаянными и абсурдными.

«Переставить всю мебель в доме».

«Чтобы сломать ногу о тот же диван, но в темноте и под другим углом? Гениально».

«Начать учить язык хинди».

«Завести муравьиную ферму».

И тут, в самом низу, на форуме с дизайном, напоминающим раскопки цифрового каменного века — с пляшущими гифками, кричащими баннерами «СКАЧАЙ БЕСПЛАТНО!» и аватарами в виде пиксельных анимэ-девушек, — он нашел его.

Пост был заброшенным, последний ответ оставлен три года назад, словно сообщение в бутылке, выброшенное на берег его браузера. Его зацепил никнейм автора — «Веселый_Чародей». Звучало так глупо и безнадежно, что это почти вызывало доверие. Кто-то в теме, с ником «Тёмный_ангел_одиночества», жаловался на черную полосу и спрашивал, как выйти из депрессии.

Комментарий «Веселого_Чародея» был коротким, кричаще-неуместным и стоял особняком, как клоун на похоронах:

«Бро, нарисуй солью круг на полу. Положи внутрь свою самую любимую еду (только честно! не ври самому себе!) и прочитай любое стихотворение, что знаешь наизусть. Детское считалочку — не прокатит! Классика! Гарантирую — отвлечешься так, что на утро забудешь, как тебя зовут! Проверено!»

Вадим несколько секунд просто смотрел на эти строки, его лицо было каменным. Его первый порыв — фыркнуть, закрыть вкладку и пойти мыть посуду, чтобы почувствовать себя полезным членом общества. Но что-то удержало. Не мистическое предчувствие, нет. Абсурдность. Полная, тотальная, кристально чистая.

И это слово — «Гарантирую». Такое наглое, такое идиотское, такое... честное в своем идиотизме. Это был не очередной унылый совет из разряда «полюби себя», а прямое руководство к немедленному, бессмысленному действию.

И в этой бессмысленности была своя, уродливая прелесть.

Вадим фыркнул — короткий, сухой звук, больше похожий на выдох пыли из старого мешка. Его палец, предательски дрогнув, всё же нашел крестик в углу вкладки, и форум с его «Веселым_Чародеем» испарился, оставив после себя лишь первозданную синеву рабочего стола.

«Ну конечно. Бред сивой кобылы в лунную ночь, — мысленно провозгласил он, с наслаждением растягивая слова. — Высшая лига идиотизма. Нарисовать круг. Стихи читать. Это что, рецепт от сглаза или приворотное зелье для одиноких душ?»

Он с силой откинулся на спинку дивана, как марионетка с перерезанными нитями. Кожаный матрас с противным шуршанием принял его вес. Голова запрокинулась, и взгляд упёрся в идеально ровный, скучный потолок. Но глаза, эти предатели, почти сразу же, будто против его воли, съехали в сторону камина. Туда, где в серебряной рамке, холодной и идеальной, застыло её лицо.

Она смеялась. Запрокинув голову точно так же, как он сейчас. Но в её движении была не усталость, а взрыв чистой, ничем не омраченной радости. Глаза превратились в щелочки, из которых, казалось, вот-вот брызнут слезы счастья. В руках она сжимала тот самый, до невозможности дурацкий, гигантский крендель с ярмарки. Он был больше её головы.

«Помню, как ты потом неделю его грызла, как бурундук, и крошки были повсюду, даже в моих ботинках», — пронеслось у него в голове. Она всегда тащила его в самые нелепые авантюры. Заставляла петь дуэтом похабные песни под проливным дождем. Рисовала смешные рожицы на запотевшем стекле его нового мерседеса, а он делал вид, что злится.

И тут его осенило. Не как вспышка, а как медленно расходящаяся волна тепла. Ясно и неоспоримо, будто она стояла за его спиной и прошептала на ухо, пахнущее конфетами и ветром:

«Ну давай же, скупердяй. Соль у нас есть. Стишок какой-нибудь дурацкий ты знаешь. Или боишься, что у тебя даже это не получится?»

Мысль прозвучала не как грубое воспоминание, а с лёгким, знакомым до слёз укором и той самой озорной усмешкой, перед которой он был всегда бессилен.

Что-то в нём сломалось. Не с грохотом, а с тихим, облегчающим щелчком, словно лопнула струна, которую годами перетягивали. Его цинизм, этот верный, проржавевший щит, вдруг стал невыносимо тяжек. Он выдохнул, и вместе с воздухом из него, казалось, ушла вся борьба, вся усталость от самого себя.

«Ладно... Ты победила, — беззвучно прошептал он в пустоту, глядя на её фото. — А почему бы и нет, в конце-то концов? Хуже уже не будет. В самом худшем случае — посмеюсь над собой, любимым. Гарантированное отвлечение, как-никак. Чародей ручается».

Решение было принято. Не с воодушевлением искателя приключений, а с тотальной, почти возвышенной капитуляцией. Он сдавался. Не жизни, не тоске, а абсурду. И в этом была своя, странная свобода.

С тяжёлым, нарочито театральным вздохом, который в пустой комнате прозвучал подозрительно искренне, он поднялся с дивана.

— Ну что ж, — провозгласил он вслух, — начинается великое мистическое действо — цирк в загородном доме. С солью, свечами и детским стишком.

Его ноги сами понесли его на кухню, с высокой миссией найти пачку соли и каплю хоть какого-то смысла в этом священном безумии.

Он стоял посреди гостиной, в левой руке зажав пачку соли «Экстра», и чувствовал себя последним идиотом. Идиотом, который платит налоги и знает, как читать EBITDA-отчёт, но в два часа ночи решил заняться шаманством. Просторный паркет, обычно безупречный и холодный, теперь казался ареной для самого унизительного в его жизни представления — «Одинокий дурак и его соль». Тишина в доме стала звенящей, почти враждебной, будто сам воздух скептически поднял бровь.

«Ну, Шаман из Подмосковья, дело сделано, — с вызовом подумал он, встряхивая пачку. — Главное — не раздумывать, а то одумаешься».

Скептическая усмешка искривила его губы. Он наклонился, взял щепотку соли и провел по полу бледную, прерывистую линию. Она была похожа на кардиограмму умирающего или траекторию падения пьяного муравья.

«Эх, была не была... Ведьму с Садового кольца заказывали такси?» — мысленно фыркнул он и, взяв пачку полнее, пошел по воображаемой окружности, рассыпая белые кристаллы с видом сеятеля, засевающего поле абсолютной безнадеги.

Круг получился не круглым, а яйцевидным, сдавленным с одного бока, словно его неудачно пытались высидеть. В нескольких местах соль лениво расползалась неуверенной паутинкой. Он отступил на шаг, скрестив руки на груди, и оценил свое убогое творение.

«Шедевр. Назову «Овация одиночеству» или «Порочный круг дурака». Сойдёт для стартапа в сфере эзотерических услуг».

Настал черед «жертвоприношения». Он отправился на кухню, и его ждало суровое разочарование. Холодильник сиял стерильным, пустынным светом. Полупустая горчица, заветренный сыр, яйца. Ничего, что хоть отдаленно можно было бы с пафосом назвать «любимой едой». Готовить что-то с нуля в его состоянии было равносильно попытке взойти на Эверест в тапочках.

И тут его взгляд упал на верхнюю полку шкафа. Там, как артефакт из другой жизни, стояла тяжелая банка дорогого вишневого варенья, купленная когда-то для гостей, которые так и не приехали. Этичные ягоды, замкнутые в своем сладком янтаре.

«Любимая еда... — с горькой усмешкой подумал он, снимая банку. — Ну да, конечно. Особенно для демонов, диабетиков и прочей нечисти. Звучит солидно. «Призываю тебя, дух забвения, вкушением сиропа вишневого!»

Он с грохотом поставил тяжелую стеклянную банку в центр кривобокого соляного овала. Ярко-алые ягоды, застывшие в густом сиропе, казалось, с немым укором смотрели на него сквозь стекло.

«Ну чего уставились? Вы теперь — сакральный объект».

Остался последний, самый унизительный штрих.

«Стихи... — с тоской подумал Вадим, потирая переносицу. — Какие я вообще стихи помню? Кроме «Я русский бы выучил только за то...» да «Мы в город Изумрудный идем...»?»

Память, верная слуга в бизнесе, здесь предательски пустовала. В голове крутились только обрывки, заученные когда-то из-под палки.

«Буря мглою небо кроет...» — «Слишком депрессивно

«Любви, надежды, тихой славы...» — «Слишком пафосно и иронично, учитывая обстоятельства. Прямо эпитафия для моего здравого смысла».

И тут, как первая строчка из таблицы умножения, само собой, откуда-то из самых запыленных закутков сознания, всплыло:

«Я помню чудное мгновенье...»

Да, Пушкин. Универсально, классически, пафосно и банально. И самое главное — единственное, что он смог уверенно вспомнить до конца. Идеальный гимн для полного, окончательного и бесповоротного идиотизма.

Он глубоко вздохнул, как перед прыжком с парашютом, готовясь к кульминации своего ночного позора. Воздух в гостиной застыл в ожидании.

Он встал перед своим убогим творением, чувствуя, как по спине бегут мурашки — но не от страха, а от осознания полнейшего, эпического абсурда. Соляной круг казался ему теперь не магическим символом, а ярлыком «ИДИОТ», начертанным на паркете невидимой рукой вселенской насмешки. Первые строчки — «Я помню чудное мгновенье...» — вырвались из него приглушенным, сиплым шепотом, словно он признавался в государственной измене. Он бросал нервные взгляды на окна, наполовину ожидая увидеть в темноте прилипшие к стеклу лица соседей с видеокамерами.

Но по мере того, как знакомые слова текли сами собой, спасительный абсурд начал делать свое дело. В памяти всплыли давно забытые образы. Пыльный школьный кабинет с выцветшей картой полушарий, кислый запах мела и мокрых пальто. Он, пятнадцатилетний, у доски, бубнит это самое стихотворение под пристальным, сонным взглядом Марьи Иванны, судорожно пытаясь вспомнить, что же было «передо мной явилась ты».

«И ведь так и не явилась тогда, — мелькнула у него мысль. — А вот сейчас является банка варенья. Прогресс налицо».

Абсурд ситуации достиг своего апофеоза: взрослый, состоявшийся мужчина, который утром утверждал многомиллионные сметы, теперь стоял ночью в своем дорогом доме, с пафосом декламировал Пушкина стеклянной банке, окруженной дешевой солью из супермаркета.

И тут это случилось. Уголки его губ, так долго бывшие подтянутыми вниз тяжестью грусти, вдруг предательски дрогнули. Сначала неуверенно, как будто ржавые петли, потом все шире. Он поймал себя на том, что читает уже громче, с нарочито театральным пафосом заштатного актера, размахивая рукой и упиваясь собственным дурачеством.

«Шекспировский театр нервно курит в сторонке», — пронеслось в голове.

— Передо мной явилась ты! — провозгласил он банке с вишневым вареньем, указывая на нее пальцем, и его голос прозвучал почти торжествующе. И он УЛЫБАЛСЯ. Широко, по-дурацки, до ушей, обнажая сомкнутые зубы. Это был не тот сдержанный, вежливый оскал, что он демонстрировал партнерам. Это была первая за многие месяцы настоящая, неконтролируемая, почти истерическая улыбка. Сам того не замечая, он начал тихо смеяться — хрипловато, с присвистом.

Закончив на возвышенной ноте — «И сердце бьется в упоенье...» — он несколько секунд стоял в тишине, слушая, как в ушах звенит от неожиданного прилива чувств и собственного смеха. Затем, всё ещё с этой новой, непривычной и немного дурацкой улыбкой на лице, он добавил уже от себя, глядя на алые ягоды за стеклом с внезапной, детской надеждой:

— Ну, и... если уж на то пошло. Хочу, понимаешь ли, снова этого... упоения. Без варенья. Так, чтоб сразу в душу. Аминь, шерше ля фам и иншаалла».

Он вздохнул, и это был вздох облегчения, будто он наконец-то вынес на помойку гирю, которую таскал в себе целый год.

Слово «аминь» еще вибрировало в воздухе, когда мир перевернулся.

В ту же секунду кривобокий круг из соли вспыхнул ослепительным фиолетовым светом. Он был не просто ярким — он был плотным, почти осязаемым, выжигающим сетчатку. Резкий, едкий запах озона, как после мощной грозы, ударил в нос, смешиваясь со сладковатым и неприятным ароматом подгоревшего вишневого варенья. Воздух затрепетал, зазвенел, словно натянутая струна.

Из самого эпицентра этого хаоса, из клубка фиолетового свечения, вывалилась на паркет женская фигура с глухим стуком.

Улыбка мгновенно слетела с лица Вадима, будто её и не было. Он застыл, вцепившись пальцами в собственные ладони. Его глаза расширились до предела, безумно вглядываясь в происходящее. Мозг, отказываясь верить, лихорадочно перебирал версии:

«Это... галлюцинация? Перебрал с коньяком? Я окончательно свихнулся?»

Свет погас так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь тлеющие пятна на паркете и стойкий запах гари. На полу, посреди оплавленного места, где секунду назад стояла банка, сидела девушка. Она была одета в пижаму нежно-розового цвета с вишенками с глазами, смешко подмигивающими всем, кто на них смотрит..

Ее каштановые волосы были растрепаны, словно она только что проснулась. Но самое главное — из пушистой макушки торчали два маленьких, изящно изогнутых рожка, а из-за ее спины беспокойно бился, хлеща по паркету, похожий на кошачий хвост, заканчивающийся маленьким, острым, как стрела, наконечником.

Она подняла голову. Огромные, миндалевидные глаза, цвета расплавленного золота, полные животного ужаса, уставились на Вадима. Её грудь судорожно вздымалась.

И она выдохнула. Слова были на странном, гортанном языке, но магия, стоявшая за ними, донесла смысл прямо до его сознания, ясный и неоспоримый:

— Э-это не я! Я ничего не делала!

Она судорожно отползла на пару сантиметров назад, прижимая к груди рукав своей дурацкой пижамы.

— Ты кто?!

Ледяная волна понимания, смешанная с адреналином, накрыла Вадима с головой. Это не было галлюцинацией. Это не был бред. Пахло горелым, паркет был испорчен, а перед ним сидело самое настоящее, живое, дышащее и абсолютно перепуганное нечто. Его жизнь, серая и упорядоченная, только что с треском перевернулась с ног на голову.

Визуализация. "Ты кто?"

И она выдохнула. Слова были на странном, гортанном языке, но магия, стоявшая за ними, донесла смысл прямо до его сознания, ясный и неоспоримый:

— Э-это не я! Я ничего не делала!

Она судорожно отползла на пару сантиметров назад, прижимая к груди рукав своей дурацкой пижамы.

— Ты кто?!

Ледяная волна понимания, смешанная с адреналином, накрыла Вадима с головой. Это не было галлюцинацией. Это не был бред. Пахло горелым, паркет был испорчен, а перед ним сидело самое настоящее, живое, дышащее и абсолютно перепуганное нечто. Его жизнь, серая и упорядоченная, только что с треском перевернулась с ног на голову.

Глава 2

Комната Тиль представляла собой идеальный шторм из магического хаоса и подросткового непотребства. Воздух был густым коктейлем из запахов: нота жженой серы, сладкий аромат засахаренных лилий, едкий дух перегара от вчерашнего зельеварения и тонкий шлейф ладана, который был нужен, чтобы скрыть предыдущие три. Стены колыхались живыми тенями, но их величественный ужас портили повсюду налепленные постеры. На них демонические рок-группы вроде «Адовы Скалки» и «Плач Грешника» корчили рожи, залитые неоновым светом, а один бас-гитарист и вовсе сёрфил на волне лавы, беззаботно махая рукой. На полке, солидно соседствуя с черепом некогда знаменитого жнеца-неудачника, теснилась коллекция кристаллов. Они по ночам не просто шептались, а сплетничали самым бессовестным образом.

В эпицентре этого буйства, на кровати с балдахином из паутины (собранной лично, с большим трудом и против воли пауков), посапывала сама виновница торжества. Тиль уткнулась лицом в подушку в форме улыбающегося, но подозрительно зубастого солнышка. Её хвост был небрежно обмотан вокруг ноги, как домашний питон, а изящные рожки основательно застряли в наволочке, угрожая порвать ткань.

Идиллию, как молотком по хрустальному черепу, разнёс резкий, булькающий звук. По тумбочке скакала маленькая фиолетовая амёба — её магический будильник «Пронзительный Визгун». Она не просто звонила, а отчаянно дрыгала ложноножками и орала так, будто её резали.

Тиль, не открывая глаз, с размаху шлёпнула по тумбочке. Рука встретила холодную, противно желеобразную поверхность. Амёба издала звук, средний между «квак» и «бульк», и, обиженно съёжившись, замолчала.

— Ещё пять минуточек, Люцифер... — пробормотала она, поворачиваясь на спину и потягиваясь так, что её рожок с глухим стуком чиркнул по абажуру светильника, свисавшего над кроватью. Светильник, кстати, был сделан из застывших грешных душ. От удара они дружно, сонно вздохнули.

Её взгляд, затуманенный сном, упал на магический календарь на стене. Цифры, обычно мерцавшие спокойным зелёным, сейчас пылали тревожным, ядовито-алым цветом.

Она застыла на секунду, словно её поразило заклинание паралича. Потом резко, как пружина, села на кровати.

— ЧЁ-ЁРТ! — вырвалось у неё громко, хрипло и с такой силой, что тени на стенах отшатнулись.

Она схватила амёбу-будильник и принялась трясти её так, что та расплющилась в фиолетовое месиво.

— ЧЁРТ! ЧЁ-Ё-ЁРТ! — повторила она, уже почти срывающимся на визг голосом, впиваясь взглядом в дату. — Сегодня же День Защиты! Я ПРОСПАЛА его, как последняя смертная!

В голове моментально, как по заклятию паники, пронеслись обрывки тех самых «страшилок», которые вдалбливали ей с пелёнок. Голос её бабушки, старой, видавшей виды демонессы, прожжённой, как глотка вулкана:

— ...и его, бедолагу, выдернули прямо из-за праздничного стола, когда он собирался откусить ножку жареного цыпленка! И демона больше никто и никогда не видел! Говорят, его перья пошли на декоративные подушки!

Голос отца, мрачнее и глубже, чем туманное озеро Отчаяния:

— ...а тот, что смог вернуться... Пустые глаза, и никакой воли. Теперь служит какому-то чародею-недоучке, ложечки считает и кофе на рассвете варит. Позор!

Сердце заколотилось где-то в районе горла, угрожая выпрыгнуть. Она лихорадочно осмотрела себя — все ли конечности на месте, не появилось ли внезапно желания вести праведный образ жизни? И тут её взгляд упал на левое запястье. На нём, едва заметно, словно последний уголёк в потухающем костре, мерцал браслет из тусклого золотистого света. Защитное заклинание! Оно ещё работало! Её не успели!