Затмение Цветочной Луны
- -
- 100%
- +
Повесть №1
Пролог
Цвет облаков
Помрачнел и стал таков,
Словно их кто грязной жижей облил.
Смел был наш «Бриг»,
Но, издав испуга вскрик,
Он помчал без руля и ветрил.
Волны судно бьют,
Вихри песни бурь поют,
Скалы грозно из бездны встают,
Ну а ты, раз всё решил,
То пугаться не спеши,
В бурях твёрдость проявляй своей души!
Строки из песни «Курс на Край Земли» – авторский альбом №3 Олега Спицына «Странствующие менестрели»
Уважаемые читатели, пролог к повести №1 "Затмение Цветочной Луны", по сравнению с прологами к четырём последующим Историям, мне пришлось написать более развёрнуто.
Начнём с того, что в повествовательной пенталогии я веду рассказ о службе и морских походах моряков подводного флота времен заката СССР. Говоря точнее, конца эпохи генсека КПСС Леонида Ильича Брежнева. Но только не подумайте, что на такую тему меня вдохновили приключенческий роман Платова «Секретный фарватер» и (или) художественный фильм Чигинского «Первый после Бога». Каюсь, но должен признаться, что роман Платова я не читал, а фильм Чигинского видел лишь небольшими фрагментами. Знаю лишь одно и уверен лишь в том, что капитан 3 ранга Маринеско Александр Иванович, легендарный командир подлодок М-96 и С-13, был действительно героическим моряком-подводником, а о его подвигах, сложном характере и непростой судьбе я осведомлён в основном из документальных хроник. О романе Платова только одно могу сказать: раз читателям он нравится, то это уже хорошо. А так, думаю, что в основном это художественный вымысел, возможно, построенный на каких-то имеющих место реальных фактах. Что касается моей пенталогии (пяти повестей), то она автором, отслужившим как раз в те времена на подводном флоте, ещё и подробно написана по рассказам непосредственных участников произошедших событий. И большей частью по воспоминаниям одного из моих друзей. Мы с ним договорились называть его Алик (флотский позывной Бенгалик). Насколько автор повестей может судить, в каких-то «сказочных фантазиях» он ранее никем замечен не был. Кстати, мой друг обещал мне не обижаться, если вдруг моя авторская интерпретация его в чём-либо не устроит.
Главные герои «Морских повестей» по мере развития сюжетов, кроме ответственного несения воинской службы (подчёркиваю это предложение) в походах по морям и океанам, проводят время службы и на береговых базах. И так выходит, что по разным причинам, порой на свой страх и риск, уходят с баз в самоходы (или самоволки – кому привычней такое армейское словосочетание) и вообще во время службы попадают в многочисленные передряги и в разнообразные приключения, противоречащие воинским уставам и положениям.
Информация для читателей: все персонажи пяти повестей названы по их действительным именам. Но часто вместо фамилий матросов я писал их прозвища или позывные (такой принцип касался не только одного Алика), ведь в повестях речь идёт о военных моряках, ветеранах холодной войны с блоком НАТО. Фамилии представителей командования изменены. Командиры подлодок и бригад ПЛ нашего подводного Тихоокеанского флота, уходя на своих подводных кораблях в дальние океанские походы реально продолжали дело Маринеско, Щедрина и других героев Великой Отечественной войны, неся боевую службу на передовых рубежах государства. Вины их нет в том, что могучий флот, в дальнейшем был фактически уничтожен «демократическим строем» во главе с Горбачевым, а затем и Ельциным. ВС России уничтожались по прямой указке «экспертов» НАТО. Военные корабли, подводные лодки, впрочем, как и остальная передовая ракетная, полевая армейская и авиационная техника страны, с благословения российской либеральной власти безжалостно «дербанились» всяческими «мутными» коммерческими структурами и за бесценок продавались за рубеж. Но я, как бывший матрос, и пишу в основном о матросах, простых ребятах, кого знал, с кем служил и с кем дружил. Так что, уважаемые читатели, написать эти повести было моей обязанностью, как человека, владеющего определённой информацией и наделённого литературными способностями. К тому же учитывалась и горячая просьба моего флотского друга, главного корабельного старшины Владимира Атясова, к нашему большому горю безвременно покинувшему этот бренный мир из-за недавнего ковида.
Ещё кое-какие разъяснения. В своих ранних литературных трудах я уже касался некоторых приключений Алика. Дело в том, что с десяток лет назад, до работы над повестями, я попытался написать пенталогию романов под общим названием «Курс на Край Земли». Но теперь в тексте этих ранних романов мне, как автору, многое перестало нравиться, ведь тогда у меня ещё не было такого опыта работы со словом, к тому же писать и редактировать романы гораздо труднее, чем небольшие произведения. А ведь ваш «романический автор» тогда самонадеянно решил их творчески объединить ещё и с текстом песен своих же авторских музыкальных альбомов. В результате мне все свои силы и время пришлось посвятить огромной работе над песнями. К настоящему времени уже сочинено и записано 14 авторских альбомов – 170 песен, в числе которых несколько инструментальных композиций (я посчитал и несколько перепетых песен – в иной аранжировке). Причём большинство песен записано в высоком качестве, с участием профессиональных музыкантов. Но, в конечном итоге, вышло так, что мне для завершения работы над романами времени и энергии уже не хватило.
Возможно, дело обернулось не совсем в худшую сторону. В конце концов, спустя приличный промежуток времени с момента написания романов, я и решился взяться за повести, как за самый реалистичный жанр. Но и в эти свои прозаические произведения также решил включать фрагменты стихов из своих песен. Они в настоящее время там присутствуют в виде эпиграфов, что стоят перед вступлениями к каждой из повестей и в начале их некоторых кульминационных глав, художественным образом, а порой и с юмором раскрывая суть происходящего. Эпиграфы часто использовались мировыми писателями-классиками в своих прозаических произведениях. Только эти классики чаще брали стихи и афоризмы от других авторов да строки из народных баллад. Но если автор этих повестей, как вы уже знаете, многие годы своей жизни был самодеятельным поэтом-песенником и пробовал сочинять композиции в различных стилях музыки, то, сами понимаете, было бы грешно не использовать свои поэтические и композиторские способности и в прозаических произведениях.
Небольшие пояснения по сюжетам повестей пенталогии: в своих работах мне пришлось вести рассказ о том, с чем часто сталкивались (и, возможно, сталкиваются до сих пор) призывники на флоте в первый год службы, и что на флоте называется словом «годковщина» – в отличие от понятия «дедовщина», принятого в сухопутных войсках. О дедовщине ничего сказать не могу, потому что не «изучал» её изнутри, как годковщину. В принципе, это флотское понятие многогранно. Если этим словом называть требовательность старослужащих моряков по отношению к молодым матросам, то порой не сразу и разберёшь, где произвол, а где радение о дисциплине. Думаю, что в каких-то аспектах службы эта самая пресловутая годковщина даже необходима. Вот приходит служить на флот молодёжь с гражданки. Многие индивидуумы полны самомнения, эгоизма, а порой и элементарной лени (это, естественно, не ко всем относится). Выходит, что иногда без жёстких внушений и наказаний некоторым людям, пришедшим с гражданки, прописные флотские истины и понятия просто не дойдут до ума и сердца. И, если это происходит без перегибов и унижений человеческого достоинства, то всё идёт только на благо Отечеству.
Возьмём, к примеру, подводную лодку Б-213 (произносится: Буки – Двести тринадцать) из состава девятнадцатой бригады, о которой я в основном рассказываю в повестях (а также о службе на подлодке Б-397). Её экипаж, на взгляд стороннего наблюдателя, долгое время являлся эталоном воинского порядка и дисциплины. Старослужащие моряки, отслужившие на флоте два и два с половиной года (в советских ВМС их называли «подгодками» и «годками») этой команды постоянно старались держать более молодые призывы в ежовых рукавицах, но без перегибов. Однако, когда подлодка перестаёт выходить в море, то и морская служба переходит в некую «береговую фазу». И, чтобы молодёжь подлодки не расслаблялась, «власть предержащие» порой начинают использовать своё более высокое положение просто ради подавления чужой воли. Что и стало происходить на Б-213. Призыв командира отделения мотористов Вениамина Шунтова постепенно потерял ощущение реальности. Даже став «дембельским», этот призыв продолжал свои «годковские замашки», которые шли вразрез с традициями флота. Но за эти замашки дембеля Б-213, в конце концов, и поплатились бунтом матросов многочисленного призыва, которые были на год их моложе и с кем матрос Алик-Бенгалик (более молодого призыва) за полгода службы на подлодке крепко подружился. А потом обстоятельства сложились так, что он и сам поднял «Бунт одиночки на подводном корабле». Но обо всём этом далее подробно рассказывается в этой повести.
Только, друзья, читая книгу, имейте в виду, что образы её персонажей подаются исходя из восприятия главного героя, тогда ещё молодого матроса, который, чего греха таить, долгое время был злостным нарушителем воинской дисциплины. В последующих повестях будет видно, что, по мере прохождения службы, он своё отношения поменял – как ко многим действующим лицам этих Историй, так и в целом к самой службе на флоте.
Ну что ж, уважаемые читатели, с прологом к Истории пора заканчивать и уже переходить непосредственно к повествованию. И, для начала, мы с вами окажемся в расположении четвёртой бригады подводных лодок (в дальнейшем – ПЛ), что базировалась на берегах бухты Золотой Рог портового города Владивостока, истинной жемчужины Приморья и всего Дальнего Востока России.
Глава 1. «Чёрный мичман» и «Поросячий глаз»
Усталая команда большой дизель-электрической торпедной подводной лодки Б-213 (лодка «чёрная дыра» советского 641 проекта, по классификации НАТО – "Фокстрот") мирно спит в кубрике, предоставленном в её распоряжение командованием четвёртой бригады. Дело в том, что базовый кубрик этой лодки стоит на берегу бухты Малый Улисс, в расположении девятнадцатой бригады ПЛ, а это довольно далеко от подлодки, ремонтирующейся в заводе.
А кубрик, где почивает команда, находится в расположении четвёртой бригады подводных лодок класса «С», на втором этаже одного из зданий старинной постройки, куда полгода назад Алика и четырёх его новых товарищей, тогда только что окончивших Учебку Отряда Подводного Плавания, привёл старшина команды РТС Б-213 мичман Белов.
Итак, к началу данной Истории её главный герой отслужил на Тихоокеанском флоте уже около года – полгода службы в Учебном Отряде плюс полгода на подлодке. Время службы Учебки ушло навсегда, оставшись лишь в памяти матроса Алика-Бенгалика. Воспоминания об Учебке несли с собой чаще положительные эмоции, чем отрицательные. Там, среди курсантов-метристов, у него было много верных друзей; у начальства он был на хорошем счету, всё у него по службе складывалось неплохо. Однако вторые полгода службы, уже на действующем флоте, оказались тяжёлыми. Надо признать, что Алик угодил на Б-213 по собственной инициативе, легкомысленно поверив рассказу своего сослуживца по учебной роте Сергея Ариста о некой «легендарной» подлодке, которой предстояло в скором времени романтичное дальнее плавание по Южным морям.
Как вы, уважаемые читатели, догадались, Арист вёл речь о той самой Б-213. Однако он перепутал по времени одно важное обстоятельство: эта лодка не могла в скором времени пойти в такой поход, так как совсем недавно из него возвратилась. В настоящее время ей уже требовались не походы по морям и океанам, а капитальный ремонт в заводе. Эта путаница негативно сказалась на судьбе романтика Бенгалика. Оставшись на плацу Учебки последним из курсантов своей роты, он вдруг услыхал насмешки товарищей по Учебному Отряду из других рот, отпускаемые в адрес мичмана с Двести тринадцатой подлодки, сновавшего между курсантами и тайком набиравшего «рекрутов» на свою Ело Субмарин (ремонтирующаяся лодка была жёлтого цвета). Молодой метрист тогда преградил путь этой «личности» и с энергией, достойной лучшего применения, напросился в воинскую часть, которую эта «личность» представляла.
Нет, тут нет опечатки. Этот мичман для нашего героя действительно являлся противоречивой личностью: во-первых, он скрыл от Алика истинное положение «лодочных» дел; во-вторых, наш романтик тогда не знал, что матросы Б-213 дали этому человеку прозвище "Чёрный мичман", как приносящему беды любому, кто с ним хоть каким-то образом контактировал. Вот и на Бенгалика сразу же, буквально в первые дни и ночи службы на Б-213, беды посыпались как из рога изобилия. И если у других молодых матросов служба состояла из чередования светлых и тёмных полос, совсем как на их тельняшках, то Бенгалика как будто нарядили в чёрный танкистский комбинезон. Видно, чем-то досадил он тайным силам, которые временами подспудно правили «флотским балом»! Никто до конца не знает, был ли в действительности Чёрный мичман (по фамилии Белов) апологетом этих сил, но он оказался старшиной команды РТС Б-213, то есть одним из начальников радиометриста с позывным Бенгалик, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Кроме того, командир отделения метристов, старшина первой статьи Антон Шахов (Шах) имел в команде непримиримого врага в лице моряка своего же призыва – командира отделения мотористов Вениамина Шунтова. Главными «человеческими» особенностями этого Вени Шунтова были тучность (похоже, хорошо отъелся в дальнем плавании!), невероятная злопамятность, маленькие злобные глазки невразумительного цвета и тёмно-рыжий цвет волос. Сочетание цветов и габаритов просто ужасающее! И вот, не имея реальных возможностей причинять зло своему годку Шахову, комод мотористов задумал по полной программе отыграться на его молодом подчинённом. Причём делал это с поистине кабаньей свирепостью и упорством, за что, да и за многое другое, получил от молодого метриста меткое прозвище: Поросячий Глаз. Ну а какое ещё погоняло, скажите, могло быть достойным такой откровенно недостойной личности? Если бы Бенгалик назвал эту личность, к примеру, Соколиным Глазом, то над таким «позывным» стали бы угорать даже мокрые куры, а не одни только грязные свиньи. Да и старина Фенимор Купер в гробу точно бы перевернулся. Или восстал бы из него во всей своей пугающей красе.
Глава 2. Ночной подневольный труд
В ту памятную ночь – а это была ночь с пятницы на субботу 26 апреля – молодой метрист Б-213 по прихоти всё того же Шунтова трудился на ночных работах в кубрике команды, а говоря точнее, в его клоачном отделении, на флотском языке называемом гальюном. Правда, если говорить о самом труде, то это благородное слово здесь неуместно. Кроме всего прочего, этот «труд» в исполнении нарядчиков больше походил на саботаж, чем на самого себя. Уже пробило двенадцать часов ночи, но ни сам Алик, ни его товарищи по несчастью – матрос-моторист Виктор Нечаев (позывной Чифир), отслуживший на флоте столько же, сколько и Бенгалик, и электрик подлодки, старший матрос Александр Зоров (позывной Зорро), который был старше их обоих на полгода, пока что пальцем о палец не ударили. Здесь, чтобы дать этим ребятам моментальную всеобъемлющую характеристику, сразу скажем, что моторист Витёк Нечаев был детиной богатырского телосложения с постоянно невозмутимо-насмешливым выражением в голубых глазах, а кареглазый электрик Санёк Зоров внешностью походил на испанского актёра Антонио Бандераса в его молодые годы.
И вот таких-то замечательных русских ребят кое-кто пытался загнобить на подводном флоте! Однако у него (или у них) это пока не очень получалось. Нашла, как говорится, коса на твёрдые камни. Нарядчики перед ночным трудом между собой договорились: пусть годки им хоть все ночи напролёт спать не дают, пусть даже бьют, если, конечно, осмелятся, пусть хоть на дыбе пытают, но они свою флотскую гордость и человеческое достоинство этой «работой» унижать не намерены. И этот договор, невзирая на угрозы Шунтова и других старослужащих моряков, соблюдали стойко. Кстати, Шунтов и его призыв в описываемое нами время по флотским понятиям уже являлись не годками, а дембелями – и подобные замашки им были не к лицу.
Но в настоящий эпизод времени все годки и дембеля уже давно дрыхли в береговом кубрике без задних ног, а в гальюн, уже в который раз, зашёл дежурный по команде, тоже годок, старшина второй статьи Махмуд Баркаев и, оглядев злыми чёрными глазами всю непокорную троицу, вопросительно прохрипел:
– Значит, так ничего и не делали, лентяи?
Нарядчики сумрачно молчали. А что можно ответить на такое идиотское обвинение в лени?
– А как на этот ваш саботаж завтра посмотрят Шунт со строевым Малютой – это вы подумали? – задал новый вопрос Баркаев.
– Действительно, как они смотреть будут? Увидев в унитазах искажённые отражения своих лиц, чего доброго, присесть на них побрезгуют! – дерзко ответил Зорро.
– И всё своё унесут с собой, – добавил Чифир.
– Не оставив ни грамма своей истинной сущности, – поставил жирную точку в этой «дискуссии» Бенгалик.
В воздухе повисла напряжённая пауза. Баркаев, набычившись, грозно смотрел на совсем оборзевших шутников, но потом, видя их отчаянную непримиримость, сокрушённо покачал головой – нарядчики, гордо игнорируя распоряжение старослужащих, этим самым унижали и его самолюбие годка военного флота. Их надо было хоть как-то заставить работать. Жёсткостью эту троицу взять пока что не удалось. Немного поразмыслив, Баркаев решил «сменить кнут на пряник»:
– Ребята, почистите хотя бы одно очко и можете ложиться спать, а я завтра доложу, что вы трудились как надо.
– Всего только одно? – почему-то решил уточнить Зорро и пошутил: – Да на троих? Так это же просто кайф!
– Да! – обрадовался его словам дежурный по команде, не уловив в них иронического оттенка. – Видите, как я хорошо к вам отношусь? А иначе вы очень разозлите два старших призыва – ни сегодня, ни в последующие ночи спать так и не ляжете. Это я вам гарантирую.
Тут Бенгалику захотелось сделать ещё какое-нибудь язвительное замечание, как вдруг послышался миролюбивый голос Чифира:
– Спасибо, Махмуд, за заботу. Мы подумаем, всё обсудим между собой и, возможно, поступим так, как ты сейчас посоветовал.
Зорро и Бенгалик с удивлением воззрились на «оппортуниста», а Баркаев с удовлетворением кивнул головой:
– Вот и ладненько! Через пару часиков я вашу работу проверю, и тогда вы сможете спокойно пойти спать.
Дежурный с довольным видом удалился в кубрик, а Зорро и Бенгалик, проводив его взглядами, повернулись к «уклонисту».
– Ты что, решил пойти на попятную? – насмешливо спросил Зорро. – Баю-баюшки захотелось?
Лицо «уклониста» обратилось к товарищам по «социалистическому труду». На нём блуждала хитрая ухмылка.
– В какую ещё постельку? Сейчас Баркай успокоится, спать завалится, контролировать нас уже не будет. Что-то я от всех этих работ оголодал до невозможности, живот сводит судорогой! Братцы, а вам не хочется перекусить? Слегка, как бы говоря, поужинать?
Метрист прислушался к своим ощущениям. Есть действительно очень хотелось и почему-то даже сильнее, чем спать. Возможно, горемыки, понимая, что лечь в постель им всё равно не дадут, каким-то образом научились подавлять желание заснуть, а вот голод был чем угодно, но только не доброй тётушкой.
– Перекусить? – переспросил Зорро. – У тебя в тумбочке завалялась горбушка хлеба? Или посылку получил из дома?
– Ни то, и ни другое, – отрицательно мотнул головой Чифир, – я предлагаю сходить на Тюху. За какой-нибудь час успеем смотаться туда и обратно. Может, нам повезёт, и удастся разжиться свежеиспечёнными пряниками или батонами.
– Я – за, – поддержал Бенгалик это неожиданное предложение, – я сходил бы на Тюху даже не ради пряников – так всё здесь осточертело! – Он взглянул на Зорро. – Саша, ты как-то говорил, что с Тюхи пару раз выносил пряники. Ну что ж, показывай теперь и нам путь к свежей выпечке!
– Тогда всё получалось как-то само собой. А сейчас уже обстоятельства не те, – подумав, привел Зорро осторожный аргумент. – И вообще, братцы, это легче сказать, чем сделать. По территории бригады в последнее время стали круглосуточно ходить патрули – влипнуть можем в два счёта. А за Тюху ещё и губа корячится. Это вы знаете?
Гауптвахты Александр не боялся. Как выяснится позже, ему по некоторым причинам был не по душе сам процесс этой новоявленной «продразверстки».
– Знаем, – ответил Чифир, – но как всё это объяснить моему голодному желудку?
– А мне всё едино – что губа, что родимая команда! – усмехнулся Бенгалик. – Редька, братцы, не слаще горького хрена. А порой мне кажется, что любая гауптвахта – это санаторий по сравнению с нашими трюмами и гальюнами!
Зорро задумался, пребывая в нерешительности. Потом, смущённо откашлявшись, предложил друзьям другой вариант:
– Ребята, может, сходите одни. А вдруг Махмуд или кто-нибудь из годков проснётся, а из нас тут вообще никого не окажется. А я его как-нибудь смогу заболтать…
– Ты путь на Тюху знаешь, не мы, – перебил его Виктор Нечаев, – зря только рисковать будем.
– А чего там знать-то? – неуверенным голосом возразил Зорро. – Мимо Тюхи ходили много раз, теперь пойдёте прямо на неё. Не доходя где-то ста пятидесяти метров до контрольно-пропускного пункта, сворачиваете к забору…
– Послушай, Саша, – Бенгалик положил руку на плечо Зорова, – пойдём туда, не зная куда, возьмём то, не зная что… Может, зря тебя прозвали Зорро? Тот неуловимый герой не был таким нерешительным. Давай-ка мы сошьём тебе чёрную маску – помогает от страхов и робости!
– Да и вообще, чего ты боишься, пойдя с нами в самоход? – снова подал голос Чифир. – Потерять в гальюне эту славную работёнку?
– Ну, ладно, – грустно вздохнул «наследник неуловимого героя», – была – не была, пошли на Тюху.
Зорро просто понял, что от него не отстанут, и ему ничего не остаётся, как согласиться на эту авантюру. Он взглянул на друзей:
– Братцы, надо каждому сделать или бумажный кулёк, или взять с собой кусок материи – для добычи.
Вот таким образом наши герои, нарядчики-горемыки, и пошли на это дело: один – от непреодолимого чувства голода, другой – из любви к разного рода приключениям, а третий – под нажимом друзей, и все трое – просто-напросто от несладкой жизни.
Глава 3. Вылазка на Тюху. Первый блин – кирпичом
Действительно, жизнь молодых матросов на лодке сладкой не назовёшь – и в прямом, и в переносном смысле. Что касается прямого смысла, то тут речь может идти только о пище. Нельзя сказать, что на подводном флоте в те времена неважно обстояли дела с питанием личного состава. Если лодка надолго уходит в море, экипаж тут же начинают откармливать как на убой. Но если субмарина надолго ставилась «на прикол», то матросский паёк значительным образом урезался.
Однако любые тяготы и лишения военной службы нужно переносить, как говорят воинские уставы, стойко, без единой скупой мужской слезинки на воинственном лице. Но представьте только себе, что происходит, если кому-то по какой-то причине приходится вкалывать от зари до зари. Ведь как любил повторяться старший лейтенант Юрий Владимирович Петраковский (позывной Босс), в будущем легендарный старпом Б-213: «Подводный корабль – это вам не курорт и не санаторий». А непосредственно сладкую пищу моряки в небольших количествах получали лишь к завтраку. В будние дни в столовой бригады на каждого матроса подводного корабля выдавалась кружка горячего чая с несколькими кусочками сахара-рафинада, а прикуской к чаю была четвертинка от батона (кирпича) белого хлеба, на которую можно было намазать или положить сверху небольшой кусочек масла, добавив к нему две чайные ложки сгущённого молока. Как этот бутерброд на флоте называют в настоящее время, того не ведаем, а в описываемые нами времена это сложное сооружение в матросской среде называлось простым словом: «тюха».
Однако, как читатели могли заметить, бутербродная тюха начинается с маленькой буквы, а герои повести речь вели о другой – той, что начиналась с заглавной буквы. Таким ёмким словом они называли предприятие по изготовлению хлебобулочных изделий, расположенное по соседству с базой четвёртой бригады подводных лодок, совсем недалеко от берега бухты Золотой Рог. Оттуда постоянно ветром доносило пряные запахи, будоражившие обоняние и умы матросов, особенно когда они чувствовали себя голодными или просто мечтали о разнообразии своего нехитрого меню.