Почему мир не может договориться. Теория, объясняющая все политические споры

Глава 1

Роль представлений

В мире политики можно сделать весьма любопытные наблюдения, если проследить за тем, как часто одни и те же люди занимают противоположные позиции по разным вопросам. Вопросы сами по себе могут не иметь существенной связи между собой. Они могут касаться, например, расходов на оборону или законов о наркотиках, монетарной политики или образования. Однако можно заметить, как одни и те же знакомые лица раз за разом злобно глядят друг на друга по разные стороны политических баррикад. Это происходит слишком часто, чтобы быть совпадением, и слишком неконтролируемо, чтобы усмотреть заговор. При пристальном внимании к аргументам противоположных сторон часто оказывается, что они исходят из фундаментально различных предпосылок. Эти различные предпосылки – порой неявные – и объясняют последовательность постоянного противоборства индивидуумов и групп относительно множества никак не связанных между собой вопросов. У них просто различные представления о том, как устроен мир.

Было бы хорошо утверждать, что нам следует полностью отказаться от представлений и иметь дело исключительно с реальностью. Но это было бы самым утопичным из всех представлений. Реальность – слишком сложное явление, чтобы его можно было постичь каким-то одним умом. Представления подобны картам, которые ведут нас сквозь переплетение сбивающих с толку сложностей. И подобно картам, представления должны опускать множество подробностей, чтобы мы могли сосредоточиться на немногих важнейших тропах, ведущих к цели. Представления необходимы, но опасны, причем настолько, что мы то и дело путаем их с самой реальностью. То, чем мы сознательно пренебрегаем, может на самом деле оказаться весьма важным по своему влиянию на результат. Все требует проверки фактами.

Представление описывали как «преаналитический когнитивный акт» [1]. Это то, что мы чувствуем или ощущаем до того, как сформулируем некое систематическое умозаключение, которое можно назвать теорией, и задолго до того, как сделаем конкретные выводы в качестве гипотезы, которая требует проверки фактами. Представление – это наше ощущение того, как устроен мир. Например, в представлении первобытного человека трепет листьев, движение волн или извержение вулканов могли ощущаться как влияние духов. У Ньютона было совершенно иное представление о том, как устроен мир, нежели у Эйнштейна. В отношении социальных явлений у Руссо было совершенно иное представление о причинно-следственных связях, нежели у Эдмунда Бёрка.

Представления – основы, на которых строятся теории. Окончательная конструкция зависит не только от фундамента, но и от того, насколько тщательно и непротиворечиво выстроена структура теории и насколько хорошо она подкреплена неопровержимыми фактами. Представления всегда субъективны, тогда как хорошо выстроенные теории имеют четкие выводы, а факты можно проверить и определить их достоверность. Когда случилась Хиросима, мир понял, что представления Эйнштейна о физике являются не только представлениями Эйнштейна.

Логика – необходимый компонент процесса превращения того или иного представления в теорию, так же как эмпирическое подтверждение необходимо для определения достоверности этой теории. Но именно первоначальное представление – решающий этап для нашего беглого взгляда или догадки о том, как устроен мир.

Вот как об этом писал Парето:

Логика хороша для доказательства, но почти никогда – для совершения открытий. Человек получает определенные впечатления; под их влиянием он формулирует (не имея возможности объяснить, как и почему, а если и пытается это сделать, то обманывает сам себя) предположение, которое можно проверить экспериментальным путем [2].

Все представления, в определенной степени, – упрощения, хотя обычно так говорят о представлениях других, но не о своих собственных. Жизнь – это калейдоскоп грубой и изменчивой реальности. Её хаос мог бы сломить человеческое сознание. Однако люди умеют абстрагироваться: они вычленяют детали и собирают их в осмысленную картину, представляя как целое. Нигде это не требуется больше, чем в социальных представлениях и социальных теориях, имеющих дело со сложными и порой подсознательными взаимодействиями миллионов человеческих особей.

Не имеет значения, какое представление у нас складывается: оно никогда не учтет «падения каждой малой птицы»[1]. Что до социальных представлений, то они в особенности должны оставлять необъясненными многие важные феномены или объяснять их исключительно в манере ad hoc[2]. То же, что извлекается из более чем одного представления, разумно отнести к необоснованным допущениям. Самые ясные и чистые представления могут не стать основой самых впечатляющих теорий, не говоря уж о самых убедительных. Однако относительно ясные представления могут быть более показательны в качестве невысказанных предпосылок, чем сложные теории. Для понимания роли представлений книга Уильяма Годвина «Исследование о политической справедливости» (1793) может сказать нам больше, чем «Капитал» Маркса. На самом деле мы можем лучше понять «Капитал» Маркса после того, как увидим, как сходные предпосылки работают в менее сложной модели Уильяма Годвина. Аналогичным образом, представления об общественных причинно-следственных связях, лежащие в основе теорий физиократов, по сути, очень сходны с представлениями, разработанными более сложным и глубоким способом у Адама Смита и еще позже (и глубже) у Милтона Фридмана.

Представление – это ощущение причинности.

Представление как термин, который я употребляю здесь, это не мечта, не надежда, пророчество или нравственный императив, хотя все это в конце концов может происходить из каких-то конкретных представлений. Представление – это ощущение причинности. Это в большей степени предчувствие или интуиция, нежели упражнение в логике или проверка фактов. И то и другое появится позже и будет базироваться на исходном материале, возникшем благодаря представлениям. Если причинность проявляется в соответствии с нашими представлениями, тогда формулируются некоторые иные следствия, и из этих следствий вырабатывается теория. Свидетельство – это факт, который отличает одну теорию от другой. Факты не говорят «сами за себя». Они говорят за или против конкретной теории. Факты, оторванные от теории или представлений, – не более чем отдельные диковинки.

Говоря в целом, представлений столько же, сколько людей, если не больше, и конкретному факту может соответствовать более чем одно представление. Теории могут быть опровергнуты фактами, но их достоверность никогда не может быть подтверждена фактами. Факты заставляют нас отрицать некоторые теории – или мучить наше сознание, пытающееся примириться с непримиримым, – но они никогда не выдадут окончательное право на существование конкретной теории как абсолютной истины. Эмпирическая верификация может лишь показать, какая из соперничающих теорий в настоящее время считается более согласующейся с известными на данный момент фактами. Завтра может появиться другая теория, которая еще больше согласуется с фактами или объясняет эти факты с меньшими, более ясными или более выполнимыми допущениями, – или новая теория может вбирать в себя те и другие эмпирические феномены, до сей поры объясняемые отдельными теориями.

Социальные представления важны во множестве смыслов. Наиболее очевидный заключается в том, что политика, опирающаяся на определенное представление о мире, вызывает последствия, которые оказывают влияние на все общество, причем продолжительное время – годами, а то и веками, на жизнь нескольких поколений. Представления задают план для мыслей и действий. Представления заполняют неизбежно большие лакуны в знаниях индивидуумов. К примеру, человек может действовать определенным образом в области, которая ему очень хорошо известна, но совершенно иным – в других областях, где он вынужден руководствоваться представлениями, которые не мог проверить эмпирическим путем. Врач может быть консерватором в медицинских вопросах и либералом – в социальных и политических, и наоборот.

Политические баталии конкретного времени – попурри из частных интересов, массовых эмоций, столкновений личностей, коррупции и множества других факторов. Однако длительные исторические тренды обладают определенной последовательностью, которая отражает определенные представления.

Порой превалируют частные интересы, причем до такой степени, что способны мобилизовать в свою поддержку реакцию широких слоев общества на представления, которые можно сформировать за или против определенной политики. С точки зрения личной мотивации идеи могут быть просто фишками, которыми выразители частных интересов, демагоги и конъюнктурщики всех мастей играют в политические игры. Но в более широкой исторической перспективе эти индивидуумы и организации могут рассматриваться просто как носители идей – как пчелы, непреднамеренно переносящие пыльцу, играют жизненно важную роль в великом замысле природы, преследуя гораздо более узкие индивидуальные цели.

Роль рационально сформулированных идей может быть весьма скромной по своему влиянию на конкретные выборы, голосование в законодательном собрании или на действия главы государства. Однако атмосфера, в которой принимаются такие решения, может определяться конкретными представлениями – или конкретным конфликтом представлений.

Роль интеллектуалов в истории определяется не столько умением нашептывать на ухо советы политическим боссам, сколько их вкладом в обширные и мощные потоки верных или неверных представлений, которые и определяют человеческие действия.

Влияние представлений не зависит от того, насколько четко они сформулированы, и даже от того, насколько осведомлены об их существовании лица, принимающие решения. «Практикующие» представители власти зачастую презирают теории и представления, будучи слишком заняты, чтобы исследовать исходный базис, на который они опираются. Однако нашей задачей будет именно исследование основных социальных преставлений, конфликты между которыми сформировали наше время и вполне могут сформировать грядущие времена.