- -
- 100%
- +
© Нейта Соул, 2026
ISBN 978-5-0071-0721-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Добро пожаловать в мой мир!
Говорят, у каждого края есть своя душа.
Душа моего Забайкалья говорит со мной свистом ледяного хиуса, шорохом ветвей в глухой пади и полыхает на сопках весенним багульником.
Именно здесь, в суровом укладе жизни и вековых тайнах родных мест, я черпаю вдохновение.
Я пишу в двух, казалось бы, разных жанрах. Создаю уютные, детские сказки и мрачный этно-хоррор. Здесь, за высокими заборами старых деревень, они неразделимы. Забайкалье — это край с густой, совершенно особой атмосферой, где граница между добрым чудом и первобытным страхом истончается до предела. Шагнешь не туда — и становится ооочень жутко.
Приглашаю вас шагнуть за грань реальности. Обещаю, будет сказочно… и местами до мурашек страшно.
Плачущий дом
В декабре Чита перестает быть живой, превращаясь в ледяную ловушку, намертво застрявшую в отметке минус тридцать пять. В это время частный сектор и трубы местной ТЭЦ бесперебойно изрыгают в стылое, безветренное небо тонны угольного дыма, затягивая низину между сопками непроницаемым куполом желтовато-серого смога.
Под этим куполом нет места свежему воздуху, вокруг только плотный, колючий запах горелой сажи, вьедающийся в поры. Эта вонь оседает на волосах и тяжелым осадком укладывается на самое дно твоих легких. Солнце сквозь эту пелену воспринимается мутным, больным бельмом.
Илья стоял у заиндевевшего окна своей съемной комнаты и смотрел на улицу Анохина, в царское время носившую название Зазейской. Прямо под окном, почти вровень с промерзшим асфальтом, скалились в сумерках деревянные наличники. За сотню лет тяжелый купеческий особняк из лиственницы врос в землю, словно пытался укрыться в ней, спрятать что-то в своих почерневших стенах.
Наличники на окнах были покрыты резными узорами, издали казавшимися витиеватым цветочным орнаментом, но стоило Илье присмотреться, как в хитросплетениях дерева ему начали казаться искаженные в беззвучном крике человеческие лица.
Илья был аспирантом-историком, исследующим методы дознания в контрразведке белого движения. Тема была специфичной и требовала плотной работы с подлинниками в краевом забайкальском архиве.
Гранта, выделенного на изучение архивов белогвардейской контрразведки, едва хватило на билеты из Москвы и аренду этой копеечной комнатушки.
Хозяйка комнаты, высохшая до состояния мумии старушка Зинаида Марковна, почему-то обитала в пристройке к самому дому. Она казалась полностью равнодушной к жильцу, но Илью насторожил ее старый пузатый телевизор, всегда орущий на предельной громкости. Бабка никогда не выключала его на ночь, словно боялась того момента, когда в доме воцарится тишина.
Внутри комнаты царил советский коммунальный ад, наспех зашитый листами синего ДВП и оклеенный выцветшими блеклыми обоями в цветочек.
Чугунные батареи жарили нещадно, пересушенный воздух царапал горло, но от самих бревенчатых стен, от скрипучих рассохшихся половиц тянуло замогильным холодом, не похожим на сквозняк. Это был плотный, тяжелый холод земли, от которого стыла кровь в жилах, а в голову лезли мысли о глубоких сырых траншеях.
В первую ночь Илья так и не смог уснуть. Он лежал на старой кровати с жесткой панцирной сеткой, глядя в потолок, когда густую, ватную тишину комнаты прорезал звук, доносившийся прямо из-за изголовья кровати, придвинутой вплотную к стене. Звук шел изнутри самого бревна, из сердцевины векового дерева.
Это был плач. Но не такой, каким плачет соседский ребенок или причитает обиженная женщина. Глухой, тягучий, изматывающий стон, словно кто-то растягивал ноты человеческого страдания, как зажеванную пленку на старом магнитофоне.
Илья замер, чувствуя, как волосы на руках встают дыбом, а сердце тяжелыми ударами бьется о ребра. Рациональный мозг ученого отчаянно искал объяснения: гудит водопровод, ветер попал в пустоты между бревнами, плачет ребенок за стеной.
Но ветер не дышит, а Илья готов был поклясться, что стена вибрирует в такт этим всхлипам.
— Эй? — шепотом позвал Илья, не узнав собственного сдавленного голоса.
В ответ стена едва уловимо дрогнула. Плач не стих, он обрел пугающий объем, наполнившись влажными, хлюпающими нотами, будто невидимый источник звука захлебывался собственной слюной.
Илья медленно, стараясь не шуметь, отсел на край кровати. Воздух вокруг него внезапно стал тяжелым, электрическим. На периферии зрения, там, куда не доставал тусклый свет уличного фонаря, тени начали сгущаться, принимая ломаные, неестественные формы.
Он просидел так до самого рассвета, обхватив плечи руками, не в силах оторвать взгляд от стены, которая, как ему казалось в полубреду, едва заметно пульсировала в такт этому страшному всхлипыванию.
Утром, когда мутный зимний свет немного рассеял ночные тени, Илья почувствовал стыд за свой страх. Списав всё на акклиматизацию и усталость с дороги, он подошел к стене, намереваясь найти щель или мышиную нору.
Но вместо этого его взгляд наткнулся на нечто иное. На уровне груди бумажные обои вздулись отвратительными волдырями. Вчера их там не было. Сквозь блеклые советские цветы проступала влага, образуя грязные, желтоватые разводы, похожие на контуры какого-то уродливого материка.
Илья машинально протянул руку и коснулся пятна. Его пальцы погрузились во что-то густое и вязкое. Судорожно отдернув руку, он посмотрел на пальцы, к ним прилипла темная, почти черная в полумраке слизь, напоминающая древесную смолу или старый, запекшийся янтарь.
Он поднес руку к лицу, ожидая почувствовать запах плесени или гнилого дерева, но в нос ударил резкий металлический запах озона, так пахнет раскаленный воздух в эпицентре грозы. А секундой позже раскрылся второй слой: тошнотворно-сладковатый, липкий аромат медных монет и разлагающегося мяса. Запах бойни.
Дом не протекал, он истекал слезами или чем-то похожим на сукровицу.
Илья судорожно вытер пальцы о джинсы, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с забайкальскими морозами. Внутри липкой смолы, оставшейся на обоях, что-то едва заметно пульсировало, ловя отблески тусклого света из окна.
Отшатнувшись от стены, Илья почувствовал острый приступ тошноты. Ему нужно было уйти, выбежать на мороз, снять номер в гостинице, плевать на бюджет.
Но стоило ему сделать шаг к двери, как в голове возник странный, тягучий туман, мысли стали вязкими, запах озона проник в саму кровь, действуя как успокоительное.
«Сначала работа, — монотонно пронеслось в голове, словно кто-то другой вложил эту мысль ему в разум. — Архив. Нужно найти информацию о доме. Просто узнать, кто здесь жил».
Он выскочил в коридор, на ходу натягивая куртку. Дверь пристройки приоткрылась, и в щель просунулось иссохшее лицо Зинаиды Марковны.
— Вы уходите, Илья Сергеевич? — скрипучий голос едва различался из-за ревущего за спиной телевизора. Выцветшие глаза старухи безотрывно смотрели на грязные пальцы Ильи. — Мне запереть надо. Снаружи запереть.
Она мелко, судорожно перекрестилась, глядя не на жильца, а куда-то сквозь него, в темноту комнаты.
— Да, — крикнул Илья. — Да, я в архив.
Он быстро оделся, стараясь не смотреть на стену. Ему нужно было работать, нужно было погрузиться в пыльные папки и машинописные тексты 1919 года, чтобы забыть об этом дурацком пятне. Он еще не знал, что именно в архиве найдет ответ на вопрос, почему этот дом плачет.
Мужчина выскочил на улицу, мороз ударил наотмашь, обжигая легкие стеклянными иглами, но Илья был ему благодарен. Холод выветривал из головы дурман озоновой гнили.
Дорога от дома заняла всего двадцать минут, но для непривычного человека прогулка в минус тридцать семь — это физическая боль. Мороз обжигал легкие, превращая дыхание в стеклянные иглы.
В читальном зале Государственного архива пахло пылью, ванилью старой бумаги и спокойствием. Обыденная реальность. Но он был ей рад.
Теперь, сидя за скрипучим столом в читальном зале, Илья чувствовал, как оттаивают пальцы, покалывая горячими иголками. Он растер лицо, пытаясь прогнать из памяти липкое, пульсирующее пятно на обоях, и придвинул к себе стопку папок фонда Р-154.
Будучи историком, Илья привык к бюрократии смерти. Он читал расстрельные списки, сухие рапорты о повешенных партизанах, отчеты о «вагонах смерти», курсировавших по Транссибу. Это была жестокая, кровавая, но человеческая история. Понятная.
Часа два он монотонно перелистывал хрупкие, пожелтевшие страницы. А затем наткнулся на тонкую папку-скоросшиватель, помеченную грифом: «Особый подотдел дознания. Ул. Зазейская, 4».
Его адрес. Тот самый дом с резными наличниками из человеческого крика.
Внутри, вместо официальных бланков, лежали листы, вырванные из амбарной книги, исписанные мелким, дерганым почерком ротмистра Аркадия Зорина. Илья начал читать, и с каждой страницей звуки читального зала, шарканье ног, кашель архивариуса становились всё тише, словно он вновь погружался в вязкую воду.
Сначала записи казались обычным журналом допросов. Но чем глубже Илья вчитывался, тем сильнее становилось чувство смутной, подкатывающей к горлу тошноты. Зорин не допрашивал людей, он их исследовал. Почерк ротмистра, поначалу каллиграфический, с каждой страницей становился всё более рваным, буквы кренились, словно автор писал в состоянии исступления.
«14 ноября 1919 г. Доставлен связной красных. Применили метод расширения суставов. Никакой ценности для штаба он не представляет, но меня интересует не информация. Меня интересует резонанс. Когда угол вывиха плечевого сустава достигает 114 градусов, тональность крика меняется до неузнаваемости. В этот момент пламя свечей в подвале неестественно вытягивается к центру комнаты. Черный бонский трактат, изъятый мной в сожженном дацане, не лжет. Боль — это не просто реакция нервной системы. Боль — это частота. Вибрация, способная истончить Мембрану реальности».
Илья сглотнул вязкую слюну. Бумага под его пальцами казалась неестественно теплой, почти горячей.
«20 ноября. Мы совершенно неправильно понимали архитектуру пространства. Евклид был слепым идиотом. Чтобы Голос из-за Порога был услышан, страдание должно быть геометрически идеальным. Я приказал переоборудовать подвал. Крюки для подвешивания и стоки для крови теперь образуют фрактальную спираль. Вчера мы „настроили“ троих. Когда их агония слилась в единый аккорд на частоте абсолютного ужаса, стена подвала потекла. Из камня выступила янтарная сукровица. Воздух запах медью и грозой. Оно уже смотрит на нас оттуда. Оно голодно. Я слышал Его плач — звук, с которым скрежещут друг о друга измерения».
— Янтарная сукровица… — одними губами прошептал Илья.
Внезапно в архиве погас свет. Заморгали, треща, старые люминесцентные лампы, и в этой пульсирующей полутьме на Илью обрушился запах. Запах грозы и гниющего мяса, который он принес с собой на подушечках пальцев.
Ротмистр Зорин не был обычным садистом. Он был оккультным инженером, использующим человеческие связки и нервы как инструмент для взлома мироздания. И замок, который он пытался открыть, находился прямо под кроватью Ильи.
Дрожащими руками историк перевернул последнюю страницу. Записи Зорина обрывались декабрем 1919-го бессвязным набором символов и многократно обведенной фразой: «Оно требует врат из плоти, и я стану ключом».
Следом шел подшитый рапорт командира Красной Армии, датированный октябрем 1920 года, когда семеновцы бежали из Читы. Рапорт был напечатан на машинке.
«При осмотре подвалов по ул. Зазейской, 4 обнаружено помещение, не поддающееся описанию. Присутствует обильное выделение неизвестной смолы на стенах. Архитектура помещения вызывает оптические искажения. Спустившиеся первыми красноармейцы Голиков и Чуйков сошли с ума, открыли огонь друг по другу, крича о тысячах глаз во тьме. Приказываю: спуск в подвал залить бетоном, опечатать».
Илья захлопнул папку. Звук удара картона показался пушечным выстрелом в тишине архива. Старушка архивариус недовольно посмотрела на него поверх очков.
— Молодой человек, с документами поаккуратнее.
— Извините, — хрипло выдавил Илья. Ему не хватало воздуха.
Бетон. Они просто залили это бетоном. Но ритуал Зорина не был отменен, он был поставлен на столетнюю паузу. И всё это время Сущность, разбуженная идеальной симфонией боли, билась о бетонную мембрану снизу, медленно разъедая реальность.
Илья вскочил, на ходу бросив папку на стол возврата, и бросился к гардеробу. Нужно было бежать, забрать ноутбук, паспорт — и на вокзал. Куда угодно. В Новосибирск. В Москву. Подальше от этой проклятой мерзлой земли и дома, который кровоточит янтарем.
Он еще не осознавал, что по законам жанра судьба уже вцепились в него, когда он толкнет тяжелую дверь своей комнаты на Анохина, он не начнет паковать чемоданы, он будет искать люк в полу.
Но когда он вышел на улицу, город исчез. Смог опустился так низко, что соседние здания превратились в неразличимые серые пятна. Пространство искривилось, улицы казались бесконечными, а каждый поворот необъяснимым образом возвращал его к перекрестку Анохина. Дом притягивал его. Мозг был отравлен озоном, воля парализована чужим, подавляющим присутствием.
Когда Илья подошел к своему временному жилищу, ему почудилось, что особняк неуловимо изменился. Темные бревна вековой лиственницы словно разбухли, напитавшись влагой, а окна, глубоко посаженные в резные наличники, смотрели на него со слепым, голодным ожиданием.
Он вошел в сени. Из пристройки Зинаиды Марковны не доносилось ни звука, молчал даже вечно орущий телевизор. Слышалось лишь глухое, низкое гудение старой проводки.
Открыв дверь в свою комнату, он едва не задохнулся. Воздух был обжигающе горячим и плотным, как кисель. Пятно над кроватью изменилось. Обои намокли насквозь, став похожими на содранную полупрозрачную кожу, сквозь которую пульсировала колоссальная, уродливая кровеносная система янтарного цвета. Тяжелые капли смолы с шипением падали на рассохшийся плинтус.
А плач теперь стоял в самой комнате. Это больше не было отдаленным звуком, это был оглушительный, вибрирующий в черепной коробке хруст костей, чавканье плоти и скрежет невидимых когтей о ткань реальности.
Повинуясь непреодолимой, чужой воле, Илья вцепился в края обоев и потянул. Бумага отошла с тошнотворным влажным треском. Под ней, на вековых бревнах лиственницы, были вырезаны символы. Геометрия абсолютного безумия. Углы пересекались так, что при взгляде на них у Ильи из носа потекла кровь, а в глазах потемнело от острой физической боли. Пространство вокруг этих символов рябило, как мираж над асфальтом. Из разрезов в дереве безостановочно сочился янтарь.
Половица под его ботинком пронзительно заскрипела и просела. Илья опустил взгляд. Прямо под кроватью, там, где он спал, из-под облупившейся краски отчетливо проступал контур массивного люка. Кованые гвозди, вбитые красноармейцами сто лет назад, уже наполовину выдавило наружу колоссальным давлением снизу. Из щелей между досками лился болезненный, грязновато-желтый свет, пульсирующий в такт хлюпающему плачу в стенах.
Он понимал, что делает, но тело ему не принадлежало. Илья опустился на колени прямо в липкую лужу сукровицы. Пальцы сами нащупали забытый хозяйкой тяжелый гвоздодер. Скрежет металла о старые гвозди слился с гулом в комнате. Откинув тяжелую крышку люка, Илья ощутил, как в лицо ударил восходящий поток удушливого, гнилостного жара, словно открылась пасть гигантского хищника.
Шаг за шагом он спускался по сгнившим ступеням, покрытым светящейся слизью. Внизу, как и говорилось в рапорте, лежал бетонный щит. Но он был расколот пополам. Из зияющей в центре метровой трещины бил слепящий янтарный свет.
Илья протиснулся сквозь разлом и оказался в подвале Зорина. Его вестибулярный аппарат мгновенно дал сбой — стены здесь сходились под невозможными углами, пол казался одновременно наклонным и плоским, вызывая жесточайшую тошноту. С потолка, образуя завораживающую, сводящую с ума фрактальную спираль, свисали массивные ржавые крюки.
Но самое страшное находилось в центре.
Там висела Мембрана. Ткань реальности была изодрана в клочья, и сквозь эту пульсирующую пленку Илья увидел Это. Не монстра с клыками и когтями, а колоссальную, занимающую целое измерение массу извивающейся, бесконечно рождающейся и умирающей материи. В ее глубинах вспыхивали галактики немигающих, влажных глаз-жемчужин, раскрывались беззубые пасти, заглатывающие свет. Существо давило на Мембрану своим астрономическим весом, пытаясь протиснуться в ничтожную щель нашего мира.
Как только Илья оказался в подвале, океан глаз замер и сфокусировался на нем. Гул в помещении стих. Вместо него в мозг историка, ломая нейронные связи, ворвался телепатический голос. Он состоял из боли миллионов распятых, замученных существ.
Заклинание должно быть завершено. Существу не хватало ничтожной доли энергии, чтобы разорвать пленку. Ему нужен был последний аккорд. Илья, как единственный живой в этой резонирующей камере, должен был добровольно надеть свою плоть на центральный крюк и подарить Бездне крик идеального, абсолютного отчаяния.
Ноги историка сделали шаг. Руки сами собой потянулись к горлу пуховика, расстегивая молнию. Янтарная слизь капала с крюка прямо ему на лицо. Пальцы послушно легли на ледяной, покрытый вековой ржавчиной металл.
Существо по ту сторону издало оглушительный, предвкушающий стон. Мембрана выгнулась, готовясь лопнуть.
«Тональность крика…» — эта единственная мысль, холодная и ясная, чудом пробилась сквозь гипнотический дурман. Ему нужен мой голос.
Это было не актом героизма, был чисто звериный инстинкт выживания, смешанный с абсолютным ужасом. Собрав в кулак остатки разорванной воли, Илья сделал то единственное, чего Существо не могло просчитать в своей безупречной оккультной геометрии. Он не побежал. Он дернулся всем телом в сторону от крюка и с размаху, плашмя рухнул грудью на торчащий из пола острый, обломанный край бетонной плиты.
Удар пришелся точно в гортань. Влажный хруст собственных хрящей отдался в ушах пушечным выстрелом. Боль была невыносимой, грязной, физиологической — она разорвала гипноз.
Рот раскрылся для крика, но из разорванного горла вырвался лишь влажный, булькающий сип вперемешку с фонтаном горячей крови.
Ритм был сломан. Фальшивая нота разрушила столетнее заклинание. Пространство содрогнулось. В телепатическом вое Существа прорезалась непостижимая, космическая ярость обманутого божества.
Мембрана реальности, потеряв точку опоры, с оглушительным схлопыванием втянулась обратно, закрывая разлом. Желтое свечение погасло в долю секунды. Янтарная слизь на стенах мгновенно сгнила, превратившись в черную золу. Лишенный потусторонней поддержки, прогнивший потолок подвала с тяжелым гулом обрушился вниз, хороня под тоннами земли и мертвого дерева ржавые крюки и истекающего кровью человека.
Краевая психиатрическая больница пахла хлоркой, переваренной капустой и абсолютной, стерильной нормальностью. Илья сидел на больничной койке, завернувшись в колючее одеяло, и безотрывно смотрел в зарешеченное окно. Там, снаружи, февральская поземка лениво заметала унылые панельные многоэтажки Читы.
Илья выжил чудом, потому что глуховатая Зинаида Марковна все же услышала грохот обвалившегося пола и вызвала МЧС. Спасатели, сутки извлекавшие его из-под завалов, достали почти труп с раздробленной гортанью и тяжелейшим сотрясением мозга.
Врачи зашили разорванную гортань, но голосовые связки восстановить не удалось. Следователю, допрашивавшему его в реанимации, Илья мелким, дерганым почерком изрисовал три листа безумными фрактальными спиралями. После этого его перевели в закрытое отделение.
Дверь в палату скрипнула. Молоденькая медсестра быстро поставила на тумбочку пластиковый стаканчик с таблетками, стараясь не смотреть на жуткий багровый шрам, пересекающий шею пациента. Илья молча кивнул. Медсестра пулей вылетела в коридор, дважды провернув ключ в тяжелом замке.
Оставшись один, Илья перевел взгляд со снегопада на стену. Гладкую, безупречно ровную стену палаты, покрытую бледно-зеленой масляной краской.
Он знал, что спас этот город от участи стать вратами для Бездны. Он сломал ключ. Но теперь он знал и другое: единожды заглянув за Порог, ты оставляешь там часть себя.
Илья прищурился. Прямо на уровне его глаз бледно-зеленая масляная краска едва заметно, на пару миллиметров, пошла мелкими пузырями. Крошечная, размером с бисеринку, капля вязкой янтарной жидкости выдавилась из микроскопической трещины в штукатурке.
В стерильном воздухе палаты неуловимо потянуло запахом озона и старой меди. А откуда-то из глубины бетонных перекрытий, перекрывая вой сибирского ветра, донесся тихий, ритмичный, влажный звук.
Кто-то плакал. И ждал.
Падь Кандальная
Конец сентября в Забайкалье — особенное время, напитанное душком тревоги. Как только первые заморозки ударят по сопкам, деревни пустеют, мужики уходят в кедрач на выколот. Пропадают там недели по две, а то и дольше, живут в стылых балаганах.
Бабы собирают их основательно, но как-то слишком молчаливо. Они пакуют в рюкзаки крупу, сало, патроны да спички, а сами то и дело зыркают в сторону темной полосы леса на горизонте. Прячут глаза и крестят вслед. Всегда переживают. Тайга — она ведь не совхозное поле. Она живая, древняя, и кто в нее вошел — еще не факт, что обратно выйдет.
Бить кедру — каторжная, изнуряющая работа. Колот, похожий на огромную деревянную киянку пуда на полтора, оттягивает руки так, что к вечеру пальцы не сгибаются.
Бьешь по стволу со всего маху, дерево гудит, и сверху с глухим стуком сыплется коричневое золото — кедровая шишка. Этим в Забайкалье и живут: сдали перекупам, купили муки, бензина, зиму пережили. В тот год ореха в доступной тайге почти не было, пустошь.
Потому Саня уговорил деда Елизара, строгого семейского из красночикойских староверов, и проводника Илью сунуться в Кандальную падь.
Местные в пади орех не брали, по словам стариков, место это дурное. Там еще при царе золотые прииски были, потом каторга для декабристов. А в тридцатые годы лагпункт работал.
Дед Елизар туда идти не хотел, двуперстно крестился, теребил бороду и повторял: «Земля там, Сашка, тяжелая. Не Божья. Скверной политая».
Но Сане край были деньги нужны. По суду надо было отдавать долг за угнанный разбитый УАЗик. Добрались на ГАЗ-66 по старой, заросшей лежневке.
С первого взгляда стало понятно, что тайга в Кандальной жуткая. Кедрач стоял исполинский, стволы в три обхвата. Сквозь темную, почти черную хвою с усилием пробивался зеленый, болотный свет.
Зато шишки море, ступить некуда, ковром лежат. К вечеру второго дня мужики набрали тридцать мешков.
Саня махал колотом, ошалевший от жадности, Илья сгребал шишку в мешки, а дед Елизар из последних сил крутил ручную шелушилку.
Саня подошел к огромному, узловатому кедру. Размахнулся колотом и ударил в ствол.
БУХ. Сверху посыпался орех. Но звук удара не утих в ветвях. Он ушел вниз, под землю. И через секунду из-под толстого слоя перегноя и хвои пришел ответный стук.
Тук. Глухой, металлический. Будто под землей кто-то ударил кайлом в камень.
Саня замер, отирая пот.
— Илюх, слыхал?
Эвенк не ответил. Он стоял на коленях у мешков, замерев, как гончая. Узкие глаза смотрели в землю.
— Не бей больше, — тихо сказал Илья. — Корни сердятся.
— Какие корни, ты чего? Пустоты карстовые, эхо гуляет, — Саня снова поднял колот и с силой впечатал его в ствол.
БУХ
Секунда тишины. И снизу: КЛАНГ. КЛАНГ. КЛАНГ. Звук был отчетливый. Железо бьет по породе. И не в одном месте, а сразу с трех сторон, прямо под их ногами.
Дед Елизар бросил шелушилку. Лицо его под окладистой бородой посерело. Он вытащил из-за пазухи медный литой крест на кожаном гайтане.